Помни, что смертен

      POV Хёнвон       Он отвечает, как-то жадно, тонет в моём поцелуе, как я тону в его глазах, а потом будто просыпается — отталкивает меня: — Стой, перестань, — кричит он мне на ухо, а я пытаюсь удержать его, повиснув на шее. — Ты не гей, тебе это развлечение. Я не хочу быть тем, кто воспользуется моментом.       Его слова отрезвляют, но только сознание, не тело, не психику. Отпускаю его, прислоняюсь к стене. Передо мной образ Чжухи, наш последний поцелуй. Я никого не целовал после её смерти. Меня ни к кому не тянуло. Мы же всё-таки продолжали жить вместе всё это время. Тошнота, но больше от самого себя, чем от алкоголя. — Эй, ты что, плачешь? — проводит нежно пальцами по щекам, — пойдем на воздух, тебе станет легче.       Я послушно следую за ним сквозь толпу, он крепко держит меня за руку, а я… мне ужасно стыдно перед ней, чувствую, что это измена. И перед Вонхо, потому что я — пьяный идиот и поступил неправильно.

***

— Хёнвон, я всё знаю о тебе, — после этих слов смотрю на него ошарашенно, сидя на лавке, а собеседник стоит и смотрит сверху вниз на меня, понимает, что необходимо объяснить. — Я про то, что ты — сирота. Тебе, наверное, тяжело это пережить. Мои родители тоже погибли несколько лет назад, если тебе нужно поговорить, ты можешь рассказать все мне, я — хороший слушатель. Ты от этого напиваешься? Чтобы заткнуть боль?       Думал, он скажет, что знает, что я вижу будущее, потому будто выпал из времени и пространства от его заявления, зато слёзы перестали литься. От чего я напиваюсь? Боль? — От ненависти к себе.       Тишина. — И нет, я не хочу обсуждать с тобой свои проблемы, точнее, у меня их нет. У меня всё хорошо. — Да, я вижу. — Перед тем как уйти, я хочу узнать — как так получилось, что за сутки мы встретились три раза? Тебя подослали мои родственники? — Так у тебя всё-таки есть родные? — Не переводи тему. Если не они, то как? Откуда ты знаешь, где я? — Случайность. — Их не бывает.       И неважно, что несколько часов назад в подобной ситуации я назвал наши с ним встречи «совпадением». «Я знаю о случайностях больше кого бы то ни было», — думаю, но не озвучиваю. — Бывают. Я увидел тебя в клубе вчера случайно. На остановке тоже случайно, я люблю те бельгийские вафли. — Это мои любимые вафли, но как тогда я тебя там раньше не видел? — складываю руки на груди. — Ты сторожишь вафли сутками? — приподнимает бровь, а мне страшно не успеть отвести взгляд. Глаза застывают на пространстве черной футболки. — Нет. Я их ем, — словно отрезаю кусочек того самого упомянутого лакомства. — Сутками? — кажется, он смеётся надо мной. — Ну, почти, — стараюсь свети разговор на нет, уже жалея о том, что сам же и начал выяснять. — Окей. Так вот, а сегодня сюда меня позвал друг. Мол открытие, должно быть весело. На открытиях всегда веселее, чем потом. Такие дела, Хёнвон. Всё это — случайности.       Почему-то я всегда вздрагиваю, когда он произносит моё имя. — Я правда не верю в подобное. Ещё никогда такие вещи не были случайными. Я пойду, — встаю, шатаюсь. — А, и так как ты знаешь, где я живу, скажу сразу: никогда не входи в дом. Это не угроза. — Смотрю на него и не могу понять, чему он улыбается. — Что? — Я, непонятно почему, смущаюсь. — Ты допускаешь, что буду бегать за тобой или что? — Не знаю тебя и что от тебя ожидать. Но даже если я упаду тут, оставь на пороге, не входи. Я серьёзно. — Я вызову скорую. — Не люблю больницы, — вздыхаю тяжело. — Никто их не любит. Но я — медик, и лучшего решения с твоим истощением не вижу. — Никакое не истощение, я хорошо питаюсь, — возражаю, понимая, что сегодня только пил. И вчера вроде тоже… — Ты — то ещё горе, — теперь вздыхает собеседник.       «Ты даже не представляешь, насколько ты прав», — и я смотрю в глаза намеренно. Больница. — Хёнвон, ты очнулся. — Спасибо, что не домой. — Блин, не хочу в больницу, — уже шепчу я, и мир меркнет.

***

      Открываю глаза, приёмка, где всегда яркие лампы, даже ночью. Опять кушетка, капельница и, кажется, руки стали ещё бледнее. — Хёнвон, ты очнулся, — я оглядываюсь. Не любое будущее можно изменить. — Спасибо, что не домой, — улыбаюсь я. — Рад, что очнулся. Ешь побольше и выспись хорошо. Счастливо оставаться, — я разочарованно смотрю на него, но не в глаза. — Пока.       Он уходит. Я остаюсь. И почему так грустно? Будто я что-то упустил… Я упустил. Хочу посмотреть всё наше будущее. Хочу понять, кто он, какого хрена оказывается рядом и почему он убьёт меня.       Я всё ещё пьян. Меня шатает, но вырвав катетер, иду на выход. Ночь. На улице темень, после светлой больницы вообще кажется, что ослеп. Верчусь на месте, но нигде его не вижу. Прошла же всего минута. Он бежал что ли? — Ты что тут делаешь? Иди обратно. Какого хрена босиком?! Ты вообще уже мозги растерял?       Стою виноватый. Как перед отцом три года назад, зимой, с босыми ногами на снегу, без страха, лишь бы остановить, лишь бы не дать уйти на погибель. И снова слёзы. Обычно я не плачу. Дома не плачу. Ведь там они со мной.       А он не знает, что делать, и боится дотронуться. — Черт, да ты проблемнее, чем кажешься, — тяжело выпускает воздух из легких. — Сейчас принесу твою обувь. Жди здесь.       Он прибегает через пару минут с моими ботинками и пакетом с лекарствами. Я забыл, каково это — когда о тебе заботятся. Наверное, именно поэтому трудно отпустить его. — Вонхо. — М? — он надевает мне второй кед, сидя в ногах. — Спасибо. — А я думал, ты не особо благодарный богатенький мажор, — усмехается, однако заметно, что парень рад — его старания и беготня вокруг меня отмечены. — Так и есть. — Не верю тебе. Не верю. И всё. — Скажи мне, Вонхо, — сидит на корточках и смотрит в лицо ожидающе. — Ты бы смог убить человека?