Полузабытые ноты

      Взгляд женщины напротив — умоляющий. Она, кажется, тянется взять за руку, но передумывает. Просто спрашивает — и голос её срывается в полушёпот:       — Илэйни… ты совсем меня не помнишь?       Её почти хочется прижать к себе и гладить по волосам, утешая.       Она никогда раньше не видела слёзы в этих глазах. Эта почти-уверенность прямо противоречит точному знанию: эта женщина ей незнакома.       «Она — угроза», — шепчет голос. Знакомый голос, надёжный, ему она может доверять — только ему она и может доверять. Он помог ей выйти из Гавани, он спас её, он никогда, никогда её не подведёт. Он — единственная тоненькая нить надежды, благодаря которой она не сошла с ума окончательно.       Он сказал так, и причин не верить нет.       «Она опасна хотя бы потому, что так похожа на тебя. Всмотрись. Да, это неточная реплика твоего лица, но даже дэйдра зачастую небезупречны… Сможешь ли ты довериться ей, зная, что в любой момент она может сбросить шкуру, как змея, и укусить тебя в спину?»       И голос, конечно же, прав.       Ей бы разоблачить обманщицу, поразить в самое сердце прямо здесь — всё равно она никогда не умрёт до конца — но, в конце концов, они в людной таверне, и нет смысла беспокоить горожан.       Однажды она встретится с ней лицом к лицу. Когда наберётся сил и будет уверена, что сможет выйти из этой битвы победительницей.       А пока…       — Я не знаю вас, — говорит она, — и поэтому мне нечего помнить.       Под одобрительный шепоток в ушах она разворачивается, гордо подняв голову, и уходит.       В конце концов, что за глупое имя — Илэйни? Илэйн — ещё куда ни шло… Может быть, с ним она когда-нибудь свыкнется.       Другого у неё всё равно нет.       Голос с ней не всегда, но когда он есть — он учит её, больше, чем она могла мечтать.       Как стрелять из лука. Как сливаться с тенями и атаковать из них, не давая заметить себя раньше времени. Как подкрасться к ничего не подозревающей жертве и забрать её жизнь одним-двумя ударами кинжала. Как наточить кинжал так, чтобы одного удара — одного разреза — было достаточно.       Как можно использовать мёртвые тела. «Помимо Мясного мандата?» — спрашивает она, сама толком не понимая, откуда ей знакомо это название. Голос вздыхает нетерпеливо и, как ей кажется, раздражённо. «Это лишняя информация, не забивай себе голову», — говорит он. И он прав, ведь все знания, что даёт он, куда полезнее…       (…Мясного мандата. Зелёного пакта — зелень, зелень, Зелень кругом. Здания из дерева и камня, палящее солнце, золото кожи, звуки лютни, чей-то смех и всё-таки знакомые тёмно-зелёные глаза…)       Голос говорит: её голова полна иллюзий, призраков того, чего не было. Альтмеров она видела уже после того, как выбралась. Глаза — её собственные, что глядят на неё из отражения в воде. Что до остального… Она старательно забывает всё, что не может объяснить. Потому что, если слишком погружаться, потом так ноет в висках и затылке, и голос злится, потому что она не понимает ни слова из его уроков…       Его злить нельзя. Если он однажды решит, что она недостойна, и уйдёт совсем, — у неё не останется больше ничего. Только сизый туман, из которого выплывают непрошеные образы, что так мучают, мучают, мучают её.       Следовать приказам — просто и совсем не больно. А за успех её награждают лёгкостью и пустотой в голове, — часами, когда туман отступает.       Для этого, говорит голос, она была рождена.       Она, конечно, соглашается.       Имя, в отличие от прочего, не выходит из головы, как она ни старается.       Впрочем, имя — это не так уж и плохо. Оно есть у тех, кто приходит иногда поговорить с ней от имени голоса. У тех, кто продаёт ей еду. Да что уж там, даже у тех, кого она убивает.       Она оставляет его себе.       — У тебя дыра в груди, — говорит колдунья, которую она допрашивает. — Черви разъедают её, а не заполняют… берегись, девочка, берегись.       Она говорит себе: эта женщина стара и выжила из ума, не знает, что несёт. Она выбрасывает это из головы — и заставляет её заговорить — и убивает потом, хотя на этот счёт не было конкретных инструкций. По крайней мере, она милосердна и не заставляет ни одну свою жертву мучиться долго.       Страшное наступает позже. Когда она остаётся одна, когда рассеивается подаренная лёгкость, когда клубы тумана надвигаются так яростно и быстро, как никогда раньше.       (Доски, камень, зелень, Зелень, золото… Точёный носик и острые скулы, улыбка, что сияет ярче самого солнца. Шрам под левым глазом, так похожим на её собственный, морщинка между бровями, стальной кокон доспехов. Светло-серый жемчуг взгляда, нежные объятия, ласковые руки…)       Где же голос, думает она, отчаянно цепляясь за остатки здравости, где же тот, что всегда спасает и защищает её, укрывает от болезненного, непрошеного, чужого…       Голос не приходит.       Стоит ли удивляться, если в последнее время он звучит всё реже — и каждый раз будто чем-то обеспокоен, но ни за что, никогда не говорит, чем?       Она просит его, умоляет, встаёт на колени мысленно: «Позволь мне помочь. Не оставляй меня одну». В ответ — резкая отповедь о том, что она забывает своё место, и он, конечно же, снова прав, ему ведь виднее, что и как ей можно делать, именно он ведь научил её всему, что она умеет, он знает её лучше всего, а она — решила, что имеет право просить чего-то ещё, неблагодарная маленькая дрянь…       Потом он умолкает на несколько минут, но она всё ещё чувствует его присутствие. Она ждёт.       «Теперь слушай меня внимательно, — говорит он наконец. — Рано или поздно женщина, что носит твою кожу, придёт за тобой. Убей её, и станешь свободна».       От голоса приносят новый кинжал, сияющий рунами зачарования. Приложенная записка красивым почерком гласит: «На всякий случай».       А потом он не говорит больше ничего.       Морок приходит к ней почти каждую ночь, перед тем как ей удаётся уснуть. Спасти её больше некому, и каждое видение врезается в память, будто его выжигают.       Хуже всего становится, когда приходят голоса.       Густой, как расплавленный металл. Мягкий, нежный, что твой шёлк. Певучий и золотой, сияющий почему-то даже в ушах.       Они остаются, даже когда картинки исчезают наутро.       Его нет.       Его нет, а они есть. Они мучают её, пытают, не дают дышать, не дают думать.       Голоса зовут, зовут, тянут к себе. Лишают воли, сковывают, как нереиды льдом. Моргнёшь — и ты в плену…       Без голоса она слаба. Сдаётся.       На глаза опускается темнота.       Когда она приходит в себя, по её правой руке течёт кровь, а у ног — лужица лечебного зелья.       Она старательно выбирает из ладони осколки и до дна осушает последний оставшийся флакон. Сейчас этого недостаточно, но, может быть, вскоре она сможет снова охотиться.       Об этом, понимает она, именно об этом предупреждал её голос, когда говорил, что эти иллюзии опасны.       Однажды она решается подумать страшное: ведь если у неё нет никакого прошлого, кроме этих картинок, значит ли это, что?..       Она, конечно, не допускает этого всерьёз, но голос всегда реагирует, когда она размышляет не о том, о чём следует. Ей так его не хватает, что она будет рада даже наказанию…       Его нет.       Она выживает одна.       Чтобы выжить, нужно убивать.       Однажды, уже прицелившись, она понимает, что не может выстрелить.       Неужели та женщина убила его — и поэтому придёт за ней теперь?       Она ведь даже не сможет защититься.       Она слишком лёгкая жертва. Голос так старался научить её всему, что нужно, — и вот во что она так быстро и легко превратилась.       Размазня. Тряпка.       Илэйн.       Она впервые примеряет на себя имя всерьёз, смотрит со стороны, словно выбирая оружие. Имена есть даже у тех, кого она убивала. Так, может быть, ей и вправду можно?..       Она ждёт, что голос появится, чтобы возразить, чтобы заместить бесконечный гул мыслей — покоем.       Но его нет.       Золотые локоны и рукотворная метель в тонких пальцах.       Кровь и клочки шерсти на наплечнике, убитый зверь у ног.       Почти седые уже волосы. Аппетитный запах жаркого.       Под пальцами сразу несколько тетив — но это не тетива, это струны, и они поют…       Илэйн открывает глаза, как раз когда женщина с её лицом сносит дверь с петель. Выдыхает:       — Я так долго тебя искала!..       В голосе почему-то облегчение вместо угрозы.       Кинжал «на всякий случай» лежит прямо под соломенной подстилкой, руку только протянуть. Илэйн не шевелится. В конце концов, в лучшем случае её убьют — и тогда пытка прекратится.       Женщина отбрасывает оружие. В этом жесте — что-то неуловимо знакомое, что Илэйн узнаёт не глазами, но нутром.       — Я знаю, что ты меня не помнишь, — говорит она. — Но я не могла не попытаться… пришлось, конечно, начать с Нирна, но я должна была спасти тебя.       Из второй части Илэйн не понимает ровным счётом ничего и потому пропускает её мимо ушей. Сосредотачивается на другом: может быть, та женщина и была дэйдра, но эта — точно нет. Они могут подделать многое, очень многое, — кроме выражения глаз.       В тех, что смотрят сейчас на неё, целый вихрь эмоций. Больше, чем она готова воспринять; чем она заслуживает.       Илэйн медленно садится. Слова не идут на язык. Она не помнит, когда вообще в последний раз открывала рот, чтобы заговорить.       Но голос спас её не для того, чтобы она сдалась в первой же неожиданной ситуации. И она всё же пробует:       — Меня зовут Илэйн. Я не знаю вас сейчас, но, мне кажется, знала когда-то.       Женщина напротив хмурится всего с секунду — так быстро берёт себя в руки, что, может быть, и показалось.       — Я Телавен. Я пришла забрать тебя. Иди со мной.       Повелительная формула. Илэйн не может не подчиниться, не имеет права.       И она послушно встаёт. Следовать приказам просто и совсем не больно. В конце концов, в лучшем случае её убьют…       Но, может быть, есть и другой лучший случай.