Полузабытые ноты

      13.       К ней подходят на разрушенных улицах. Слова благодарности, слова восхищения, слова, слова, слова.       Они не значат ровным счётом ничего. Как и её новый титул — он лишь очередная фальшивая нота в какофонии жизни, среди которой уже не различить любимых песен, что когда-то тянулись за ней незримым шлейфом.       Это её правда, которую она носит в груди и тщательно запирает там каждое утро.       Илэйни, Защитница Сиродила, не думая променяла бы весь этот скампов Сиродил на живую сестру.       12.       На руках Илэйни — кровь, которую не разглядеть.       Голос разума шепчет: не кровь. Не кровь — всего лишь каменная крошка.       «Нет же, — отвечает она, — нет, как же ты не видишь…»       Она растерянно гладит ещё тёплую статую дракона — кончиками пальцев, едва касаясь, словно боясь навредить. Хотя сейчас… что она может изменить сейчас?       Эта Империя безголова и мертва, пуста, как выеденное яйцо; но Мартин — Мартин успел стать символом надежды. Знаком, что, быть может, её жизнь не кончилась, когда она осталась одна.       Она падает на колени и позволяет слезам наконец пролиться.       11.       Дорога до Имперского города дышит тихой невесомой надеждой.       Они делят её на троих: Мартин; Джоффри; их верная тень. Шрамы от ожогов почти не мешали ей уже в Каморановом не-Раю, а сейчас не болят и вовсе. Целитель графини Карвейн, кажется, сотворил чудо.       Вот только есть фальшь, которую ему не выправить. Он не заставит открытую рваную рану в груди — единственную, что не поддаётся лечебным зельям, — срастись, пусть даже кривым уродливым шрамом.       Империя, которую они спасают, будет невозможно, невыносимо пуста. Даже если она найдёт давно потерянную лютню и возьмёт её в руки, инструмент не запоёт.       Без сестры её душа не способна петь.       7.       Счёт в Великих Вратах пойдёт чуть ли не на минуты, говорит Мартин.       То, о чём он молчит, она слышит тоже: «Дело дрянь. Сунуться в такое пекло можешь только ты и никто другой».       Она позволяет себе на минуту предположить, что он понимает. Видит, как пустота в её душе нарывается и гноит. Знает, что это наверняка и есть причина, по которой Обливион до сих пор не пожрал её, как остальных.       Это, конечно, глупости. Но Мартин делает лучшее, что может в этот момент, — называет её по имени.       Она сможет. Конечно же, она сможет.       Илэйни, спасительница Брумы…       9.       Ей меняют повязки, вливают в рот зелье — и снова погружают в сон.       Говорить почти не разрешают, не рассказывают, насколько сильны на самом деле ожоги. В редкие минуты, когда она способна что-то чувствовать, она чувствует себя куклой.       Однажды заходит графиня, ещё пару раз — Джоффри. Говорят всё о том же: она героиня, она смогла, она спасла… За ней смотрит лучший целитель Брумы, уже через несколько дней она снова сможет держать меч.       Она не верит ни единому слову.       Оказывается, зря.       Собственное лицо — розоватое, испещрённое причудливой вязью шрамов на щеках, на висках, на лбу, — не принадлежит ни одной из сестёр.       Совсем новое. Третье.       8.       Великий камень раскалён. Жжётся почти невыносимо.       Она держит, держит из последних сил, потому что если выпустить сейчас, то всё пропало, всё зря. Башня рассыпается и вспыхивает огромными языками пламени, они лижут её, обнимают почти ласково, и крик её тонет в грохоте металла…       А потом она падает в снег рядом с изломанным краулером, и сил не остаётся даже кричать. Всё тело — сплошной сгусток боли, из него хочется вырваться, сбросить его, как скорлупу.       Она думает о самом важном: она справилась. Они не успели. Брума не сгорит, не останется горстью пепла под нёбом.       Она закрывает глаза и засыпает под музыку приближающихся знакомых голосов.       5.       Она с радостью глотает раскалённый воздух, вдыхает пепел. Она дома — здесь. У неё нет другого. Некуда идти больше, нет и не может быть ничего, кроме лязга металла о металл, кроме собственного клинка, снова и снова взрезающего чужую не-плоть.       Каждый раз на вершине башни она позволяет себе замереть на минуту. Хорошенько разглядеть тела поверженных дремор, запомнить: вот она, вот оставленный ею след, доказательство, что она ещё жива.       Сигильский камень дышит жаром, звенит тоненько — не мелодия, даже не близко, но, когда он почти сжат в кулаке, она, кажется, слышит…       Раньше — услышала бы.       Возвращаться в Тамриэль, гася эхо знакомой музыки, почти невыносимо.       10.       Когда-то, вечность назад, её жизнь состояла из смеха и звона металла. Клинки, кольчуга, струны лютни… Она была подмастерьем кузнеца, она была той, кто вечерами окрашивал трущобы музыкой, она была хорошей дочерью и заботливой сестрой.       Она надеялась вступить в ряды легионеров, что день и ночь защищают невинных… или объездить мир с лютней, зарабатывая на жизнь пением в тавернах?       Она была той, что с улыбкой хлопала по плечу, или той, что восхищённо смотрела снизу вверх?       Она была нерушимой каменной башней или тонким гибким плющом, что льнул и обнимал её?       Которая из двух? Телавен или Илэйни?       И есть ли разница, если теперь она — лишь продолжение клинка?       4.       Голос разума шепчет: если она будет думать совсем как Илэйни, она не выживет. Логика прослеживается, конечно, но как же от этого тошнит.       Горькая правда в том, что она совершенно не против. Смерти она не боится. Не так, как бравые солдаты в начищенных доспехах, у которых доблесть разве что из ушей не льётся, — а взаправду. Она ждёт её, готова упасть в её объятия в любой момент.       Почему-то именно это ощущение, тёмное, разрушающее её изнутри, делает её в глазах людей героем. Отвага, говорят они, самоотверженность, бесстрашие.       Пустоши Обливиона перекликаются с дырой в её душе слишком ощутимо, чтобы их — бояться.       Она принимает.       6.       Она не может смотреть на тех, кого собрала на защиту Брумы.       Они едва не пузырятся от гордости. Лица их светлы, взгляды полны серьёзной торжественности.       Она ходит между палаток, слушает, как они не боятся, как они с радостью сложат голову, как они на что угодно готовы ради Империи, ради благого, высокого и абстрактного настолько, что противно.       «Эта Империя, — хочет выть, плакать, кричать она, — убила мою сестру. Её закон осудил меня за справедливое воздаяние виновным. Она безголова и мертва, она прогнила насквозь, как вы можете верить в неё?»       Впрочем, думает она с горькой усмешкой, она ведь бесконечно верит в…       Нет.       Илэйни жива.       2.       На руках Телавен кровь, и именно её, не иначе, видел во сне старый Септим. На его долю выпало больше, чем положено, наверное, даже императору; посочувствовать бы, но Телавен пуста. Дать ему умереть быстро — самое милосердное, что она может для него сделать.       О той, кому не досталось и этой малости, думать ни за что нельзя. Не сейчас. Но когда Баурус, уже почти отпустив с ключом и амулетом, спрашивает в спину имя…       — Илэйни.       Это неправильно. Её больше нет. Но мир Телавен потускнел с гибелью сестры и никак не вернёт себе краски.       Илэйни ведь всего семнадцать.       Она должна жить дальше хотя бы так.       3.       На Илэ… нет, всё же Телавен, — больше крови, чем возможно отмыть, а запах гари, кажется, останется с ней навечно. Кватч тлеет, как тлела когда-то их родная трущоба. Правда, тогда Телавен была маленькой и бессильной, а теперь…       Сигильский камень лежит в ладони, напоминание о реальности, которую она не может принять. Кольчуга Савлиана висит на ней, и её надо будет уменьшить, если только Телавен вспомнит, как. Титул Героини Кватча режет ухо, как фальшивая мелодия.       Единственно правильная музыка умолкла навсегда, и единственное, что может сделать Телавен, — вобрать её в себя, дать звучать с каждым своим вздохом.       Илэйни, Героиня Кватча.       Да. Так верно.       1.       На руках Телавен — кровь.       Её собственная мешается с чужой. Спекается. Бьёт в нос, отдаёт горечью в нёбо.       Кровь этих ублюдков не стоит даже волоска с головы её сестры. Вот только её уже не вернуть, а страже — не объяснить, что это не преступление, а заслуженная казнь. Столица прощает только сливки общества, если прощает вообще.       Они убили Илэйни ради лютни. Расписного инструмента, подарка на день рождения. Ради сотни, не больше, септимов, которую даже успели пропить.       А Телавен, конечно, штраф за массовое убийство выплатить было нечем.       Дверь-решётка захлопывается за ней с лязгом. Со скрежетом запирается на замок.       Ну, здравствуй, правосудие Имперского города.