Тяжело представить /// hard to imagine

      Даня мотнул рукой, и, удивившись тому, что уже был час ночи, щелкнул зажигалкой, закуривая. На улице шел проливной дождь с сильным ветром. Толстовка очень быстро намокала от больших капель и холодила кожу. Затянувшись сигаретой, он закашлялся и закрыл рукой лицо, выдыхая дым через нос. Переборол себя, открыл глаза. Поднял голову, удивившись. Он видел серые расплывчатые пятна, что привели его в шок. Руки мелко затряслись и он вжался в скамейку, осматриваясь вокруг. Серый забор, серая едва отросшая трава. Опустив взгляд, Кашин рассматривал свои руки с сигаретой, наблюдая за тем, как они трясутся и мелко дрожат пальцы. Ухватился за толстовку и рассмотрел черную ткань с серыми рукавами. Посмотрел на ноги в кроссовках. На лице воссияла улыбка. Даже серые оттенки его уже радовали. Картинка пробирала до мурашек. Он — живой и видит.       Парень поднялся со скамейки и, повернув часы посмотрел сам на время. 1:34. Пошел обратно в дом, ведя рукой по каменной кладке, рассматривая окружающее пространство. Вошел внутрь, расстегнул кроссовки и сам, босиком пошел до холодильника, ни на что не опираясь. Открыл дверцу, просматривая бутылки с алкоголем. Взяв ром, он начал жадно его хлестать, опираясь спиной о тумбу. Значит эта фраза была не просто так озвучена. Надежда все-таки есть. Осталось понять кто это был. Явно не Лиза, потому что они любили друг друга больше жизни до какого-то момента, и он не мог потерять зрение, если бы она была его родной душой.       На глазах проступили слезы. Откашлявшись от не самого приятного привкуса, Даня поднялся наверх, рассматривая свои босые ноги, и, решив не говорить о своем открытии Мише, закрыл глаза и прошел в комнату, закрыв за собой дверь. Провел по привычке рукой по стене и остановился в центре комнаты, прислушиваясь к тишине. — Миша, ты даже когда дыхание задерживаешь, я все равно чувствую что ты тут. Слезай.       Он медленно дошел до рабочего стола и сел в кресло, стянув с головы капюшон. Совергон присел рядом с клавиатурой и провел рукой по рыжим мягким волосам, улыбаясь. Даня сидел и набирал текст, постоянно путаясь и ища кончиками пальцев отметины на клавишах. Спустя почти час полной тишины, просмотра новостной ленты и бесполезной траты времени, у рыжего появился вопрос, который он тут же озвучил, пока отправлял заказчику готовый минус: — У тебя девушка есть, Совергон? — У меня есть ты. А вообще была только одна, но ничего серьезного. — Он слез со стола и, встав по правую руку от сидящего, рассматривал полки, на которых было много интересных вещей, — Вообще не могу представить, что в моей жизни однажды появится кто-то, кого я приведу в родительский дом и скажу, что это будет моя жена.       Кашин слегка улыбнулся и подпер рукой голову, сняв наушники. Его маме было все равно что с ним происходило — она волновалась только за себя, и не уделяла ему внимания, даже когда он вернулся в Казань в девятнадцать лет, и озвучил ей что он ослеп. Видимо она ожидала этого, по этой причине никакого эффекта не произошло. Он потер переносицу, погрузившись в мысли, чем привлек внимание темноволосого: — Ну что ты? — А мне даже представить будет некому. Я был уверен, что Лиза останется со мной надолго, и, ближе к двадцати пяти, если бы не остыл, я бы решился ей сделать предложение. Даже если представить такую ситуацию, что будет такой человек, с которым я буду стоять в черном фраке, держа за дрожащую руку в каком-нибудь заебанном ЗАГСе, то поддержки я никакой не встречу. — Почему? Родителям совсем на тебя все равно?       Миша смотрел как изменилось его состояние. Он беспокойно мял в руках шнур от наушников, опустив голову. Кажется это была очень больная тема, о которой ему хотелось бы узнать. — Ты слышал мой минус и половину текста? Ну, которая: «Детские слёзы я нахаван будто ими; Все городские рюмочные знают моё имя; Я уйду из семьи и сменю я фамилию!; Блядство, разврат и наркотики, дилеры!; Меня искать не надо, ведь я без вести пропавший!; Сын давно звонит в морг… Где же дядя Кашин?; Позвоню спустя пару лет и скажу сыну: «Эй сын! Я не вместился в могилу!». — Он с таким трудом проговаривал эти строки, что Мише даже стало неловко, и он положил руку на его плечо, слегка поглаживая, — Я ведь не могу даже дописать ее. Это такая боль. — Даня закрыл рукой лицо, тяжело дыша, — У меня не самая лучшая семья была, отец бросил, матери было относительно поебать. Потом отец пропал очень надолго, я не слышал о нем лет с семи точно ничего. И матушка молчала, как бы я не спрашивал. Одним утром я просыпаюсь от маминого плача. Оказалось, этот хуй скопытился. Я ее не мог успокоить, у нее была истерика. — Кашин отодвинулся от стола и похлопал руками по ногам, приглашая Мишу сесть на свои ноги, и, после того как тот уселся, обнял его, — Я вижу как она плачет, как кричит от боли и понимаю — мне поебать. — Ебать… Как так получилось? Неужели совсем никакого сожаления? — Я его презирал за то, что он нас кинул. Я его ненавидел каждой клеткой своей души, потому что он доставил матушке столько боли и даже ни разу не извинился. А сейчас, — его рыжая голова уткнулась в теплый бок Миши, что слегка поглаживал его по сгорбленной спине, — я понимаю, — он сделал еще одну паузу, — что я сам такой же. Я точно так же могу проебаться в запое на неделю, очнуться в другом городе. Что своими выходками очень часто делал маме больно, когда будучи четырнадцатилетним дауном сбегал. Мне хотелось свободы. Чего-то иного. Я хочу лучше для себя, и не думаю о том, что где-то в Казани сейчас что-то может пойти не так с мамой. Я понимаю, — он выдохнул, — каким чудовищем могу стать. И поэтому, кстати, я боюсь влезать в брак. Видя пример родителей, я лучше под Сапсан спрыгну, или камнем вниз с крыши дома.       Миша прижал к себе Даню, тихо выдохнув. Ему нужно было выговориться, иначе это все будет копиться и будет только хуже. Он провел пальцами по рыжей пряди, упавшей на лоб, и, аккуратно ее убрав, тихо сказал: — Я думаю у тебя все будет хорошо. Я родом с Кемеровской области, где два дома, площадь, еще два дома и больше ничего. — Что за город? У тебя родители там живут тоже? — Да, там же. Анжеро-Судженск. Даже название не все с первого раза выговаривают. Это такое захолустье, в котором вроде и восьмидесяти тысяч человек нет. Там жить можно, но это если приехать сразу мертвым. — Он рассмеялся, — Сейчас мы не особо зависим от родителей, и можем вляпаться во все что угодно. Творим что нам хочется и что позволяет совесть. И из неблагополучных семей часто вырастают хорошие люди, а из хороших — плохие. Я с плохими мальчиками не связываюсь, мне мама запретила.       Они вдвоем рассмеялись, растворив повисшую тяжелую тему. Даня наклонился к Совергону, тихо сказав: — Ты когда-нибудь паковал людей в наручники?       На лице парня вырисовалось удивление. Он конечно понял этот намек, но не понял как тот его будет приводить в действие, пока не поднял взгляд на полки. — Там лежат наручники. Они слегка не в лучшем состоянии, там моя свинячья кровь осталась, но ты можешь поиграть в нападении. Я хочу посмотреть на свою внимательность, а ты оценишь свои силы, если вдруг когда напьешься, будешь знать, что против меня лучше не переть.       Миша поднялся с теплых ног Дани и принялся осматривать полки. На самой верхней, среди двух ножей с черными лезвиями и одним раскладным, с золотыми рогами на рукоятке, он действительно нашел наручники, причем они были слегка необычными. Очень тяжелыми, без «подвижных» деталей вроде цепей. Он привык видеть тот вид, что часто мелькал в кино. — Они настоящие. Да, подарок Казанского отдела полиции. Ну, трофей или же подарок. Я сбежал оттуда, и бежал через весь город в наручниках до друга, который помог их расстегнуть. Видишь, там нет ни цепи, соединяющей их, ничего. Там такое крепление, которое даже болгаркой не вскроешь. — Полную историю расскажешь?       Даня кивнул и, встав с кресла, пошел вниз, на первый этаж, где можно было лучше развернуться. Пока рассчитывал примерное расстояние предметов, шагая и подготавливал себя к предстоящему, рассказал еще одну историю, которые Миша обожал слушать: — Я был малолеткой, и любил ходить обкуренным по улицам родного города. Была зимняя ночь. — Он вел речь экспрессивно, постоянно поправляя волосы, а если пальцы не прибирали выбившиеся пряди, то он засовывал руки в штаны, — Шел я по одной из главных улиц, пинал камешки, общался с двумя другими друзьями, что решили выпить, а не накуриться. У одного из них была в руке бутылка с чем-то крепким, я сейчас уже даже не помню. Десять минут, щелчок, и я уже несусь по пустой дороге, мимо храмов и мечетей, с языком на шее, спасаясь от мигалки и сирены. Друзья тоже разбежались, но погналась полиция именно за мной. Я полез по высокому забору, метра три в высоту, сел на эту палку, а слезть на другую сторону боюсь. Руки ледяные, ноги дрожат. А тут полицейские поползли за мной. Я мокрыми руками ухватился за эту палку, закрыл глаза и пополз вниз. Не рассчитал высоту, прыгнул вниз метров с двух. Ноги заболели. Побежал по внутренней площадке мечети, а уже ночь, поздно. Вылетаю с другой стороны, а там дикий парк. То есть там просто растут деревья как в лесу, ни дорожек, ни освещения. Ни пизды не видно. Я несусь по этому парку, там эти блядские деревья мне по роже хлещут. Добегаю до конца, в промзону, останавливаюсь, пытаюсь отдышаться, и тут чувствую, что-то не то. Поднимаю голову, а там две полицейские машины, что повязали моих друзей, и наряд уже ко мне направился. А меня распиздолило, в общем повязали они меня, и тоже вместе с друзьями в обезьянник. Пока за одним мама пришла, я сидел рядом. Она меня прекрасно знала, и с моей мамой они были лучшими подругами. Смотрю, полицейский ушел. Я подскакиваю и в этих наручниках вылетаю на улицу, а утро, снег идет. И как побежал через весь город.       Миша рассмеялся, наблюдая за ним, и стоял у стены. Все рассматривал наручники, щелкая механизмом и каждый раз открывая его ключом. Откинув голову, он словил себя на мысли, что хотел бы завладеть таким сильным, крепким и живым человеком. Когда тот зашелся кашлем из-за того что рассмеялся, на его лице воссияла улыбка. — Ну, долго там стену будешь подпирать? Она несущая, она всех держит. Иди сюда.       Кашин поправил рукава худи, закатав их по локоть и протянул Мише руки. Механизм щелкнул открывшись и парень, встав перед ним, замер. Он настолько доверяет ему или просто интересуется своими возможностями относительно него? Его лицо выражало легкое волнение, хоть и потрескавшиеся губы замерли в легкой улыбке. Даня шмыгнул носом и сжал пальцы, когда крепкий металл зажал руки. — Попробуй напасть на меня. — Зачем? — Мне интересно. Это будет эксперимент. Тренировка. Развлекаемся. Можешь выпить, если хочешь.       Даня опустил руки и встал к нему спиной. Напрягся, прекрасно контролируя ситуацию. Он чувствовал, что Миша отошел и подходит к нему сбоку, едва ступая по паркету. Сам Совергон думал, что не издает ни единого звука, и, обошел его слева, замерев на секунду, накинулся на него. Даня пошатнулся, вовремя повернувшись спиной, и, дав Мише повиснуть на нем, резко сделал выпад. Руки парня соскользнули и Миша завалился на пол, чем вызвал у рыжего приступ громкого безудержного смеха. — Сука, вот ты конь. Я тебя не смогу даже с ног сбить. — Дай мне выпить что-нибудь. Пол бутылочки Байкала хватит. Но до этого попытайся еще раз. У меня есть уязвимые места. Я же чувствую тебя будучи слепым и скованным. Ищи подход.       Тренировка продолжилась. Азарт дал толчок адреналину. Миша был очень даже заинтересован в игре. Он пнул кроссовки, создавая шум и отвлекая Кашина от происходящего, а сам быстро переместился к нему за спину. Даня повернул голову, прислушиваясь. Ему было даже немного страшно, словно опасность была реальная. Эту тренировку с ним первое время проводила Лиза, чтобы развить лучший ориентир в пространстве. Вот ту чертовку было крайне тяжело услышать.       Кашин погрузился в мысли, проворонив нападение. Миша схватил его за шею, ударил в ногу и завалил его на колени, схватив за воротник худи и затянув его. — Ну сука, — еле прошептал рыжий, — ну обидно. Замечтался — проебался.       Миша положил руку ему на шею, сжимая ее, а вторую запустив под черную ткань. Даня вздрогнул от холодных пальцев, остановившихся на ключицах и улыбнулся. — Нравлюсь я тебе в наручниках и на коленях? — Очень. — Признался Совергон, наклонившись к нему и поцеловав. — Тогда сыграем честно. Скрутишь меня, завалишь, и тогда я подумаю, что делать. — Одно условие. Скажи заранее что согласен.       Рыжий облизнул сухие губы, задумавшись. Совергон не додумается огреть его бутылкой по голове или же поддаться. Никакой угрозы в нем нет, решил он, недолго думая, и спокойно кивнул. Миша отпустил его и, подойдя к шкафу с алкоголем, достал полупустую бутылку рома и встал перед Даней. — Ты выпьешь все, что тут осталось.       Даня принюхался к аромату из открытой бутылки и попросил его потрясти бутылкой. Судя по звуку там было чуть больше, чем половина. Согласившись, он потер освобожденные запястья, поднялся с пола и выпил все, что нужно. — Какое твое любимое число? — спросил Совергон, доставая из кармана айфон и делая фотографию для Лизы. — Никогда не понимал этого вопроса так же как и вопроса про любимый цвет или жанр музыки. Наверное, это будет число — двадцать один. О, че вы собрались делать? — почти сразу спросила девушка, рассматривая полученную фотографию, сидя в такси. даня хочет чтобы я его завалил и заковал в наручники. это очень странно, но мне бля так понравилось У него опять крыша поехала на фоне беспробудного алкоголизма? Будет охуенно, повеселись. Только не делай ему слишком больно — получить от двухметрового шкафа с антресолью пиздюлей, гораздо реальней, чем тебе кажется — Даня, у тебя есть вещи, которых ты боишься?       Кашин, слегка пошатнувшись, улыбнулся и кивнул: — Летать на самолетах боюсь, но самой высоты не боюсь. Еще тараканов. Это просто такой ужас, что меня даже в истерику бросает часто. А так, наверное все. Боли не боюсь. Проснуться в поезде, несущемуся по транссибирской магистрали тем более не боюсь, — он сделал паузу, рассмеявшись, — уже просыпался так. Давай, пошли. Хорош переписываться. Сделаю вид что я королева, и меня нужно добиваться. — Даня взмахнул рукой и гордо выпрямился, — Ты не достоин меня, уебок. Я тут, так-то, не здесь!       Миша рассмеялся и кивнул. Алкоголь слегка подпортил его концентрацию, что конечно же Совергону на руку. И он обязательно этим воспользуется.       Рыжий отошел от стены, откашлявшись, и потер руки, прислушиваясь. Он едва не мог различить то, где стоял Миша — определял только по тяжелому сопению. И когда тот задержал дыхание, опираться просто стало не на что. Совергон обошел его, всегда держась левой стороны. Швырнул наручники вперед него. Рыжий отшатнулся от громкого лязга металла и, тут же получив грубый толчок в спину, едва не упал. Оперся рукой о стол, и, оттолкнувшись от него пошел на нападавшего. Это было грубо и опасно.       Миша замер, встав снова позади него. Так же набросился сзади, но в этот раз удержался, зажимая ему горло крепкой хваткой. Даня глубоко вдохнул, пытаясь убрать руку и, с трудом ориентируясь, ударил Мишу об стену, из-за чего тот упал, не ожидавший такого сильного толчка. Стычка продолжила набирать обороты. Еще несколько опасных ударов со спины Кашин успешно отразил, просто скидывая парня с себя. Миша решил зайти спереди.       Дитя тьмы поправил волосы, услышав шум позади себя, обернулся, стоя прямо лицом к лицу Миши. Тот, собрав все силы, толкнул его плечом. Даня не удержался на ногах и завалился, перевалившись спиной через диван. Совергон перескочил его и уселся сверху на Даню, бья его с силой по рукам, не давая себя скинуть и дал ему по лицу. — Сука! У меня и так ебальник кривой! — Даня оскалился, — Хочешь мне по ебалу настучать? Милости просим, сука, давай. Я тогда тебе тоже в ебало дам.       Совергон едва успел отскочить, когда Даня перевернулся на живот, и сел сверху, заламывая ему руки. Лежащий взвыл, ворочаясь, все пытался скинуть его. Миша схватил его за волосы, ударив лицом об пол, чем утихомирил, и спокойно застегнул его руки за спиной.       Даня открыл рот, чувствуя как с носа быстро течет кровь, капая на пол. Удар был действительно сильный. Кажется кто-то заигрался. — Ох, сука, вот это сейчас…       Он не успел договорить, прервавшись на вскрик от второго удара. — Вошел во вкус, что ли?! Хули ты творишь?!       Миша усмехнулся и, подняв его голову от пола, тихо прошептал на ухо: — Наручники-то уже на тебе. Ты принимаешь поражение? — Я никому еще так просто не давался. Просто подыграл.        Даня улыбнулся, гордясь тем, что этот хиляк действительно смог его обмануть, хоть и с легким подтекстом в виде наигранной слабости. Будучи поддатым, он тяжело ориентировался, и победу можно считать наполовину нечестной. Но уговор есть уговор. — И часто у тебя были моменты, когда ты оказывался в столь неловком положении? — Обычно я в нападении играю. У меня не просто так куча оружия и транквилизаторов. — Даня попытался подняться, но Миша не дал этого сделать снова схватив за волосы, но теперь просто прижимая голову к полу, — Да что ты творишь?       Совергон сидел на нем и наблюдая за тем, как Даня мучается. Как осторожно кладет голову на пол с закрытыми глазами, оскалив зубы. Как по лицу текут кровавые струйки, капая на черный паркет. Как он заходится тяжелым кашлем, ворочая руками в наручниках, что повредили кожу на запястье, потревожив старые шрамы. — Лежи так, мне нравится.       Миша провел прохладной рукой по спине Дани, и, поднявшись с него, усадил его на колени. Парень пошатнулся, и все же сел в удобную позу, подняв голову и ожидая. Совергон положил руку на его щеку и, проведя пальцами по слегка влажным губам, запустил пальцы в рот, давая рыжему их облизнуть. — Я даже не знаю что лучше, воспользоваться тобой так или помучить тебя еще. А ну, поднимайся.       Он помог Кашину подняться и, схватив его за капюшон, наклонил вниз и повел рядом с собой. Даня шатался, идя с трудом. Они поднялись на второй этаж, и Совергон усадил свою жертву около кровати. Взяв с рабочего стола выкидной нож, он приставил лезвие к горлу. Рыжий сидел открыв рот и боясь двинуться с места. — Сука, я прям чувствую, как оно легко входит в кожу. Хочешь воткнуть его в меня? Бей в горло, а не в брюхо, что бы смерть быстрее наступила. — Он сделал паузу, прислушиваясь к происходящему, — О, я все же останусь жив, хорошо. Пытать меня будешь? — Буду. — Кивнул Совергон, — Еще как. Где деньги лежат?       Они сделали максимально сложные лица, словно Даня действительно раздумывал сказать где лежит та пачка с пейзажами Хабаровска или нет, а Миша стоял склонившись, злобно смотря на Кашина, ожидая когда тот что-то из себя вымолвит. У него вспотели руки, а сжатая левая рука мелко задрожала. Он почувствовал над ним в этот момент настоящую власть. Ведь от него сейчас минимум зависит жизнь этого красавчика. Он убрал лезвие от шеи и аккуратно поправил кончиком ножа прядь. Даня шмыгнул носом и тихо выдохнул с облегчением. — Не скажу. — Говори, пес. — Вдруг злобно сказал Миша, слегка чиркнув лезвием по левой щеке Дани, — Быстро! — В твоем гардеробе. Вторая полка по правой стороне в углу. Коробка из-под моих белых кроссовок. Там где-то сорок тысяч. — Где остальное?!       Даня замер, чувствуя, как лезвие снова прикоснулось к шее и медленно его прорезает, но решил ничего не говорить. — У тебя руки трясутся. — Тихо сказал Даня, пытаясь поправить затекающую руку, — Вором тебе не быть. Ты очень боишься сделать мне больно. Но не бойся, не сделаешь. Это надо постараться.       Миша с улыбкой опустил нож и спрятал его, присев перед Даней, рассматривая его. Он сидел и кусал губы, шмыгая носом. Решив больше его не мучить, Совергон поцеловал сидящего запуская руки под его худи и проводя руками по коже. Рыжий слегка опустил голову, и, открыв глаза, рассматривал тонкие пальцы, что снимали с него одежду и проходились холодом, вызывая мурашки. Наручники расстегнулись, давая свободу. И Кашин моментально воспользовался возможностью, завалив Совергона на пол, и уселся на него, жадно целуя. — У тебя что, — парень простонал, выгнувшись, когда очередной засос остался на тонкой шее, — комплекс на то, чтобы быть снизу? — Не мне, с моей силой и отсутствием мозгов, быть ведомым.       Рыжий убрал волосы с лица и жадно покрывал тело поцелуями, расстегивая ремень Миши. Тот же не сопротивлялся, и лишь успевал следить за тем, как тот мастерски расправляется с его одеждой. Сделав паузу, Миша положил руки на горячие покрасневшие щеки Дани и целовал его медленно, наслаждаясь каждой секундой, пока чужие руки проходились по его хрупкому телу, не зная за что уцепиться кроме выпирающих ребер или ключиц. Действия пошли быстрее. Совергон поддавался сильным рукам, громко постанывая и выгибаясь.       Им было прекрасно вдвоем. Каждый знал, что в присутствии другого будет спокойнее. Станет легче на душе. Им обоим будет лучше. Только пока они взаимны друг к другу.       Даня громко простонал, скользнув по влажной коже горячей рукой. Ему всегда хотелось закурить после этого всего. Медленно опустив голову, он лег рядом с Мишей и закурил лежа в кровати. — Поделись со мной. — Попросил Миша, пытаясь восстановить дыхание, — Ты у меня первый.       Совергон точно так же щелкнул зажигалкой и, улыбнувшись, посмотрел на Даню, что лежал раскрыв глаза и медленно выдыхал дым через рот. — Еще хочешь? — Тихо спросил рыжий, поправляя мокрые прилипающие волосы, — Дай только докурю.       Он лежал и рассматривал потолок. Лунный свет освещал комнату. Свежий воздух из приоткрытого окна тревожил легкую занавеску. Тихо выдохнув, Даня сел на кровать, потушив сигарету, бросил ее в пустую пачку и, медленно выдыхая дым, повернул руку с часами к себе. Почти четыре. Белый ремешок часов был заляпан его кровью, так же как и экран. Миша обнял его сзади, и, повернув голову к себе, поцеловал. — Очень хочу чтобы ты взял в рот не сигарету, а что-нибудь получше. — Есть предложения? — Даня улыбнулся, закрыв глаза, — Я всегда рад их выслушать.       Они закончили только ближе к десяти. Вымотавшись за всю ночь, они укрылись одним одеялом и, обняв друг друга, погрузились в сон.       Кашину снилось что-то очень странное. Он сидел на лавочке, надев на голову капюшон от худи и игрался с замком на пуховике. На улице была зима. Снег сыпался, кажется, весь прошлый день и вечер. Вокруг него — зимний Петербург. А на душе не самое приятное ощущение. Он сидел босоногий, рассматривая серое небо с облаками, давая снежинкам падать на лицо, таять на ресничках, из-за чего те слипались. Ему не было холодно, хотя судя по всему стоял мороз. Перед ним стоял Миша, укутавшийся в его две кофты и пуховик, с завязанным шарфом на шее и в теплых зимних сапогах. Он стоял и смотрел на него с презрением, грея замерзающие руки в карманах. — Что хочешь от меня сейчас? — Его голос звучал как-то отстраненно. Словно это не говорил он, Кашин, а говорил кто-то еще, просто сидящий рядом и с похожим тембром. — Я не могу больше ничего тебе предложить. — Хочу узнать почему ты такая, — Совергон высунул нос из шарфа и оскалился, — мразь. Надеюсь, что твоя печень добьет тебя и ты умрешь не дожив до двадцати двух. — Я отдал тебе все, что у меня было, Миша, мне просто нечего предложить тебе в замен ничего. Я пуст. У меня нет денег даже на обувь. — Прекрати строить из себя выскочку, лицемер. Тебя просили помочь, а не навредить. И денег предлагали. — Мне не нужно денег, правда. Мне всегда приятно делать гадость. Ты ведь воспользовался мной, почему я не могу провернуть тоже самое с тобой?       Миша скривился, когда Даня поднялся на ноги. Рыжий схватил его за пуховик и, притянув к себе, заглянул в глаза. — Я знаком с тобой год, Данил. Ты был нормальным. Ровно год ты был нормальным, а потом как с катушек слетел. Ебанулся. Зачем ты снова всех послал, оставшись в одиночестве? Еще и удивлен, что она выбрала меня? Ты же мне в лицо говорил, что любишь, а сейчас что? Готов убить, лишь бы не видеть? Да что с тобой не так, мразь?       Даня раскрыл глаза, чувствуя что задыхается. Горло очень сильно жгло, словно от огня. Он перевернулся на бок, завыв. По щекам покатились слезы. В его мозгу проскользнул единственный вопрос — неужели он и правда мог навредить тому, кого любил? И что могло стать причиной.       Отдышавшись от спазмов, Кашин сел, укрывая голые плечи одеялом, и только сейчас понял, что все это время спал на полу. Затекшие кости и больная спина дала о себе знать. Он повернулся, посмотрев на то, как Совергон спал, обняв подушку в его черной худи. Кажется, он проспал совсем немного, но этого хватило.       Кашин спустился вниз, взял со стола айфон и набрал Лизе, приглаживая рыжие волосы. Его руки болели, а на лице осталась застывшая кровь и чужие слюни. В любой другой момент ему было бы противно себя видеть, но сейчас было абсолютно все равно. Усевшись на диван, он укутался в плед, вытянувшись во весь рост. Сложил ноги на подушку, сладко зевнув. — Кашин, чего надо? — Девушка, тяжело дышала, судя по всему куда-то бежала. — Куда бежишь? — На кассу, чтобы пробить бутылку с вискарем раньше запрета. Ну, что у тебя там? — Угадаешь что было?       Девушка перескочила большую очередь, и протянула продавщице в зеленой жилетке бутылку, тут же другой рукой показывая паспорт. Успела-таки. Забрав свой трофей, она надела на голову капюшон и пошла дальше. — Что могло быть? Если ты жив, значит ничего хорошего. Ты ебнул Совергона? — Немного не так слово поставила, но посыл примерно одинаковый. — Я свалила из города день назад, а ты с ним уже переспал? Какой ты, сука, быстрый. Ему понравилось?       Они рассмеялись. Даня посмотрел на часы и перевел взгляд в распахнутое окно. Шесть часов вечера. Нет, он проспал много. Странно, что даже голова не болела. Он просто чувствовал себя не очень хорошо. — Не знаю, но мне очень. Люблю быть первым у малолеток. Чувствую себя властью. — Даня щелкнул зажигалкой, задумавшись, — Это ты где сейчас, раз уже не можешь бухло купить? — В Омске, Даня. Спасибо, что внимательно меня слушал. Ну что, кто из нас был лучше? — Если бы я помнил наш первый раз, то было бы охуенно. Мы же с тобой тогда так нахуярились, что я еще дня два в себя придти не мог. А сейчас мы были трезвые.       Девушка остановилась около высоток в спальном районе, посмотрев на серые дома и черное небо. Это было неожиданностью. Она не решилась лезть к нему в постель после такого короткого периода общения, так еще и трезвой. — А он слишком доверяет тебе. Вы с ним знакомы меньше, чем половину года.       Кашин потер переносицу, и, прошипев от боли, прижал свободную руку, не давая крови все запачкать, быстро пошел в ванную. Лиза пошла дальше, зазвенев ключами, и спрятав бутылку с алкоголем в портфель. После почти двухминутной паузы, девушка все же спросила: — Ты чего там, утоп в своих влажных мечтах? — Он меня рожей об пол ударил. Нос болит.       Даня поднял голову от раковины, рассматривая свое цветное отражение, едва не выронив смартфон из рук. Синяки под глазами, покусанные губы, царапина на щеке, кривая улыбка. — Главное голову не задирай. Просто заткни нос чем-нибудь, да ляг отдохни. А лучше проспись. Каким, блять, образом он тебя ударил? — Мне было весело играться с ним, но его что-то понесло, и он с такой злостью меня уебал, будто я — враг народа. Так, ладно, пойду сожру кого-нибудь. Когда ты приедешь? — А надо ли?       Даня выдохнул, задумавшись. Два дня назад он ей сказал, что без нее не может. Но прошедшая ночь повредила ему не только переносицу, но и вопрос на то, кто ему нужен больше. Он завершил звонок и пошел на кухню. Усевшись за стол, медленно начал обливать раны.       Как вообще понять, что ты действительно любишь человека?