Тяжело представить /// hard to imagine

      Даня поднялся с кровати, опираясь ослабевшими руками о мятую и грязную простынь. Вытер текущие по рту слюни, и закрыл руками лицо, тяжело выдохнув. Очнувшись от желания купить себе еще пару бутылочек, он пошел приводить себя в порядок. Замер у зеркала, смотря на себя, и, немного подумав, повесил на него футболку, дабы не видеть отражения. Умылся, переоделся, натянув черное худи и черные шорты. Достал из кармана зажигалку и, щелкая ей, убрал волосы с лица, спустившись вниз. Прошел мимо Миши, что залип в ноутбуке на новости, шлепая босыми ногами по паркету, и, распахнув дверь, закрыл глаза, отвернувшись от яркого солнечного света. Опираясь руками о стену добрел до лавочки, завалившись на нее, закурил.       Он думал о том, как было бы хорошо, если бы Миша его не видел в таком состоянии. Он показал себя слабого, не соображающего ничего, агрессивного. Испортил и без того не очень хорошее впечатление.       Докурив, он поднялся с лавочки и пошел обратно в дом. Закрыв дверь, убрал волосы с лица, и сразу заметил на себе взгляд Миши. Парень улыбался, рассматривая его внешний вид, и, облизнув тонкие губы, медленно опустил взгляд обратно, продолжая беседу. — Как ты себя чувствуешь? — Поинтересовался он, быстро набирая текст. — Я себя не чувствую. — Даня поправил капюшон, стянув его с головы и медленно подошел к Мише, и, встав над ним, запустил руку в его волосы, — Не думай о моем состоянии, я сам справлюсь. Расскажи мне, пожалуйста, что было в туре? Может быть тебя кто-то обижал? — Я сам всех обижал. — Совергон поднял голову и засмотрелся на его красивые глаза, — Было очень весело и интересно. Правда, из-за того что я каждый день пил, чтобы справиться с волнением, и в транспорте, перемещаясь от одного города к другому, было очень неудобно — я оставил половину здоровья. Мне тебя не хватало. И не смотри на меня так, Данила, ты меня пугаешь.       Кашин улыбнулся и взялся за воротник его черной рубашки, медленно расстегивая ее. Миша придержал ее, и отрицательно мотнул головой. — Нет, нет, не дамся. — Он внимательно наблюдал за его реакцией, — О, сразу загрустил. Даня, ответь мне, как ты вообще дошел до мысли, что я бросил тебя? У тебя разве падало зрение, разве я не писал тебе? Кто тебе такой бред сказал? — Я сам так решил. — Гордо ответил он, и усмехнулся, — Да, это очень тупо звучит. В голове звучало лучше. И нет, у меня со зрением все было хорошо. Я просто… — Боялся, что я изменю тебе?       Даня кивнул, продолжая лохматить его. Миша вдохнул и поднялся, прижавшись к нему. — Я не изменю тебе, пока ты не решишь, что мы с тобой просто друзья. И я буду рядом все оставшееся время. Мне было немного обидно, что ты додумался так низко пасть, но ты был в отчаяньи, я это понимаю. У тебя не было сил выбрать другой путь — этот был самым легким.       Рыжий обнял его, прикрыв глаза. Он понял, что его собеседнику было не просто «немного» обидно, а очень сильно, просто тот не стал этого говорить. Он помнил его расстроенный взгляд, как только очнулся от своего тягомотного состояния. Последний раз он видел такой взгляд у матери, когда за ним пришла полиция в дом. Видеть, как расстраиваются твои близкие из-за твоего поведения — врагу не пожелаешь. Но почему-то ему совершенно не хотелось извиниться за свое состояние или за свои действия. И он просто промолчал, продолжая прижимать к себе исхудавшее тело Миши. — Расскажи мне самую страшную вещь, которую ты видел в своем состоянии, когда реальности не существовало. Мне интересно это узнать.       Они сели за стол. Кашин убрал волосы с лица, и взял в руки кружку. — Я помню много чего, но озвучивать тебе и половину не хочу. Помнишь, я вроде рассказывал про то, что ты мне снился? Зима, и я сижу босой на лавочке. И ты стоишь передо мной, пряча нос в черный пуховик. Я чувствую, как у меня наворачиваются слезы на глазах. Я уже не вижу тебя, — он сделал паузу, смотря в кружку, где в кофе попало перо, — я вижу лишь темноту. — Твои мысли о том, что мы расстанемся — напрасны. Я буду рядом, пока ты меня не прогонишь.       Даня выловил перо и кивнул, тихо сказав: — Я знаю. — Он подпер голову рукой, рассматривая Мишу, что сидел смотря в окошко, — Но что-то мне подсказывает, что этот сон был вещий. Я хочу сказать тебе одну вещь, дорогой. Если я почувствую, если что-то во мне пойдет не так — я сделаю все, чтобы разругаться с тобой раньше, чем ты почувствуешь что что-то пошло не так. Я нагрублю тебе, наврежу, скорее всего бросившись на тебя поздней ночью. И ты сбежишь, спасая свою жизнь. — Он рассматривал его нахмурившееся лицо, — Такое уже было. Не раз, и не два. — С Лизой? Ты ее за этим ударил? — Она… — Рыжий опустил руки, сгорбившись и уставив взгляд в пол, —…попала под горячую руку. Мой организм очень сильно поддается любой херне, что изменяет сознание. Ты услышал меня? Если я начну злится на тебя и ненавидеть, лучше не дожидайся, пока я окончательно сорвусь и подниму на тебя руку.       Миша усмехнулся, чем вызвал у собеседника недоразумение. Он положил ногу на ногу, отвлекшийся от красивого пейзажа за окном. — Этого не будет. Собирайся.        Даня продолжал смотреть на него с непониманием. — Куда идем? — Прогуляться. — Там же жара, я там растаю, как шоколадка на системном блоке.       Миша повернулся к нему, и жестом показал поторапливаться. Даня устало поднялся и пошел наверх. Сидящий же ответил на звонок, качаясь на стуле. — Да, что случилось? — Совергон, завтра сможешь в город приехать? — Лиза шла по городу, прячась от солнца в прохладных тенях зданий, — Мне нужно поговорить с тобой. — Только ближе к ночи. Часам к десяти подойдет? — Конечно. Приезжай на Петроградку, можешь даже ближе к одиннадцати. И, — она остановилась на переходе, посмотрев на время, — сможешь переночевать у меня? — Зачем? — Удивился Совергон, наблюдая за Даней, что затягивал шнурки на черных кроссовках, поставив портфель рядом с собой, — Что-то серьезное? — Я тебе потом расскажу. И Дане, пожалуйста, не говори. Я все объясню. Спасибо.       Миша отложил смартфон в карман, задумавшись о том, что происходит. Бросать Даню ему сейчас совершенно не хотелось. Но с другой стороны, раз она попросила остаться даже на ночь — дело серьезное. Да и у нее дома он ни разу не бывал. Похлопав рыжего по плечу, он бросил ему в портфель бутылку с водой и пошел с ним гулять. Они взялись за руки, идя в другую сторону от станции, по потрепанной дырявой асфальтированной дорожке. На солнце было достаточно жарко, особенно когда ты одет в черную одежду. — Ты даже в такую жару холодный. — Улыбнулся Даня, натянув на голову белый капюшон, — Раз ты решил спросить меня за больное, я тоже рискну. Расскажи мне, ты когда-нибудь ненавидел себя? Может быть тебе не хотелось жить?       Даня надел солнечные очки, чтобы глазам не было так больно от яркой картинки. От высокой зеленой травы, от широких ветвей деревьев. С правой стороны от них шли узкие улочки с двухэтажными домами и множеством построек на участке. Совергон облизнул сухие губы, свернув с Даней с дороги в небольшую лесополосу, скрываясь в тени зелени. — Хороший вопрос. Все же переживают этот период? Правда, из-за тебя он закончился у меня слишком быстро. Все взросление мне испортил со своей любовью, каланча ты пожарная. — Они улыбнулись и переглянулись, идя по протоптанной тропинке, — Еще пару лет назад я сидел на крыше советской девятиэтажки. Их в городе не слишком много было, потому что город сам по себе был очень маленький. Не знаю, может быть сейчас их гораздо больше. У меня этот перекос в сторону ненависти к себе случился лет в одиннадцать. — Он остановился и присел на бревно, завязывая шнурки, — Я учился на пятерки, но потом резко скатился до троек, что, конечно же, не устроило мою маму, и я получил по шее. Прятался после школы от отца в чулане, прятал его ремни и провода. Один раз мать, увидев тройку за четверть, сначала бросила в меня дневник, а следом ударила проводом по лицу. — Он провел пальцем короткую линию по левой скуле, — Тут красовалась открытая рана с синей кожей. Было очень красиво. После случившегося я провел тогда весь вечер на этой крыше. Панелька стояла в соседнем районе, и у меня там, на девятом этаже, жил друг, у которого мать владела ключами от чердака.       Даня стоял засунув руки в шорты, и смотрел на него слегка улыбаясь. Ему стало приятно на душе, что даже такого паиньку не спасла хорошая успеваемость от нравоучений с помощью кнута. Он-то получал столько раз, что сбился со счета на второй неделе. — Было желание спрыгнуть? — Было, не спорю. — Кивнул Совергон, — Я обещал себе, что не доживу до восемнадцати. — Он улыбнулся, посмотрев на дату, — Какая ирония. Сегодня уже третье. Через два дня я нарушу собственное обещание. Родители ведь пустили меня сюда, потому что я соврал им. До сих пор жалею. — В смысле? — Удивился Кашин, закурив, и двинувшись с ним дальше, — В чем соврал? Что ехал в Норильск, а приехал в Петербург? — Да, — Миша рассмеялся, — я сказал, что поеду к бабушке в Калугу, которая под Москвой. Но что-то пошло не так, а поезд поехал дальше и никто не был против. Так что мои родители думают, что я сейчас у бабушки живу. Не говорить же им что я живу с двухметровым курящим татарином, который не прочь со мной переспать. Я слишком дорожу нервами родителей.       Миша рассмеялся и похлопал закашлявшегося Даню по спине. Тот громко заржал и кивнул, снова затянувшись сигаретой: — Действительно. А моя знает где я и с кем я. И знает чем я занимаюсь. Думаю, ей просто поебать. — Он чуть не завалился, оступившись, и остановился, задрав голову и смотря на широкое дерево, — До свидания, спасибо что проводил.       Миша пожал Дане протянутую руку, и отошел, когда тот подпрыгнул и пополз по дереву, крепко хватаясь за широкие ветки. — О, вернулся в родные края. — Он рассмеялся и достал айфон, — Сегодня мне удалось заснять уникальный вид в своей естественной среде обитания.       Кашин повис на ветке, раскачиваясь с широкой улыбкой, и, подтянувшись, уселся на нее, после чего осторожно встал, прислушиваясь к едва слышимому хрусту, чтобы вовремя снизить давление и не упасть с высоты трех метров камнем вниз. — Упадешь — поднимать не буду. — Миша сделал фотографию и тут же запостил ее в инстаграмм, — Слезай, дурак.       Рыжий рассмеялся и пополз выше, шурша листвой и пачкая чистую одежду. Миша словил выпавшие с его карманов сигареты с зажигалкой и сам закурил, наблюдая за ним. Когда парень уселся достаточно высоко, то жестом позвал его к себе. — Спасибо, я не больной.       Даня рассмеялся, и сказал: — А тут вид красивый.       Миша ругнулся и, зажав в губах сигарету, полез к нему. Он был намного слабее, и едва ли мог удержаться на широких ветках. Ему тяжелее было устоять, и, когда он едва не упал, Кашин схватил его за руку и затащил к себе. Совергон устроился на соседней ветке и, отряхнув футболку, замер, рассматривая действительно красивый вид.       День близился к завершению. На небе расходились легкие облака, окрашенные солнцем в красные оттенки. Впереди было небольшое озеро, все затянутое зеленью. От прохладного вечернего ветра качалась листва. — Спасибо, мне гораздо легче. — Даня оперся рукой о ствол дерева, смотря не на пейзаж впереди, а любуясь игрой света на бледном лице, — Правда тут красиво? А знаешь, что еще красиво? Ты очень красивый. — Нет, Даня, даже не надейся, — Усмехнулся Миша, болтая ногами в воздухе, и слегка покраснев, — моя одежда останется на мне. И твои загребущие ручонки не дотронутся до меня. — Ну вот и сиди тогда тут. Как дурак. — Рыжий рассмеялся, и поправил упавший капюшон, — Главное вниз не смотри — станет страшно. Или ты гордый орел, который вниз не смотрит?       Миша медленно опустил взгляд и вздрогнул. Под ним было метров пять свободного падения с хрустом ломающихся веток и его костей. Он замер оцепенев, сжимая ледяные кончики пальцев, и боялся пошевельнуться. Кашин полез вниз, и, встав с ногами на ветку под ним, протянул руку с хитрой улыбкой. — Идешь? Или ночевать будешь тут? — Кашин, ты ходишь по очень тонкому льду. Сними меня.       Рыжий залился смехом, и едва не упал, ухватившись за кусок, где видимо раньше росла ветка. — Слезай ко мне. Не я туда тебя посадил. — Мне страшно. — Тихо прошептал Миша, рассматривая качающуюся снизу листву, представляя в мозгу план падения его неловкого тела.       Стоящий снизу продолжил хохотать, наблюдая за паникующим Совергоном. — Залезать было не страшно? Как залез, так и слезешь. Просто повисни на ней, я тебя сниму.       Миша перевернулся и повис на ветке, едва пересиливая себя и доверяясь ему. Даня снова пошатнулся и схватил его за ноги, дернув на себя, и дав крепко себя обнять. — Слушай меня, слушай, не смотри вниз.       Кашин стоял крепко на ветке, обняв одной рукой Мишу, чувствуя, как ветка трещит. — Миша, — он смотрел ему в глаза, — переберись ко мне на спину, и обхвати так крепко, как только сможешь. Понял?       Совергон кивнул и перебрался ему за спину. Даня швырнул портфель вниз, и закашлялся, когда тонкие руки схватили его за шею. — Придушишь меня — упадем вместе. — Он поправил его руку, давая схватится за худи и обнять себя и руками, и ногами, — И только не ори мне на ухо. У меня руки и так слабые, а если ты меня еще напугаешь, то нас даже патологоанатом не соберет.       Миша обнял его, повиснув на нем. Рыжий обогнул ствол дерева, едва не соскользнув на обломившейся ветке и медленно начал слезать вниз. Руки слегка тряслись, не выдерживая такого веса. Он рассмеялся, и обхватил ветку. — Мы очень тупо смотримся. — Прошептал ему на ухо Миша, убрав его рыжие волосы, — Давай уже — прыгай.       Даня преодолел последние несколько веток, убирая душащие его руки с шеи, и спрыгнул в траву. Миша слез с него и, схватив валяющийся портфель, дал деру. — Стой!       Кашин закашлялся, поднимаясь с земли и побежал за ним, едва поспевая. Миша на бегу надел портфель и ловко перескакивал валяющиеся деревья, закрываясь руками от острых веток, прекрасно слыша тяжелый топот сзади себя. Бегать за время тура он научился очень быстро и почти без потерь. — Дурак, если заблудишься, я тебя ловить не буду. И МЧС тебя не спасет. Они ради тебя даже не вздохнут лишний раз.       Совергон спрятался за одним из деревьев, вжавшись в кору, покрытую мхом, и задержал дыхание. Даня пронесся мимо, и, споткнувшись об протянутую ногу, завалился на землю. Миша подошел к нему и, широко улыбаясь, вытер пот с лица. Рыжий оскалился в улыбке, смотря на него, весь покрытый грязью, корой, березовыми и дубовыми листами, и несколькими еловыми иголками. — Я ведь тебя поймаю, и ты тогда уже ничем от меня не спасешься.       Он схватил его за ногу, и тут же получил. Миша перепрыгнул через него как через ненужное препятствие и быстро побежал дальше. Кашин поднялся с травы и бросился снова за ним, прибавив ходу и почти догоняя. Совергон выскочил из лесочка на дорогу, и побежал к дому. Даня упал на колени, опустив голову, и тяжело дыша. — Господи, — он раскрыл рот, позволяя слюням капать на сухую землю, упираясь руками в горячий асфальт, — сейчас отдам богу душу. — убрав рыжие волосы, парень поднял голову, — Ах да, ни бога нет, ни души у меня нет. Ну, как хорошо, — он поднялся, отряхиваясь, — а то я уже испугался.       Миша добежал до дома, и, прижавшись к углу, прислушался к тяжелым шагам, отпивая воды. Даня медленно открыл калитку, чтобы она не скрипнула, и пошел в обход. Совергон выглянул из-за угла, но никого не увидел. Кашин схватил его сзади, зажав рот рукой и прижимая к себе. — А ну стой, малолетка. — Он прижал его к себе, заползая теплой рукой под задравшуюся рубашку, а второй крепко зажимая рот, чтобы он не закричал, — Не на того напал.       Он затащил его домой, иногда отдергивая руку, которую покрывали яркие царапины от ногтей, и прижал Мишу к стене. Тот лишь замер, затаив дыхание, и улыбнулся, наблюдая за тем, как рыжий расстегивает его рубашку откидывая ее на диван. Остановив его, он принялся с ним целоваться, прижавшись. Ледяными руками стянул его худи, и оставил засос на шее Дани, который ухватился за его худое плечо, громко простонав. — Мать твою, полегче. Я тебе вроде запретил выпускать зубы. — Поздно.       Кашин взял Мишу за волосы и тихо прошептал на ухо: — Это тебе поздно думать. А ну, пошли наверх.       Он потащил его наверх, не давая выпрямится и, наконец отпустил волосы толкнув парня на кровать, и медленно закрыл дверь. Миша наблюдал за ним, вытирая рукой слюни с губ, и прошептал: — Только кости мне не переломай, хорошо? — Я подумаю.       Рыжий забрался на него и принялся покрывать поцелуями тонкую шею, проведя языком по выпирающему кадыку. Прижал к себе выгнувшееся худое тело, проскользнув пальцами по выпирающим ребрам, и остановившись на черном ремешке.       Совергон запустил руки в волосы и наблюдал за его мягкими действиями, тихонько постанывая. Ему так нравилась забота в этих прикосновениях. Когда эти теплые влажные от пота руки заставляли его выгибаться и стонать. И тепло внутри, горячее дыхание, проходящееся по шее, вызывающие сотни мурашек. Сейчас ему даже нравилось его имя, которое звучало совсем тихо, прерываясь довольными вздохами.       Даня выгнулся, чувствуя, как ногти царапают его спину. Как же ему не хватало этого. Этого пьянящего чувства любви. Мягкой прохладной кожи. Красивых стонов. Кучи ощущений, заставляющих весь организм работать и чувствовать себя живым. И без этого всего и правда тяжело. Он провел рукой по щеке Миши, рассматривая его довольное лицо с закрытыми глазами. Как же он давно не любовался им.       Благо впереди была вся ночь, и он еще возьмет свое.       Даня спустился вниз в десять часов утра, укутывая мокрые плечи во влажное полотенце. Откинул чистые волосы с лица и закурил, поднимая с пола разбросанные вещи. Остановился напротив угла, в котором сам недавно лежал, и задумался. Медленно опустился на пол и раскинул руки, замерев в той же позе, в которой и лежал пару дней назад. Летнее солнце освещало прибранную комнату. Стоящая на столе пустая бутылка от вина уже не казалась черной. Он поймал мысль, которую ловил и раньше, когда его состояние было хуже.       Маленький вопрос, который вгонял его в состояние неконтролируемой грусти. «Не причиняю ли я боль близким?»       Конечно причиняю, согласился он с этим вопросом. И нужно остановится. И вроде бы он свернул с этой кривой дороги с ржавыми рельсами. Перестал врать. Перестал грубить. Ему стало легче. Он видел родное лицо. Видел очертание бутылок, стоящих нетронутыми на полках. Видел яркое голубое небо с легкими летними облаками.       Он встретил Мишу в том же самом углу, думая о своем. Парень остановился на ступеньках, заметив лежащее тело в одном полотенце, и медленно ступил на паркет, поправляя на себе большой чужой свитшот. — Даня? — Спокойно, я живой. И даже трезвый. Хотя жаль. — Он сладко зевнул, — Сколько время?       Рыжий повернул голову и выглянул в окошко. Сколько времени он тут просидел - осталось загадкой. Солнце уже поспешно складывало свои полномочия. Миша присел перед ним на колени, закатывая рукава, что были слишком длинными, и улыбнулся: — И что ты тут творишь? А время — почти семь. — Черт, только же было десять утра. Какого хуя? А вообще, я пытаюсь вспомнить что происходило. Процентов пятнадцать вспомнил — остальное ни в какую. — Не поделишься? — Темноволосый улыбнулся, рассматривая его слегка потерянный вид, — Я бы с интересом послушал.       Даня поднял взгляд на него, пожал плечами, отказавшись и промолчав. Он хотел сохранить этот секрет, и сделает все, чтобы никто не узнал что именно было в тот злосчастный день. Миша убрал волосы с лица и поднялся, наливая себе в кружку горячую воду, и следом бросив заварку, тихо сказал: — Ты ведь не ложился. Провалялся несколько часов просто залипая в стену? Тебе нужно поспать. — Решил обрадовать печень? — Улыбнулся Даня, смотря на него, — Вот она удивится, когда вместо привычного алкоголя расщеплять какой-то чай. Да, я не ложился. Я чувствую себя нормально и ложусь спать тогда, когда действительно этого хочу. Нет смысла валятся в койке в два часа ночи в попытках уснуть — если за пятнадцать минут не отрубился, то вставай и работай дальше. — Он попытался встать, но не смог, и бросил эту затею, — Надо бы себе часы прикупить. Не могу без техники. — Ты был без нее почти месяц. — Когда ты угашен в говнину, пускаешь слюни на футболку, и не стоишь даже на коленях; когда тебя тошнит весь день, и весь ебаный день ты видишь только белую керамику и остатки своего завтрака; когда ты не можешь раскрыть глаза, не можешь подняться с пола; когда из мыслей только желание вкинуться побыстрее или догнаться алкоголем; когда тебя трясет в судорогах от боли, и когда блаженство растекается по венам — тебе не важно какое число на календаре и какое время на часах. Но если я тут собираюсь жить дальше, а не добивать себя — то пора становится человеком. Мои предки столько тысяч лет эволюционировали чтобы я просто так тут лежал? Не пойдет.       Совергон спокойно пил чай, сложив под себя ноги, наблюдая за тем, как трясущиеся руки парня придерживают черное полотенце и тянутся к одежде висящей на спинке дивана. — Раньше тебя это не смущало. Ляг спать и не выебывайся.       Даня переоделся, и повернулся спиной к окну, опустив голову. Молча уставился на свои босые ноги и, спустя пару минут, согласился: — Действительно. Так и поступлю.       Он подошел к Мише, и, наклонившись, поцеловал его, после чего пошел наверх. Совергон же допил спокойно чай, любуясь видом из окна. Наслаждался полной тишиной и полутьмой в комнате. Посмотрел снова на время, и набрал Лизу спустя час. — Я все еще нужен тебе? — Да. — Девушка сидела на полу на кухне и пыталась оттереть кроссовки от несмываемой петербургской грязи, — Все в силе. Не знаешь куда Монтана подевалась?       Совергон потер висок, открывая диалог в ноутбуке. Она его предупреждала, что решила свалить на пару дней полюбоваться закатами загорода. — Она дома небось отсыпается. Отстань от девочки. Ладно, встретимся на станции.       Он отложил смартфон и начал качаться с ноутбуком на ногах, рассматривая фотографии с тура. И ему крайне хотелось повторения истории, только теперь стоит взять себе кого-то повыше и покрепче. Хотя бежать с Алиной наперегонки по незнакомому городу, спасаясь от собак, местных воротил разного разлива и полиции — тоже весело. Невероятный опыт для несовершеннолетнего.       Совергон рассмеялся, вспомнив то, как он уговорил девушку пойти купить круассанов к чаю в два часа ночи. И как бы Алина не отнекивалась, и как бы не упрашивала остаться в номере отеля, они все же пошли искать круглосуточный магазин. И место жительства находилось не в самом благоприятном районе, так еще и в конце города, в технической зоне, среди гаражей и одного текстильного завода с кучей складов вокруг себя. И не было ни одной освещенной улицы в их районе, от чего пришлось передвигаться быстрыми перебежками, освещая себе фонариком смартфона дорогу чтобы не вляпаться в грязь, не заскользить на ней чистенькими кедами, и не завалится, озарив серые панельные дома и ржавые гаражи ярким, грязным, непристойным и нецензурным словом из пяти букв.       Вспомнил, как увидел впереди них, на узкой дворовой дорожке двух бугаев, что, кажется, были ростом с Даню. И как схватил Алину за руку, спрятавшись в тени темной листвы. И как она зажала ему рот, когда один из парней споткнулся, и Совергон едва не заржал на весь двор.       Стоит ценить такие моменты и таких людей, которые успеют вовремя заткнуть твою варежку, успеют за тобой унести ноги от бродячих собак, а главное — успеют вовремя сказать «Не лезь, черт подери, глупец дурноголовый, она тебя страпезничает» прежде, чем ты додумаешься положить палец в рот зевающему организатору.       Посмотрев на время, Миша быстро собрался и поспешно ушел с дома, тихо закрыв дверь. Поправил на плечах легкий портфель с ноутбуком, и пошел в сторону станции. Темнота окутала дорожки и заборы, заволокла собой небо, заставив солнце скрыться за горизонтом. Он не предупредил Даню о том, что его можно не ждать. Возможно, это как-то отразится на их отношениях в будущем, но сейчас могла быть ситуация важнее.