Songfic challenge

      Иногда Сказочница жалела, что она не курит. Откуда-то в ней поселилась уверенность, что, когда мир спасти не получилось, а любимые любить разучились, остаётся только курить. И накуриться. Ей, видимо, не оставалось ничего. Только разорённая детская комната, только непробиваемая стена из прозрачного льда, разделившая помещение напополам, только закрытая, не поддающаяся дверь, только девушка по ту сторону холодной преграды.       Сказочница не смотрела на свою названую сестру. Она точно знала, что Эллис забралась на хлипкую конструкцию из обломков мебели — Сказочница точно увидела там как минимум половину обломанной столешницы, опёртую на трехногий стул — и теперь сидела там, балансируя на грани падения и зло глядя в спину сестре.       Сказочнице становилось тошно от этого взгляда, поэтому она устроилась на полу, откинувшись на ледяную стену. Это было до боли холодно. Казалось, посиди она так достаточно долго — сама превратится в ледышку. От тепла её тела лёд не таял. От ударов и толчков не ломался. Сказочница не могла сказать, как давно они сидели тут, запертые, как давно появилась эта стена и как давно беспорядок, характерный для бурных детских игр, превратился в хаос разорённого дома.       У ног её валялась плюшевая собака с распоротым по шву животом. Сказочница подняла её, роняя на пол комья наполнителя и силясь вспомнить имя игрушки. У каждой из них было имя, но память молчала.       Девушка заговорила, обращаясь будто бы к безухой собаке.       — И как тебе там? В реальном мире?       — Просто прекрасно. Избавилась от лишнего груза бессмысленных грёз, — наигранно и фальшиво отозвалась Эллис. Услышав её полный неуместной торжественности ответ, Сказочница горько усмехнулась. — Тебе не понять. У тебя ведь сплошные игры на уме. Хотя, казалось бы, взрослая, — в последнем её слове яда было столько, что Сказочница почувствовала тошноту. Более удачного оскорбления в этой ситуации придумать было сложно.       Вот только, бросаясь этим словом, как проклятием, единственной, кто пытался казаться взрослой, была Эллис. Пытается казаться выше — толстая подошва кроссовок, неестественно прямая спина и задранная вверх голова, взгляд исподлобья, неожиданно умелый макияж — не боевая раскраска индейцев, нанесённая желающим быть как мама ребёнком, нет.       — Не понять, — призналась Сказочница, заправляя внутрь торчащий из живота безухой собаки наполнитель. — Меня-то мечты всегда наоборот, окрыляли.        — Вот ты и привыкла смотреть на меня свысока, да? — зло бросила Эллис, спрыгивая со своего места. Едва слышный звук её приземления на пол потонул в грохоте рухнувших на пол обломков, Сказочница вскочила, как ужаленная, напряжённо оборачиваясь. Она боялась и надеялась на то, что ледяная стена всё-таки пошла трещинами. Девушки стояли теперь друг напротив друга и Эллис недовольно морщилась — сестра всё ещё была выше.       — Летаешь во сне, значит, растёшь… — пробурчала она себе под нос. — Налетала, блин.       — Я ведь звала тебя с собой, — грустно напомнила Сказочница, пытаясь заглянуть в глаза сестре. Но увидеть получалось лишь холодный отблеск льда. Девушка судорожно попыталась вспомнить, какого цвета глаза Эллис, растерянно обернулась на стены, на которых когда-то висели фотографии — они по-прежнему были там, только улыбающиеся лица маленьких девочек перечёркнуты были чёрным, глаз — не разглядеть. Плюшевая собака тихо плюхнулась на пол, выскользнув из разжавшихся на мгновение пальцев. — Зря мы так с фотографиями.       — Я бы их ещё сожгла, чтобы наверняка, они отвратительны. На них мы как будто бы друзья.       — Настолько не уверена в своём решении? — не удержалась от язвительного вопроса Сказочница. Мгновение спустя ей стало мерзко от осознания, что дрожь, прошедшая по телу Эллис, услышавшей с этих словах ненавистные металлические нотки, заставила её почувствовать удовлетворение. Слишком часто в последнее время Сказочница поддавалась этой ядовитой удушающей злобе. Они и раньше ссорились, но в тот раз всё окончательно пошло не так.       Когда по полу покатилась оторванная голова любимой куклы Эллис, они ещё не понимали, что произошло. Когда клок искусственных розовых волос беззвучно спланировал на пол из разжатого кулака Сказочницы, Эллис приоткрыла рот, будто желая что-то сказать. А потом стекло задребезжало и лопнуло, будто от взрыва, впуская в обыкновенно тёплую и уютную комнату ледяной ветер.       Всё, что было когда-либо сказано, в итоге они использовали, чтобы ударить побольнее.       — Мне всё это уже не нужно, — ответила, наконец, Эллис. Сказочница попыталась вспомнить, кто именно испортил фотографии. Уже и не сказать. Ураган, ворвавшийся в комнату, дремал не снаружи, на улице, не за закрытой по-прежнему дверью, отделявшей детскую от мира взрослых, он дремал в названых сёстрах. Они сами сломали всё.       Сначала под горячие руки попали куклы, с которыми они играли, когда всё случилось. Потом их домик — ломались розовые стены, топталась мебель, сыпалась на пол крохотная посуда и кухонная утварь. Но ураган, бушевавший в комнате, не думал стихать, злые слова подливали масла в огонь ярости и злости, дурацкие обвинения раскатами грома гремели вокруг: ты меня заменила, ты меня забыла, ты стала слишком взрослой, ты всегда летала слишком высоко, я устала быть в тени твоих крыльев.       — Знаешь, а ты права, — голос её казался спокойным, но всё внутри Сказочницы протестующе трепетало, отдаваясь дрожью в пальцах, когда она грубо сорвала со стены фотографии. — Время сжигать фотографии.       Курить она не курила, но зажигалку при себе имела — возможно, как раз на такой случай. Поднося трепещущий жёлтый огонёк к фотографиям, Сказочница обернулась. Эллис подалась вперёд, едва ли не прильнула к ледяной стене. Сквозь неожиданно ставший прозрачным лёд было видно её лицо, глаза — как у сестры, карие — испуганно распахнулись в молчаливом протесте.       Сказочница устало убрала зажигалку обратно в карман.       — Эллис… — выдохнула она, касаясь льда кончиками пальцев. И как они к этому пришли?..       — Сестрёнка, — едва ли не всхлипнула девушка, поднимая руку. Там, где их пальцы прикоснулись ко льду с двух сторон, побежали тонкие трещины. Раздался едва слышный треск. Затаив дыхание, девушки стояли друг напротив друга, боясь спугнуть то нечто, возникшее между ними в момент, когда Сказочница едва не сожгла их совместные фотографии.       Надежда. Это нечто называлось надеждой. На то, что можно сделать новые фотографии взамен испорченных. Можно зашить мягкие игрушки, построить шалаш из обломков мебели, починить кукольный домик.       Трещины расползались по льду чёрными молниями. С оглушительным треском ледяная стена начала рушиться, опадая на пол мелкими осколками.       Сказочница рванула вперёд, не дожидаясь, пока стихнет град осколков.       Брошенные ей фотографии обратились пеплом, не долетев до пола.       Эллис обернулась, медленно, непозволительно медленно. Сказочница уже открывала окно. Ручка повернулась легко и привычно, москитная сетка выбилась с одного толчка. Напоследок, уже стоя на самом краю, девушка обернулась, читая разочарование и детскую обиду на лице сестры. Слабо улыбнулась.       — Удачи в реальном мире, — выдохнула она, падая назад. Так не взлетают. Так можно только падать, глупо кувыркаясь в воздухе. Но тогда, да, именно тогда, Сказочнице нужна была эта глупость. Нужен был этот жест. Эти слова.       Ей нужно было сжечь дотла все фотографии с Эллис, потому что как бы сильно ей ни хотелось вернуть всё назад — все те жестокие слова уже были сказаны.       Оставалось только начать курить.       И накуриться.