Songfic challenge

      Она бросается вперёд с распростёртыми в стороны руками, будто в наивно-отчаянной попытке взмахнуть ими, словно крыльями, и оторваться от земли.       Её платье взметается белоснежным шлейфом за её спиной.       Её светлые совсем спутавшиеся волосы блестят в лучах заходящего кроваво-красного солнца.       Её шаги отдаются тихим хрустальным перезвоном крохотных колокольчиков и звонким журчанием ледяного ручья в жаркий летний день.       Её смерть торжествующе рычит, распахивая огромную — в половину всего собачьего тела — пасть, и бросается ей навстречу на кривых вывернутых в коленях лапах.       Тогда я будто отмираю. Потому что это, вообще-то, моя смерть. Потому что это, вообще-то, мой кошмар. Потому что маленьким девочкам, лёгким и невесомым, будто сотканным из света, чьи шаги отдаются колокольчиками и ручьями, вообще-то, здесь не место.       Я хватаю её за руку, вскинутую в до боли безрассудной попытке заслонить меня от опасности. Тяну на себя — тело и правда почти невесомое — и стоявшая на цыпочках желавшая казаться выше девочка легко заваливается назад. Она горячая. Её живое, лихорадочное тепло обжигает меня, когда я хватаю её на руки, принимая на себя удар её неслучившейся смерти.       Должно быть, это больно, но я не чувствую ничего. Только тепло, будто держу на руках крохотное сжавшее в комок солнце, растерявшее вдруг всю свою храбрость и глупость.       Потом я вспоминаю, как летать. Потому что всем известно, что в небе солнце — в безопасности.       Когда я опускаю её на крышу самого высокого дома, до которого смогла добраться — настолько близко к небу, насколько это возможно, те твари не смогут подняться сюда слишком быстро, а я не могу лететь с грузом, даже таким лёгким, очень долго — она отступает на пару шагов и поднимает на меня взгляд, полный искреннего непонимания.       А я смотрю на неё, чувствуя, как в глубине души трутся друг о друга осколки стекла, которое я так и не смогла склеить так, чтобы не осталось трещин и зазоров, способных причинить боль малейшим движением.       Я узнаю её. Узнаю по лихорадочно горячему теплу её тела. По ясному взгляду голубых глаз. По цветным перьям, торчащим среди волос. По дурацкой привычке ходить босиком, удивительным образом не сбивая ноги в кровь. По ещё более дурацкой привычке бросаться вперёд с распростёртыми руками навстречу смерти, лишь бы кого-то спасти.       Вся она буквально кричит о том, что она — моя сестра. И оттого до ужаса, до звона стекла внутри больно осознавать, что девочка просто не может ей быть.       Моя сестра старше меня на два года. И я не знаю ни одного закона этого мира, который позволил бы ей явиться ко мне маленькой девочкой.       — Ты ведь… не Серена? — произнести это вслух оказывается сложнее, чем я думала, и, на самом деле, сильнее всего на свете я хотела бы, чтобы она не ответила. Она улыбается — о, как я ненавижу её за эту улыбку, такую же виновато-грустную, как у Серены.       Поблизости раздаётся хриплый гортанный вой, который тут же, будто эхо, подхватывает ещё с десяток звериных глоток, в которых ещё булькает горячая кровь их недавних жертв.       Девочка, которая не может быть моей сестрой, молчит. Я улыбаюсь ей в ответ, криво, через боль. Качаю головой в попытке переспорить саму себя.       — Не можешь ей быть…       Они приближаются, я чувствую это. Но смерть — моя или её, я уже не знаю — оказывается быстрее, чем я ожидала. Сгустившиеся в вечернем сумраке тени на крыше набухают пузырями и из мрака выпрыгивают собакоподобные монстры.       Слишком быстро и стремительно. Я успеваю снова сгрести девочку в охапку, успеваю броситься к краю крыши, успеваю даже расправить крылья — исключительно для того, чтобы шквал боли обрушился на них раскалённым железом звериных когтей. Боль отступает, когда крылья разорванным в клочья мороком растворяются во тьме. Она сменяется стремительной вспышкой осознания — мы падаем.       Недолго. Я едва успеваю сгруппироваться, но девочка в моих руках всё равно сдавленно вскрикивает. Не обращаю внимания. С грохотом и тихими ругательствами я тащу её по чужому балкону к двери, закрытой на хлипкую задвижку, поддающуюся после одного сильного толчка.       Мы вваливаемся в пустую тёмную квартиру. Я выпускаю девочку из рук, захлопывая балконную дверь, прищемив упавшему следом за нами монстру голову. Выплюнув пару моих перьев, он недовольно утробно рычит и отступает. Я наваливаюсь на дверь спиной, надеясь, что моих сил хватит, чтобы сдерживать их ещё немного.       Надолго этого не хватит.       — Ты в порядке? — спрашиваю у по-прежнему молчащей девочки. Растрёпанная, перепачканная чем-то, она стоит передо мной, прижимая руки к груди и, кажется, вот-вот расплачется.       — Пожалуйста, перестань…       Её голос тоже… будто воскрешает в памяти полузабытые воспоминания о нашем с Сереной детстве.       — Перестань ранить себя! — девочка хватает меня за перепачканную кровью разодранную руку. — Я ведь не она, — её слова причиняют гораздо больше боли, чем всё то, что было до этого. Сила притяжения вырастает в несколько раз — я не могу стоять и опускаюсь на колено перед ней. Теперь она смотрит на меня сверху вниз. Даже мысленно не могу назвать девочку самозванкой, подделкой, фальшивкой. В ней лжи не больше, чем в звенящем свисте утренних птиц. Она просто не является Сереной, совершенно точно будучи ей. — Даже если я умру, ничего страшного, — её горячая ладонь опускается на мою голову. Чувствую, как по телу разливается тепло и накатывает неожиданно приятная слабость, будто напряжение, в котором я была долго-долго, постепенно отпускает.       — Никогда, — пытаюсь сопротивляться этому. — Не стану смотреть, как ты умираешь, — тянусь к ней, шепчу на ухо, будто открывая секрет. — Я поняла, кто ты такая.       Это было так просто, так восхитительно и до боли просто. Наверное, я осознала всё, когда услышала её голос. Ответ сам промелькнул где-то в мыслях. Чувствую, что девочка затаила дыхание.       — Ты — воспоминание о Серене. То, кем она когда-то была. Поэтому ты так похожа на неё… и поэтому ты никогда ей не станешь, — тихо заканчиваю я. — Потому что ты застыла во времени.       — Молодец, — она мягко улыбается мне, поглаживая по больной руке. Между её пальцев в царящем вокруг полумраке пробегают короткие тёплые всполохи света. Мне не больно. Только стекло всё ещё перетирается внутри, его звон и скрежет всё громче и громче. Невыносимо.       — Поэтому ты поступила так, как поступила бы Серена. Ты стала жертвовать собой. Я слышала историю о тебе, не поверила, не поняла, но слышала.       — Я не могу умереть так, как вы, — она продолжает улыбаться, говоря о своей смерти так, будто уговаривая меня. — Мне ничего не сделается, если я умру, но если кто-то при этом не проснётся от кошмара, а после увидит хороший сон, наутро и не вспомнив ни обо мне, ни об этой тьме, это стоит того. Поэтому позволь мне…       — Нет! — голос срывается в крик. Подаюсь вперёд, невольно наваливаясь на девочку, заключаю её в объятия, прижимая к себе изо всех сил в исступлённом больном желании ощущать её присутствие как можно сильнее. Почувствовать её в своих руках, согреться её теплом, услышать её голос снова, чтобы ни за что не забыть. — Не смей… — снова срываюсь, в этот раз — в слёзы. — Пожалуйста, не смей забываться…       Её руки ложатся мне на лопатки — туда, где шрамы — когда она смыкает объятия в ответ.       — Ты — всё, что осталось у меня от Серены. И если в конце концов мои воспоминания о ней умрут, я никогда не смогу найти её… — что-то с громким хрустальным звоном раскалывается внутри меня от осознания, что я готова рисковать своей жизнью, чтобы спасти хотя бы воспоминание о сестре. Ту, что ещё жива в памяти столько лет разлуки спустя. — Поэтому, пожалуйста…       — Всё хорошо, — в её голосе всё ещё переливаются звенящие колокольчики и дрожат на оконном стекле солнечные лучи. В её улыбке касание тёплого ветра летним утром. — Всё хорошо, сестрёнка, не бойся…       Она лжёт, потому что я чувствую, как исчезает тепло в моих руках, как всё призрачнее становится ощущение касание, как всё ярче разгорается свет, охвативший вдруг фигуру девочки. Я обнимаю исчезающее воспоминание до самого конца, пока она не исчезает окончательно, растворяясь в белоснежном свете, заполнившем мире.       И последнее, что я слышу — мне кажется, я слышу это от другой, повзрослевшей Серены:       — Боль однажды отступит.