наброски по галлавичам

от заката до восхода ждать тебя надеясь вновь, ооо день — я прошу тебя, не надо от восхода до заката говорить мне про любовь, о о о

Волны уставшего ночного моря омывали берег, и холодные брызги летели на сплетённые ноги. Микки целовал его, причмокивая губами — сладко-сладко. Привкус любимых сникерсов оставался на губах всю ночь. А ночи Иен проводил один. Один в номере геленджикского отеля с прожжённым бычками ковролином и двумя каналами на телике. — Где жена твоя? Лёгкая улыбка пропала с его лица, потёртого первыми морщинами. Если бы Иен знал, что так влипнет в эти морщинки и в то, как в них у глаз застревал пляжный песок, он бы в жизни не поехал сюда работать. Перекантоваться до октября, а там, может, карантин снимут, и родной клуб в родном Саратове откроется. Ага. Начало августа, уже открыли. Только возвращаться Иен не спешил. — С подругами на танцевалки сдриснула. Как так можно было — в женатого влюбиться, да ещё и с такими ступнями. У Микки были маленькие для мужчины ступни — сорокового размера, и он смешно чистил песок, застрявший между загорелыми волосатыми пальцами. Всё бы ничего, но у Иена хер вставал каждый раз, когда он на это смотрел. Вот уж не думал — не гадал открыть в себе сексуальные перверсии в тридцать с хером лет. — Хочешь, познакомлю? — вдруг добавил Микки и заиграл бровями, коварно облизываясь. Опять шутки свои шутит. Больно. — Иди нахуй, Мик, — Иен отстранился и сел, поджав коленки. Море сильно заволновалось. Вдалеке над горизонтом проблеснули первые молнии. На Микки нельзя было долго обижаться. Хотя бы потому что он обнимал сзади и целовал в затылок, валил снова на песок — и снова целовал его так, что Иен обо всём забывал. О том, что у Микки жена и сын. О том, что он врёт им обоим. О том, что в этой стране нельзя по-другому — и ради него, мимолётного курортного романа, Микки навряд ли поступит иначе. От мыслей спасали жаркие вечера на остывающем песке — в самом конце пляжа, за брошенными деревянными лодками, куда даже поссать никто не зайдёт. Ещё спасали танцы в прибрежных кафе, когда наёбанный Микки с пивом в руке дрыгался под Аллегрову среди стриженых тётечек в цветастых платьях. Собственно, так они и познакомились. Подошёл весь такой горячий, рыгнул на пульт, уверенно сказал: — Эй, воротила. Поставь эту, как её, — он махнул рукой в сторону и заорал жене, что пыталась оттащить его от пульта. — Да помолчи ты, я песню тебе ставлю! Курица. Короче, эта, «раз — и ты в белом платье, два — в моих объятьях…» Ну, знаешь? «Три — гори ночь до зари»… Иен горел. Дотла. Секс под звёздами. Горячо и пьяно — так, что песок с упругих круглых ягодиц царапал Иену бёдра. Красная от солнца спина жгла Иену ладони, а слова его напоследок, когда он уходил из номера — сердце. Какая тут нахуй работа, какие вечеринки — у него теперь было только это. Нахер шли в первую очередь те, кто заказывал «Город Сочи». Иен в жизни не связывал песни с жизнью, что бы в ней не происходило — а тут нате. «О боже, какой мужчина, я хочу от тебя сына». Сын-то уже есть, и Иен вовсе не хотел, чтоб чей-то папа ушёл из семьи. Да и не уйдёт он. Останется только наслаждаться последними деньками. Вспоминать опплёванный перрон и шкрябанье колёсиков чемодана по асфальту. Крепкие красные икры и белые подколенки, почти скрытые длинными пляжными шортами. Последнюю разделённую сигарету на балконе. Последнюю ночь вместе, когда Микки всё-таки остался у него в номере, и тёплые слова на прощание. Застланный слезами взгляд из-под ресниц. Иен вернётся домой, выорется на пульте, переживёт. Двинет дальше. Но куда бы он не поехал, кого бы ни встретил, перед глазами будут стоять смеющиеся голубые глаза и песчинки, запавшие в складочках век.