наброски по галлавичам

Той ночью после шуточек про тюльпаны и пивной ларёк Микки никак не мог уснуть. В голове один мат: рыжее хуйло валялось слишком близко — прямо под щекой, под бочком сопело, огромное такое, горячее и курчавое — Микки тёрся голой подошвой о его волосатые лодыжки, и щекотушки от ступней мчались в пах. Член дёргался с каждым движением. Неудивительно — Микки был ужратым, влюблённым телом. По трезвяку-то обдрачивался, вспоминая полуобнимашки на перерыве, когда обтянутая чёрными джинсами коленка прижималась к его бедру. Или бесконечные ночёвки, когда пялишься на спину в серой футболке, что изредка вздымается глубокими вздохами, и желание обнять её заслоняет здравый смысл. — Ну ты чё, как не родной, — вдруг огорошил Галлагер; на бок повернулся, толкнув Сэнди с той стороны так, что та недовольно ойкнула, и закинул на Микки ногу и руку. Замечательно, теперь ещё и дышать не знаешь как. Придуши меня до оргазмов, называется. Микки отшвыривает с себя галлагерские клешни и задевает локтем Тревора. Тот громко матерится, и Микки с ним согласен — в штанах плющит сплошным троекратным «блядь». Иен в темноте открыл глаза — Микки не видел, просто понял. Третий год на одних и тех же вписках, на одном и том же диване у Галлагера дома — да тут по дыханию научишься слышать, о чём думает и где болит. Сейчас Иен о нём думал. — Мик. — М-м. — Ты чё? — Чё я? Ничё. Голова плыла по волнам жигулёвского, и мысли болтались, как лотерейные шарики в стекляшке. Сказать — не сказать; на пьяную голову-то не надо бы… Ну, а как ещё? — Ты чё толкаешься? Микки молчал в ответ. Так же молча поднялся на заваленной кровати и попёрся по чьим-то ногам к краю, и на кухню, к сигаретам. Галлагер тащится за ним; Микки бесится, посылая раздражение в форточку, что со скрипом распахивается и впускает в хрущёвку морозный воздух. — Чё ты пришёл? Иди спи, — нигде ведь спасу нет. Иен слегка шатается, и в лунном свете его припухшее лицо ещё милее; он щерится, хихикает, и у Микки губы сами собой расплываются в улыбке от пьяненького чуда, и когда его рука тянется за сигаретой у Микки в руках, он даже не подозревает, куда она ляжет. — Да ёп твою… на, — Микки протягивает ему дымящуюся сигу и отворачивается от горячей ладони, ласкающей его щёку. Иен стопорится, переводит взгляд на сигарету, снова на Микки, снова по тому же кругу — и когда Микки вскидывает брови, Галлагер забирает у него сигарету и кладёт в пепельницу. Зимний ветер рвёт занавеску и холодит задницу, но Микки быстро стало жарко — Иен целует нахрапом, не спросясь, не кланяясь — остаётся только рот открывать под мокрый, спиртом маринованный язык. Пользуясь ситуацией, можно и больше — можно, например, пихнуть свой ему в глотку, или облапать, но Микки привык держать себя в руках. Так привык, что больно уже. «Прекрасная боль» под читку Эминема и протяжный припев Сии — будто в анал в первый раз. Хотя откуда ему знать? — Хули ты делаешь, пьянь, — шепчет Микки. Собрав в кулак остатки здравого смысла и последние силы, он одёргивает назойливые руки. — Я видел, что у тебя встал, — горячее дыхание щекотит мочку уха до мурашек. — Давай подрочим? — Если завтра я снова окажусь во френдзоне, то нет. Микки противоречит своим словам, запрыгивая на подоконник под напором горячего тела в остоебенившей серой футболке. Да, да, ещё раз да, пятьдесят девятый и восемьсот седьмой раз да! — В какой френдзоне? дурачок, что ли? — улыбка сверкает в прохладном свете ясной ночи. — Не будет никакой френдзоны. Ты мне тоже нравишься. Микки верит этой пьяной улыбке. Опять.