наброски по галлавичам

Как можно было в таком признаться, когда похоть — дикая, необузданная — уже неделю жрала его плоть в покоях омеги? Как можно было рассказать, что он предал всё, что обещал ему перед лицом Господа, перед всем народом? Как объяснить, что всё, что нравилось ему в супруге — всё возненавиделось и осточертело по щелчку пальцев? Женева звала его с собой спать, но Иен за ней не спешил. Очередная бутылка вина мерцала тёмно-зелёным стеклом. Иен пил так, что лилось мимо рта, а потом, не замечая никого вокруг, исхоженными чёрными ходами пёрся в южную часть дворца. Точно дьявол вёл его грязными ночными тропами к Микки. Омега произносил любезности на пороге, и — боже, как Иен перед ним слабел! — Я помогу раздеться, Ваше Величество, — и лёгкий летний камзол с помощью Микки слезал с плеч, за ним на вешалку отправлялись штаны и рубашка. Иен завороженно смотрел на его крепкие пальцы, отстёгивающие бляшки у него на туфлях, а потом, когда омега в спускающемся полумраке зажигал свечи и готовил масло — ходил за ним, будто приклеенный. Наспиртованная кровь била в висках, и его ещё пуще вело с дурманящего запаха; в конце концов, Микки сладко скалился, бесстыдно задирал свою сорочицу, становился на четвереньки и призывно выставлял голый зад. И король знал, что наутро, когда вино спадёт, он пожалеет обо всём, что происходило ночью. Выревет утренние молитвы, вытерпит белый день, а вечером опять напьётся — и Микки снова встретит его вежливой улыбкой. Иен уже смирился с мыслью, что пропал. Иногда перед случкой они разговаривали — коротко и неловко, и Иен не мог понять, отчего ему становилось грустно, когда омега замолкал, поворачивался спиной и опускался на постель. Грусть быстро сменялась наслаждением. Вот прямо как сейчас. Кровать стукалась о стену с каждым толчком. Ничто больше не нарушало ночной тишины. Стук и тихие стоны. Стук и тихие стоны... Микки был крупный для омеги. Мясистая попа мягко касалась живота; Иен в перерывах между рваными стонами кусал губы и крепче брал его за бока. Плоть обхватывала его уд со всех сторон, мочила в склизской пахучей смазке; Иен вбивался в податливое тело и спускал туда всю свою больную дурь. Отпускало. Это было несравнимо с тем, что было с Женевой. Совсем не то. В июле Иен вдруг заметил, какие красивые у Микки плечи. Ему захотелось коснуться их, придвинуть к себе ближе. Он вошёл в него полностью, чтобы срам не выпал, а когда омега привычно напрягся, погладил его по спине и прошептал: — Привстань чуть-чуть. Микки выпрямился, стоя на коленях, и опёрся руками на спинку кровати. — Так? — Мх-м, — пропыхтел Иен, внюхиваясь в его плечи. Тёплая кожа пахла мускусом; Микки вдруг засмеялся, задрав голову в бок, и макушкой уткнулся Иену в щёку. — Щекотно, — прошептал он и вдруг поймал взгляд Иена; весёлая улыбка пропала с его лица, и он опустил глаза. — Простите, Ваше Величество. — Нет-нет, ничего, — пробормотал Иен. Микки просил прощения за такие пустяки, что он уже привык, но сейчас это было совсем неуместно, и Иен не мог отвести взгляд маленькой складки на его шее, за ухом. В странном, непонятном ему самому порыве он прижался губами сначала к плечу, а потом к этой складочке. Кажется, вышло хорошо — он понял это по взгляду из-под тёмных опущенных ресниц и по тому, как Микки подался попой назад, напомнив ему о томящем чувстве в паху. Плоть хлюпала у омеги в заднице. Руки Иена переместились с боков Микки на грудь, с груди на живот. Как он раньше не заметил, что его так приятно гладить и целовать в эти места у шеи? — Ты вкусно пахнешь, — простонал он Микки в ухо и поцеловал мочку. Висящая на хрящике длинная серёжка звякнула, попав Иену в рот, и Микки снова вежливо улыбнулся. — Благодарю, Ваше Величест…во, — последнее слово вылетело неотчётливо — у него сбивалось дыхание. — Хотите, я сниму её? — Не надо, — Иен прохрипел на выдохе. Конец был уже близко: он вжался в Микки на полную и мокро покусал его плечо. — Красивая серёжка. И ты красивый… Через пару толчков ему стало очень хорошо; он спустил, загнал на полную и затих, чувствуя, как тёплая плоть у него в попе облипает уд. Иен ещё толком не протрезвел, и, может быть, поэтому его развезло, и будет ли так на трезвую голову, он навряд ли узнает. Потому что никогда не решится прийти сюда трезвым. Микки послушно стоял, прижавшись спиной к его груди — наверное, ждал, пока вынет, и Иен с этой мыслью очнулся. Срам с хлюпаньем выпал из обконченной задницы. Иен отвёл глаза, отвернулся и сел, спустив ноги с постели. Как так получалось, что в конце визитов в покои Микки он ненавидел всё это? Пять минут забытья тут же уходили в прошлое, оставляя после себя лишь горький осадок и стыд — дикий, всепоглощающий. Кто-то из слуг точно уже проболтался, и Женева что-то подозревала — Иен просыпался по ночам от её встревоженного взгляда. Стыдно было смотреть в глаза сестре, придворным и советникам — кто-то точно уже знал и болтал в кулуарах за играми в карты. Но больше всего, как ни странно, ему было стыдно перед Микки. — Изволите обмыться, Ваше Величество? — тихо раздалось сзади. — Дай мне рубашку. Не помогай, я сам оденусь. Поначалу советники учили: королю следует быть сильным и жёстким. Так заведено — нельзя слабость показывать. Нельзя стыдиться и краснеть. Нельзя плакать. Но что он мог поделать, если от стыда ему хотелось лечь на порог комнаты, которую он посещал каждую ночь, чтоб кто-нибудь невзначай пришиб его дверью? Омега услужливо убирал его одежду, подносил воды и благодарил: «Сердечное спасибо за милость, Ваше Величество», — а Иен мчался в гостевые покои, приказывал подогреть чан воды и нехотя смывал с себя его запах. Так хорошо и так плохо. — У Вас прекратились припадки, Ваше Величество, — в ту ночь сказала ему служанка Лэйла, кудрявая арабка с изящным орлиным носом и чёрными глазами. Иен, сидя в чане, нагнулся, чтобы она помогла вымыть спину, и задумался. А ведь и правда прекратились. Даже не трясёт. В последний раз тремор настиг, когда они с Микки в первый раз сошлись, а сейчас он по часам пил лекарства и в другое время не доставал их из кармана. Старая детская болезнь теперь нисколько не беспокоила его. — Да. Как видишь, я сдался дьяволу, и он облегчил мне телесную жизнь, чтоб после смерти проводить меня к адским котлам. Тяжёлые засовы глухо бились в золочёное покрытие стен, и король, переодетый и чистый от блудящего запаха, тащился к супружеской постели, где спала Женева. Иен ложился, отвернувшись от жены, и в предсонной дремоте его исстрадавшейся душе казалось, что мучения никогда не кончатся.