Intimate feelings

      «Куросаки-кун…»       Рэйки смотрит на экран, и губы её начинают дрожать. Ледяная маска, наложенная Улькиоррой, тает, черты лица сглаживаются, а в глазах — слёзы. Тревога во взгляде, страх отчаянно забившегося сердца. Так громко, словно выстукивая его имя, громко так, как моё никогда не будет биться. А я хочу… чтобы не от адреналина или ненависти, а вот от такой глубоко залегшей нежности, искренности, слабости, которая в конечном итоге обернётся силой. Этого мне не хватает? Как бы я не любил или ненавидел, моё сердце никогда не сжималось от тревоги, не душили слёзы, не нарушался привычный ход мыслей. Я никогда не буду чувствовать так, как она! На первом месте у меня всегда я. Они знают это, Кучики, Абараи, рэйки.       Взгляды прожигают. Помимо застывшей злости и недоверия в них — недоумение и насмешка. Им совершенно непонятно моё стремление, особенно сейчас, когда с Куросаки меня уже ничего не связывает. Это же не в моём стиле — эгоиста, похуиста и мудака — бежать спасать кого-то не ради выгоды, а просто… И как смешно должно быть выглядят мои жалкие потуги хотя бы раз в жизни поступить правильно, пожертвовать чем-то ради другого человека.       Они правы. Это не я. Рисковать, подвергать себя опасности, унижаться перед рэйки, перед Эспадой, перед Сейрейтеем? Они не оценят, не начнут доверять, не станут смотреть иначе. Для них я всегда буду досадной ошибкой, предателем, быть может, уже не опасным, но по-прежнему докучливым, словно назойливое насекомое. Так ради чего я здесь?! Захотел побыть добреньким и самоотверженным?! Влиться в ряды светлых?! Вспомнить о чести и искренности?! Друг в беде, надо скорее выручать его! И тогда он сделает для тебя тоже самое.       Чушь!       Ты никому не нужен! Никто никогда тебя не примет! Никто и никогда по собственной воле не протянет руку такому мерзкому выродку, как ты!       Всегда плевал на эту чушь и сейчас плевать! Я свободен! А всё остальное, эти странные чувства…       Все его чувства — пшик! Обман! Кровавое наваждение!       …посттравматический синдром от слишком близкого общения со светлыми. Пройдёт. Растает как дым.       Забудь. Не оглядывайся.       Едва покинув опустевший «Las Noches», оказываюсь будто в пустыне. Ещё только утро, а зной и влажность делают пребывание на улице невыносимым. Город задыхается раскалённым воздухом и выхлопными газами. Хотя в это время улицы Кабуки-тё почти пусты, воздух по-прежнему остаётся душным и тяжёлым, забивает лёгкие и бьётся под кожей, словно лихорадочный жар.       Быстрее в машину, под спасительный кондиционер. Несколько секунд передышки, просто закрыть глаза, зная, что за тонированным стеклом меня не видно. Скрыться от чужих глаз, от тяжёлых преследующих взглядов. Остановиться и, прислушавшись к себе, ещё раз убедиться в правильности своего решения. Не оглядываться.       Ну и что же теперь, а?       Свобода. Похороненное прошлое. Жизнь обычного человека. Смерть от ночных кошмаров… Быть может, не так уж и плохо в сложившейся ситуации. В конце концов, дела вампиров меня больше не касаются, Рукия права — и так достаточно дел натворил. Всё! Умываю руки!       Резкий отрывистый стук вынуждает открыть глаза. Какой-то мужик отчаянно колотит в окно, оставляя на стекле уродливые кровавые кляксы. — Помогите?! Пожалуйста, помогите!!! — хриплый, приглушённый звукоизоляцией машины голос, но даже так в нём отчетливо слышится страх и отчаяние.       Порванная, в дорожной пыли и крови одежда, взлохмаченные волосы и безумный ужас в глазах. На пустой, блёклой, дремлющей при свете дня улице он смотрится неуместно и кажется нереальным, словно навеянная кем-то иллюзия, но упорно продолжает колотить по стеклу, будто точно знает, что в машине кто-то есть. Затравленно и нервно оглядывается, как будто боится, что посреди узких затопленных солнцем и зноем улочек появится сам Дьявол и немедленно утащит в Ад.       Это ещё что? Только этого мне не хватало. Стать невольным свидетелем чьих-то разборок. Ну и что с тобой случилось? Жаркая ночка? В пух и прах проигрался в казино или в пьяном угаре выказал неуважение боссу Якудза? Мне плевать. Не моё дело. Пошёл прочь от моей тачки!       Устало вздохнув, уже собираюсь завести мотор и оставить несчастного одного разбираться с свалившимися на него бедами, как он, снова озираясь по сторонам, поворачивает голову так, что мне становится видна нехилая рана на шее. Он пытается зажать её рукой, но кровь не перестаёт литься, всё больше пачкая бывшую когда-то светлой футболку. Прислонившись к стеклу, приглядываюсь — не порез и не пуля — рваная рана, словно голодный зомбак вырвал целый кусок мяса, должно быть, чудом не задев артерию. Да уж, местная шпана хоть и отъявленные отморозки, но такое мог сотворить только вампир. Безумно голодный и неконтролирующий себя. И, сдаётся мне, безумцев, плюющих на законы Сейрейтея и Эспады, в городе не так уж много.       По телу немедленно бежит ледяная волна дрожи. Неужели страх? О да, страх перед силой, которой я больше не могу противостоять. Он медленно, словно змея, оплетает тело, постепенно, совсем незаметно, но неумолимо и безжалостно сжимает свои кольца.       Глядя в расширенные от ужаса глаза незнакомца, почему-то вспоминаю другие. Тёмный, цепкий и хищный взгляд, способный напугать кого угодно. Я смотрел в эти глаза и словно проваливался в пропасть. Бездонную. Непроглядную. Чёрную и живую. Летел вниз с такой стремительной скоростью, что сердце разорвалось бы быстрее, чем я достиг дна. Так хищник загоняет свою жертву, пугает мощью и дьявольской силой. И хотя сейчас я лишь наблюдатель, страх, сковывающий тело, ничуть не уступает страху пойманной добычи.       Мужчину что-то хватает сзади. Не вижу, нет, уверен, за его спиной определённо никого нет, но что-то всё же оттаскивает его от машины. Он достаточно крупный и хорошо сложенный, но, несмотря на это, невидимая сила легко, словно куклу, швыряет его на асфальт. Пришпиливает к земле, как пойманную бабочку. На обезображенном ужасом лице сами собой появляются кровоподтёки и синяки, будто кто-то нещадно наносит удары крепкими кулаками. Он сжимается, пытаясь прикрыть голову руками, воет и продолжает отчаянно звать на помощь. Оглядываюсь по сторонам, но и без того тихие днём улицы словно вымерли. Рука замирает на ручке двери, не решаясь нажать, что-то держит, не даёт выйти из машины и попытаться помочь. Предпочитаю думать, что это моё равнодушие, а не страх. Убеждаю себя в этом ровно до того момента, пока не замечаю, как дрожат пальцы.       Вижу, как его грудная клетка сминается, словно под тяжестью пудового пресса. Слышу, как ломаются рёбра, как он стонет от боли, как кровь булькает в горле, и он задыхается, захлёбывается ею. Следом хруст костей. Вырванная, словно у шарнирной куклы, рука отлетает в сторону и с глухим стуком ударяется об обшивку машины. Скрюченные, перепачканные в тёмной крови пальцы успевают конвульсивно сжаться ещё пару раз прежде, чем конечность превращается в мёртвую плоть. И наконец, жуткий треск, с которым ломается шея…       Тишина после истошных воплей — мёртвая. Улица пуста, ничего, кроме тела, истерзанным куском мяса валяющегося в пыли. Мне бы побыстрее убраться отсюда, но пальцы, вцепившись в руль, побелели, занемели, похолодели от ужаса. Я не впервые вижу смерть и никогда её не боялся, сам хладнокровно отнимал жизни, но сейчас… Незатопленной страхом и отвращением частью сознания отчётливо понимаю, я не просто случайный свидетель. Что-то приближается. Надвигается, наваливается, накрывает. Невидимая бесформенная тень, незримая тьма, жадно пожирающая лучи утреннего солнца. Ближе, ближе… Там, прямо за стеклом. Вплотную. И, словно подтверждая мои самые жуткие мысли, кровавые разводы на стекле оживают. Вжавшись в сидение, затаив дыхание, жду. С царапающим душу скрипом невидимый палец с другой стороны медленно выводит: «W»       Он здесь…       Не помню, сколько прошло времени и в какой момент на улице появились люди. Полиция, скорая помощь, агенты СТУПР, просто прохожие. Я всё ещё сижу в машине, спрятанный от чужих глаз, заледеневший от ужаса, и пытаюсь выровнять дыхание, заставить сердце биться ровно. А в голове одна лишь мысль — снова остановился. Напугал до безумия, но не довёл дело до конца. Почему?       Кто-то снова стучит в окно. Дёргаюсь, фокусирую зрение и натыкаюсь на внимательный, словно рентген, проникающий сквозь глухую тонировку, взгляд Шихоин. Она скептически рассматривает кровавую букву и жестом просит опустить стекло. Сжимаю и разжимаю кулак пару раз, усилием воли заставляя кровь прилить к пальцам, вроде бы не дрожат, и нажимаю кнопку стеклоподъёмника, на время скрывая жуткую причину накрывшего меня ужаса. В салон сразу же проникает удушливый тяжёлый воздух, словно труп уже начал разлагаться и пропитал мертвечиной всю округу. — Без тебя, как всегда, не обошлось, да, — без удивления хмыкает она. — Я всегда в центре событий, киска, — отвечаю, и только дьяволу ведомо, чего стоит привычная насмешка в голосе. — Джагерджак, неужели тебя ничего в этой жизни не трогает? Человек умер! — кажется, она разочарована моей безучастностью. Отлично, значит, того удушливого страха, что до сих пор гуляет по телу, она не заметила. — Не повезло ему, — пожимаю плечами и усмехаюсь, — нужно было вовремя ложиться баиньки, а не шляться по сомнительным переулкам.       Облокотившись о крышу машины, Шихоин склоняется ближе, пытаясь заглянуть мне в глаза, когда нас больше не разделяет стекло. Получается, что теперь она смотрит на меня сверху вниз, въедливо так, и мне это чертовски не нравится. Поспешно открываю дверцу, осекаюсь на секунду, ищу взглядом оторванную руку, но ничего не нахожу. Должно быть, пока я пребывал в своей жуткой прострации, полиция уже собрала все… останки. — Кем он был? — спрашиваю и, оказавшись на улице, поспешно закуриваю. Что угодно, только бы не чувствовать удушающий запах чужой плоти, хотя уверен, это лишь игра воображения. — Да вообще-то отъявленным мерзавцем, насильником и педофилом. Человеческая полиция с ног сбилась, пытаясь его поймать, — отвечает она с некоторым облегчением в голосе и без разрешения вытягивает сигарету из моей пачки. Никогда не видел её курящей, но мне не жалко. — Ну, значит, все останутся довольны, — и вот тут я усмехаюсь по настоящему — даже будучи в своём тёмном амплуа, Куросаки остаётся благородным спасителем невинных, но вот способ… было бы не так страшно, если бы этот урод помер ночью в тёмном переулке, по крайней мере не так неожиданно, а тут — среди белого дня, даже не пытаясь скрываться. Преступление безумное и дерзкое, совершённое напоказ. И уверен — для меня. Он хотел, чтобы я видел. Хотел напугать. Что ж, у него отлично получилось. Затягиваюсь глубже, скрывая за этим жестом снова сбившееся дыхание. — Может, мерзавец и заслужил смерть, — рассуждает Шихоин, выпуская тонкую струйку дыма, а я поражаюсь её умению держать себя в руках. По сравнению со мной она выглядит собранной и крутой, особенно с сигаретой. Но она не видела того, что видел я. — Но так нельзя было поступать, — продолжает, быстрым уверенным движением стряхивая пепел. — Это не жалость, — поясняет, заметив скепсис на моём лице, — сама прирезала бы эту мразь в тёмном переулке, но развести такую грязь. В открытую! Особенно, после своей ночной выходки! — тут я понимаю, что у неё, как и у меня нет сомнений, кто устроил кровавую баню посреди улицы. — Как думаешь, сколько пройдёт времени прежде, чем особо впечатлительные обезумят и начнут охоту на вампиров? — Думаю, у тебя и Сейрейтея скоро прибавится работы, киска, — продолжаю язвить, стараясь сохранить лицо. Сигарета заканчивается и мне больше нечем отвлекать её внимание. И своё. — И сдаётся мне, что он не просто хотел наказать ублюдка, он сделал это напоказ, — продолжает, пропуская мои жалкие попытки мимо ушей. — Для тебя, — замолкает, впиваясь в меня пытливым взглядом. — Да я совершенно случайно здесь… — Ну да! И каракули на твоём стекле тоже чистая случайность.       Меня дёргает от воспоминания с каким жутким скрипом невидимый палец выводил кровавую букву на стекле, едва держу себя в руках, поспешно выкидываю сигарету, засовывая руки в карманы джинсов, пока Йоруичи не заметила, что пальцы снова начинают дрожать. Она продолжает сканировать меня взглядом, а я не в силах выдать очередную колкость, чтобы скрыть своё смятение. — Ты мишень, Джагерджак, — добивает контрольным в лоб, — уж не знаю, что там между вами, но ему нужен ты! И, не пойми неправильно, мне плевать на твою жалкую жизнь, — щелчком пальцев отбрасывает догоревший окурок, — для меня ты — приманка и Сейрейтей с тебя глаз не спустит, пока Куросаки Ичиго в таком состоянии и на свободе. — С чего ты вообще взяла, что это он?! — делаю последнюю попытку отогнать от себя тень, быть может, если хоть кто-то усомнится, что всё это его рук дело, то у меня появится слабая надежда. — С этой минуты ты под домашним арестом. Отправляйся. Агенты сопроводят тебя, — командует не терпящим возражений тоном, разворачивается и уходит, не оставляя мне ни надежды, ни выбора.

***

      Пепельница уже через край. Целый день мечусь из угла в угол. Не загнанный в клетку зверь, а отчаявшийся смертник, ожидающий казни. Смешно. Ещё пару часов назад я решил, что брошу к чертям всю старую жизнь и стану наконец свободным. От Эспады. От Сейрейтея. От Куросаки. От собственных чувств. И что же?..       Шихоин не шутила, говоря об аресте. В тюрьме так не стерегут. Двое — прямо за дверью. Знание, что в любую секунду они могут войти, раздражает так, что впервые за всю жизнь мне хочется запереть дверь. Ещё больше раздражает то, что я не могу выйти. Никуда. Даже за сигаретами. Мои конвоиры столь любезны, что преподнесли мне целый блок, тоже касается и любой другой просьбы, кажется, если потребую, притащат и проститутку, лишь бы я оставался в квартире. Хотя это, конечно, вряд ли, скорее пожалуются своей начальнице или, что хуже, Кенпачи, а с ними шутки плохи, надо признать. Ещё двое — на первом этаже загипнотизировали консьержа и спешно отправили в неплановый отпуск. Ладно хоть жильцов не досматривают, хотя камеры на вооружение взяли. Да уж, в наше время не стоит доверять глазам. И наконец, целая группа в большом фургоне на улице. Особо даже не прячутся ни от людей, ни от вампиров, а зачем, когда имеешь дело с разрушителем. Их задача не охранять и спасать, а обезвредить Куросаки, пока он будет занят мной, даже если в процессе я сдохну. Ну, мне не в первой умирать. Я не боюсь смерти, но я боюсь его. Его взгляда. Всегда боялся.       Можно ли открыться постороннему человеку, ведь если сделать это, тогда этот самый человек получит возможность легко причинить тебе боль. Можно ли доверять этому человеку настолько, чтобы предстать перед ним уязвимым. Моя душа всегда была спрятана за надёжными стенами — так безопаснее. Но он упрямо не хотел вписываться в мою жизненную позицию. Он видел меня таким, каким больше не видел никто. Он чувствовал то, что я прятал в самой глубине души, в самых скрытых её подвалах. Страх. Страх делает слабым, а слабость даёт возможность манипулировать, и это неизменно приводит к проигрышу. И несмотря на то, что я делал всё, чтобы не поддаваться ему, страх всегда был. И Куросаки всегда видел — это его сверхъестественная способность смотреть прямо в душу, минуя все защитные барьеры; видеть меня таким, каков я на самом деле — ничего не стоящий, сомневающийся параноик. Всю свою жизнь я так старался подавить настоящего себя, что в результате казался окружающим совсем другим. Всем, кроме Ичиго. Своим взглядом, который выворачивал меня наизнанку, он снимал всю дерьмовую шелуху и дешевую мишуру, и я представал перед ним абсолютно обнажённым, лишившимся всех своих щитов — смотри! Я ждал, когда в его глазах появится отвращение или жалость, когда он наконец разочаруется и повернётся спиной. Но он смотрел и видел, и продолжал, чёрт возьми, оставаться рядом. Эта теплота, терпение и одобрение в бесхитростном взгляде карих глаз заставляли задыхаться.       Продолжаю бояться и сейчас, глядя в пустоту и тьму в его глазах, ещё больше. Боюсь того, что он убьёт меня, разорвёт на куски, выпьет мою кровь и через минуту уже не вспомнит имени. Переступит через мои останки и отправится на поиски новой жертвы. Не вспомнит, ни на секунду не вспомнит той терпкой желанной и ненавистной связи между нами. И я боюсь, до сметри боюсь той кровожадной твари, что безжалостно разорвала человека на части, той, что упивалась чужой кровью, той, которая ухмылялась мне в лицо. неИчиго. Я до хрипоты могу звать его настоящего из тьмы, но не дозовусь. Тьма поглотила его. Забрала у меня. Я сам отдал.       Я знаю, он придёт за мной. Уже вытащил наружу и насладился вкусом моего страха. Подогрел, распалил тлеющие угли жажды крови в жаркий костёр. В этот адский котёл я сам же регулярно подливал масло. Получи! Кровь… кровь даёт силу. Рождает жажду. Жажда — безумие. Безумие требует крови снова и снова. Бесконечно…       До утра ещё несколько часов. Я с ногами забрался на унитаз, потому что на полу лужа крови. Тяжёлый затхлый запах заполнил небольшое пространство ванной комнаты, поначалу он вызывал отвращение и тошноту, но спустя пару часов я, кажется, привык. Слёзы высохли и первоначальная нервозность ушла. Хочется пить, но раковина у противоположной стены, и путь к ней мне преграждает валяющийся на полу воняющий труп. Кажется, я разглядываю его уже вечность. Не могу отвести взгляда от кровавых разводов на посеревшей коже.       Пить ужасно хочется. Я попытался сдвинуть крышку сливного бачка, но ничего не получилось, а если создам слишком много шума, она обязательно проснётся. Меньше всего мне хочется новой порции издевательств и полного пренебрежения страшного взгляда.       Осторожно спускаю на пол ноги, стараясь попадать на незапачканные участки, боясь, что тёмная кровь покрывающая кафельную плитку разъест кожу, словно кислота. Мне удаётся сделать несколько шагов, но почти у самой цели всё же подскальзываюсь на липкой холодной жиже. Запах сразу усиливается. Отступаю, добравшись наконец до раковины, но, забыв о жажде, смотрю на оставленные мной маленькие алые следы. Поднимаю одну ногу и смотрю на испачканную ступню, кожу совсем не жжёт, как мне думалось. Дотрагиваюсь рукой, пачкая пальцы, похоже на кетчуп или клюквенный сироп — ничего страшного — смыть водой и всё.       Почему она сделала это? Почему убила и притащила сюда, заперла здесь со мной? Она пила его кровь, рвала тело на части и наслаждалась этим. Она безумная, но всё же, почему она делает это? Что доставляет ей такое удовольствие?       Я знаю вкус собственной крови, интересно какова чужая? Медленно подношу пальцы ко рту и осторожно слизываю. Холодная. Солёная. С едва заметным привкусом ржавого железа. Но есть ещё что-то… Что-то, что заставляет облизать палец полностью и наклониться за следующей порцией. И я бы сделал это, если бы не почувствовал пристальный прожигающий насквозь взгляд…       Вынырнув из очередного кошмара, подскакиваю, чуть не свалившись с дивана, на котором и отрубился, измотав себя беспокойными и мрачными размышлениями. Мурашки по всему телу и ощущение, что она всё ещё смотрит на меня, не пропадает. Пристально смотрит и плотоядно скалится. Вытираю пот со лба. Пить ужасно хочется. В квартире напряжённая тишина, никакой возни и тихой болтовни стерегущих меня агентов за дверью. Почти стемнело. Жалюзи опущены, и комната утопает во мраке.       Сердце пропускает удар, и ледяные когти страха с новой силой впиваются в меня, когда поднимаю взгляд и натыкаюсь на тёмную фигуру у двери. Он здесь…