Manipulation
13 октября 2020 г., 20:52
— Куросаки-и! Я больше не могу!
Последние несколько дней я встречаю его именно этой фразой. Он приходит с универа, и я вскакиваю ему навстречу, как какой-нибудь домашний любимец, потому что мне пиздец как скучно одному. Из всех развлечений только визиты Уноханы-сан, а вечером мы смотрим телек, как парочка престарелых педиков, потому что после последнего раза мне малец поплохело из-за недостатка энергии, и он больше ко мне не притрагивается, словно я хрустальный, блять, а когда притрагиваюсь я, — грозится уйти спать на диван. Сука, сколько мне ещё это терпеть?! Нервы мои на пределе, но он предпочитает снимать напряжение чаем на травках!
— Тебе покой… — этой фразой он мне каждый день отвечает.
— Да заебал твой покой! Долго ещё ты будешь обращаться со мной, как…
— Унохана-сан передала ещё чай, улучшенный рецепт, — машет мне по-хитрому закрученным бумажным пакетом, — сейчас заварю, котёнок.
Это, чтобы вы понимали, такая изощрённая пытка. Он ловит невъебенный кайф от сюсюканья, а точнее от того, как меня это бесит.
— Сам давись этим говном! И верни сигареты!
Он невозмутимо священнодействует над заварочным чайником, хотя прекрасно знает, что это адское пойло вылетит в окно, как и вчера и позавчера и… вообще — если хочет влить в меня эту дрянь, сначала придётся меня убить.
Наливает кипяток в кружку, неторопливо помешивает, я злобно сверлю его взглядом с дивана, размышляя смогу ли отсюда попасть пультом ему в голову. Даже ухом не ведёт — говорю же, кайф ловит.
Направляется ко мне со сладенькой лыбой и взглядом инквизитора. Мерзопакостная дрянь в кружке дымится, распространяя по квартире сладкий мягкий запах яда, мне хочется швырнуть в него подушкой и спрятаться в шкаф. Всё же наткнувшись на мой ледяной взгляд, ну я надеюсь, что ледяной, хотя скорее всего умоляюще-жалкий, ставит кружку на столик и садится рядом.
— Как…
— Заткнись!
Он закатывает глаза, устал от моих ежедневных воплей, но стоически продолжает их терпеть и даже не вмазал мне ни разу. Бесит! Откуда у него столько терпения — я уже сам себе надоел.
— Чай, — кивает на кружку, на которую я смотрю, как на нестабильную взрывчатку.
— Чай?! — ну всё! Дрянь летит в окно на этот раз вместе с кружкой. От души хлопаю рамой, стёкла дрожат. — Иди ты на хуй!!!
Собираюсь развернуться и гордо удалиться в спальню страдать в одиночестве, но замечаю, как он закрывает лицо руками и… всхлипывает? Ебать, неужто с кружкой я перегнул? Может, это была его любимая?
Неожиданно становится стыдно, он же заботится обо мне, а я веду себя, как мудак. Уже открываю рот, чтобы извиниться, да, это я теперь тоже делаю, но он убирает руки от лица и… Это был не всхлип. А едва сдерживаемый ржач!
— Ах ты, засранец! — словно дикая кошка прыгаю к нему на диван и распинаю под собой.
— Видел бы ты своё лицо! — содрогаясь от смеха, говорит он, и тогда я наваливаюсь сильнее, вдавливая его запястья в мягкую обивку. — Сначала грозная пантера, а потом такой милый нашкодивший котёнок! Ха-ха-ха!
— И кого же ты хочешь больше? Милого котёнка, — облизываю его шею, пока он продолжает заливаться, — или пантеру? — перехватываю оба его запястья одной рукой, а другой дотягиваюсь и без жалости сжимаю его между ног.
— Оу! — смехуёчки тут же затихают, он шипит сквозь зубы, мышцы напрягаются, как и то, что я сейчас держу в руке.
Он легко освобождается и хватает меня за волосы, поворачивает так, чтобы просто врезаться в мой рот своим, сразу кусает за нижнюю губу — больно и офигительно хорошо, другая рука уже тянет шнуровку на моих штанах — да, да-а, ягодка!
Я с упоением просовываю язык ему в рот, не то чтобы мы совсем не целовались все эти дни, но он всё время сбегал, до того, как никто из нас уже не сможет остановиться.
Голодно стону ему в рот; он четыре дня меня не касался и сейчас ощущение его пальцев на моём члене почти как эйфория от крови, которую я, к слову, так и не пью, хотя Унохана-сан приносит в каждый визит.
Дрожащими от желания пальцами торопливо расправляюсь с молнией на его джинсах и резко стягиваю их вместе с трусами.
— А?.. — открывает он было рот.
— Только посмей! — рычу я и тут же затыкаю его рот своим. Если он сейчас меня прокатит, дело, и правда, может закончиться насилием.
Хм, может, он этого и добивается, а? Все эти его «котёночки» — очень мило, но будят во мне отнюдь не ласкового и пушистого.
Снова дёргает меня за волосы, а другую руку покрепче сжимает — а-а, блять, точно нарывается!
Отрываюсь от его рта, ловлю взгляд, чёрный, поплывший от желания, м-м-м, не один я тут горю. Похоже, этот непреступный бастион целомудрия, наконец, пал.
— Соскучился? — обжигающе шепчу ему на ухо, он кивает. — Хочешь пожёстче?! — И он снова кивает…
Ну что сказать, его слово для меня — закон.
Довольно ухмыляюсь и одним движением переворачиваю его, ставлю на четвереньки, сдёргиваю джинсы до колен. Заламываю одну руку за спину, он шипит от боли и утыкается носом в диванные подушки.
— Можно подумать, если бы я попросил медленно, нежно и сладенько, ты так бы и сделал.
— Нихуя бы ты так не попросил, а сладенько тебе сейчас и так будет.
Одной рукой продолжаю удерживать его, другой давлю на затылок, а сам наклоняюсь и без церемоний провожу языком между его ягодиц. Он резко выдыхает и шипит уже не от боли.
Да-а, ягодка, знаю, как ты от римминга тащишься.
Заламываю руку сильнее, не прекращая вылизывать его, чувствую, как дрожат его ноги от неудобной позы, но ни одного импульса недовольства от него не исходит, наоборот, его только сильнее размазывает. Что же, не будем останавливаться на достигнутом. Убираю руку с его затылка и от души шлёпаю по оттопыренной заднице.
— Ну как, достаточно сладенько?! — голос звучит слишком низко. Завёлся — пиздец!
Он дёргается и дрожит, и что-то невнятно стонет в подушку. Блять, я люблю его даже, когда он упрямый говнюк, но когда он хочет так, мне крышу просто напрочь рвёт.
— Четыре дня лишал меня радости! — шлёпаю ещё раз и тут же зализываю горящий след. — Пойдём на четыре раунда?
— С тебя я тоже стребую, — грозится он и прогибается сильнее — руку ему сводит, так что ослабляю захват, давая побольше свободы.
— Обязательно, ягодка.
Но хватит тратить время на бесполезные разговоры. Дёргаю его задницу повыше, кожаная обивка дивана скрипит под коленями, эх чувствую, уделаем мы этот несчастный диван по полной…
***
— Чего бы Вам хотелось ещё, Ваше Величество? — спрашивает он и вытягивает сигарету из моих пальцев, но не для того, чтобы затушить и полоснуть по мне взглядом строгого санитара-надзирателя, а чтобы самому затянуться, ну-у, четыре оргазма почти подряд дают свои плоды. Честно сказать, на последнем я думал, что сдохну, вот прямо под ним, мой самурай разошёлся не на шутку и стребовал разом за все четыре дня, м-м-м, мне тоже было очень и очень сладенько. — Гулять хочу! Текилы! Он смотрит на меня, как на полоумного. — А рёбра? — То есть, — отбираю назад сигарету и разворачиваюсь к нему, валяемся мы на полу, потому что на диване, как я и думал, не осталось сухого места. — Четыре раунда жаркого траха не доказали тебе, что со мной всё в порядке? — Вообще-то, — пожимает плечами он, — я думал о пятом… Теперь я смотрю на него, как на полоумного. Вот она — юность. — Что? — с невинным взглядом спрашивает он. — Всю ночь текилу хлестать ты можешь, а дать мне ещё разок нет? — Ладно, Куросаки, ты победил, для ещё одного раза мне нужен допинг, а поскольку всю выпивку ты, нахуй, вылил в окно, нам придётся выползти из квартиры, стены которой мне уже, пиздец, как опостылели. — А нечего было чай выплёскивать! Сам виноват! Мудак! Я вдруг представил, что если бы кто-то стоял у нас под окном и на него по очереди лилась сначала горячая вонючая бурда, которую Куросаки упрямо зовёт чаем, а потом текила, виски, что там в баре ещё было? Хорошо, что живём мы крайне высоко и определить, откуда льётся безобразие невозможно. — Ну ягодка-а! Скоро твоя любимая начальница восстановит меня в должности и заставит пахать почём зря-я! Это же придётся примерным человеком стать! — На это заявление он закатывает глаза и давится со смеху, прекрасно зная, что ничто и никогда меня не исправит. — Пойдё-о-ом! — канючу с самым умоляющим видом и щипаю его за сосок. — Ауч! Достал, пошли в душ! Для справки, я вовсе не превратился в подкаблучника, который выпрашивает разрешения у жены сходить на «рыбалку», если мне приспичит, я не буду спрашивать, но прелесть в том, что мне совсем не «спичит». Я хочу веселиться вместе с ним. Только с ним. Кроме того, упрямством и грубостью от него ничего не добиться, а вот когда я послушный и милый котёнок, ну насколько я вообще могу быть послушным и милым, он легко на всё соглашается, сам того не замечая. Поэтому сейчас мы идём гулять.***
Текила-бум-бум-бум! Сердце отбивает бит танцпола. Вспышки света слепят глаза. И запах. Душный, приторный от духов, пота и сигаретного дыма. Красота. Опрокидываю ещё один шот и забираю дольку лайма из его рта, дальше — глубокий поцелуй, м-м-м, губы саднит уже, но всё равно хочется ещё. Как же мне этого не хватало — развлекаться с ним и не думать, что вот-вот рухнет мир, или жажда сожжёт нас дотла. — Пой…дём танцевать? — Ты не… сможешь танцевать, а-алкаш, — смеётся он. — Да? Тогда давай… целоваться?.. — и утягиваю его в ещё один горячий поцелуй. — Бля, тошнит. — От меня?! — я бля, в шоке!!! — От текилы! — поясняет он. — Пойду водички куплю. Его штормит и встать удаётся только со второго раза, м-да, думаю, танцевать мы и правда не смогли бы. Собрав всё мужество, он всё же поднимается и кружащей, в прямом смысле слова, походкой направляется к бару. Может, мне нужно было его проводить?.. Ум, я в такое говно, что ни черта не соображаю. Всё кружится. Не, лучше не закрывать глаза — темнота кружится ещё быстрее, но они сами закрываются. Как мне, блять, хорошо! — Как ты быстро, а ещё говоришь, что пьян. Я почти отрубился, но Куросаки плюхается практически мне на руки и глаза приходится открыть. У него должна быть вода… Оу!.. Это не Куросаки. На моих коленях ёрзает прекрасная незнакомка, м-м, приве-ет, крошка! — У тебя есть кое-что для меня, красавчик, — шепчет она мне на ухо. — Правда? Что?.. Крепкий хер? — Не только, — ничуть не смутившись, щебечет красавица, — но и его я с удовольствием попробую. Ну и шлюхи нынче пошли, сами на мужиков бросаются, неужели, я сошёл со сцены, и трахать их стало некому?! — Прости, милая, у меня есть ж… то есть му… ну короче… моя лучшая половина. Она придвигается ближе, обнимает и хихикает. — Мы ей не скажем, — целует в шею, знаете, там где бьётся пульс, очень точно. Губы у неё холодные и пальцы тоже, ледяные, я бы сказал. На самом деле очень приятно, потому что мне чертовски жарко, здесь духотень, как в сауне, а она холодненькая, будто эскимо на палочке. Странно, конечно, но похуй, пахнет от неё приятно… очень приятно… как же крови хочется. Голову ведёт, а прикосновения, точно капли прохладного дождя в знойный день. Она всё зацеловывает и зацеловывает — охлаждает разгорячённую кожу. М-м-м… Где Куросаки? Кажется, я сейчас проебусь по полной, но сил её оттолкнуть нет, слишком приятно… Блять!!! Сознание возвращается резко — уже не приятные капли, а ведро воды, точнее, я бы сказал, раскалённого угля — эта сука укусила меня! Вцепилась в шею, как зверюга! — Ты чо, курва, ахуела совсем?! — отталкиваю её, хватаюсь за шею — не прокусила, но след точно останется. Она, кажется, искренне не понимает почему я сопротивляюсь. — Ну дай немного. Хочешь, прямо здесь тебе отсосу, а хочешь, пойдём в комнату, можешь трахнуть меня как пожелаешь, только дай! — И снова бросается на меня. — Стопэ! — перехватываю её руки, пока она снова не дотянулась до моей шеи. Я в ахуе. Даже протрезвел слегка. Нет, я, конечно, знаю, что кровиманки ради дозы и не такое предложат, но… но… чтоб с таким напором. К вампиру. Бессмертная. Совсем от наркоты крыша поехала?! Повезло тебе, что я теперь на светлом пути. — Ты всегда давал мне раньше… Ага. Я с ней уже спал, ну ничего удивительного, учитывая мой образ жизни. В любом клубе полно таких «добровольных доноров» — все они с этого начинают, а потом ботинки тебе лизать готовы ради крови. Для пояснения — добровольными донорами считаются только зарегистрированные в Сейрейтее люди, обычно это родственники или близкие посвящённые друзья вампиров. И кровь они сдают тоже исключительно в Сейрейтее, в светлых кабинетах Уноханы-сан. Все остальные, такие как эта девка — незаконные доноры, они существуют с лёгкой руки тёмных, их память стирают и подправляют сотни раз, а для верности подсаживают на вампирскую кровь, чтобы уж точно не смели топать к светлым за помощью. Я сам таких в Сейрейтей пачками привозил, да что толку, освободиться от зависимости почти невозможно, это всё равно что инициация, только убивает быстрее. — Несанк… несац…ионированное, бля… короче, распространение крови незаконно, тем более вампирской. Ты зарегистрированный донор? — ну мать, что я несу?! Всё прямо по уставу. — Тоже мне, полиция нашлась, — насмешливо бросает она, теряя терпение. — Моей хочешь? Я дам, но сначала ты. Мне очень надо, ну… — скулит и снова пытается до меня дотянуться. — Погоди-ка. То ли я протрезвел, то ли пригляделся как следует, но красавицей она больше не выглядит. Руки трясутся, кожа бледная, ледяная и на ощупь совсем не приятная. Не очень-то нежно хватаю её за подбородок и рассматриваю лицо, в постоянных вспышках света плохо видно, но нельзя не отметить чрезмерную худобу, впавшие щеки, сухие и искусанные губы, тусклую, почти выцветшую радужку глаз, и горящую на шее парочку недавних укусов — кто-то не побрезговал. Переворачиваю левую руку запястьем вверх, задираю тонкую ткань рукава — всё в порезах, один не успел закрыться и всё ещё кровоточит. Энергии от неё совсем никакой даже по человеческим меркам — жизнь только на вампирской крови и держится. Девочка, да ты сдохнешь с минуты на минуту. Не успеваю подумать об этом, как её начинает трясти сильнее, пульс частит. Она хватается за меня скрюченными в судороге пальцами и бьётся в припадке. Укладываю и прижимаю её к дивану, чтобы унять неконтролируемую дрожь. Изо рта у неё начинает идти пена, как у бешеной собаки, фу блядь, мерзость. — Ты ахуел совсем, что ли?! — слышится над головой голос Куросаки. — Я на пять минут отошёл, а он уже на бабе. А я что? Да, сижу верхом на бабе, вдавливая её в диван, она там чего-то стонет ещё. — Ягодка, это не то, что ты подумал! — от банальности фразы хочется закатить глаза, что он и делает, но ведь правда. — Реально, не то! Посмотри на неё! Он склоняется над диванчиком, к которому я прижимаю девчонку, её бьёт крупная дрожь, и на нас уже косо смотрят окружающие, ещё подумают, что я её душу. — Чего это с ней? — А я знаю? Кровиманка! Ломка, наверное. Ты водички принёс? — На, — на автомате протягивает мне бутылку, не сводя изучающего взгляда со скорчившейся подо мной девчонки. — Ей плохо или хорошо? М-м-м, когда пьян, он просто прелесть. — Плохо. Подержи-ка её, сушняк, пиздец. Он бросает на меня ты-бессовестный-мудак взгляд, но перехватывает руки девчонки с другой стороны диванчика, покрепче прижимая её к сиденью. Я продолжаю сидеть на ней и жадно глотаю воду из бутылки, девчонка опять что-то стонет и извивается. Со стороны всё это походит на групповое изнасилование. Бля, как нас ещё охрана отсюда не выперла. — Ей тоже дай, — говорит Куросаки. Я наклоняюсь и пытаюсь влить ей в рот немного, но она тут же давится и выплёвывает воду вперемешку с тем дерьмом, что из неё выходит мне прямо в лицо. Куросаки ржёт. — Блять! Иди ты на хуй! Сам пои, брат милосердия! — протягиваю ему полупустую бутылку. — Но это под тобой обдолбанная баба, — сквозь смех возмущается он в ответ. — Она сама ко мне полезла, я ничего не делал. Я не виноват, что красотки слетаются на меня, как пчелы на мёд. — Скорее уж, неприятности на твою задницу слетаются, — поправляет Ичиго, мочит салфетку и обтирает лицо девчонки, она понемногу перестаёт биться и отрубается. — Сдохла, что ли? — мы оба тупо пялимся на худое распластанное по дивану тело, совершенно не понимая, что теперь делать. — Может, свалим, пока не поздно? — Ну не можем же мы её так бросить, — философски изрекает он. Ага, режим самурая активирован. — И что ты предлагаешь? Сейрейтей сгорел. Домой её притащить? — Нет, давай в больницу отвезём. В ответ я прожигаю его очень, очень-очень недовольным взглядом, мол, делать мне нехуй, как только потаскух разных откачивать. Он улыбается и говорит тем самым сюсюкающим сладким голосочком: — Ой, какой красивый у тебя засос. Све-е-еженький. Я в момент превращаюсь из грозной пантеры в милого котёнка. — Ну ладно, отвезём. Твоё слово для меня — закон, ягодка. Он скептически кивает, и мы дружно поднимаем бесчувственную бабёнку с дивана. Тащить её приходится, конечно же, мне, хорошо, что из-за крайней худобы она почти ничего не весит. Уф! Чтоб я ещё раз в клуб собрался! Бухать и перед телеком можно. Ох, не завидую я таксисту, который среди ночи посадил в свою чистенькую машину двух пьяных раздолбаев и отрубившуюся, обблевавшуюся девку. А эти раздолбаи ещё умудряются заигрывать друг с другом, не обращая внимания на то, что между ними «тело». В общем почему он отвёз нас в больницу, а не в полицейский участок — загадка века. Приехать-то приехали, а что дальше? Оставить её перед дверью приёмника? Не очень-то хочется объяснять, почему она в таком состоянии, особенно, когда мы не имеем к этому никакого отношения. Но делать нечего — мой самурай твёрдо намерен спасти эту деву в беде. Наконец сдав несчастную добрым санитарам, промываем мозги дежурному и побыстрее сваливаем. Фух, эпопея закончена. М-да, этому таксисту я не завидую ещё больше, потому что у нас больше нет отвлекающего фактора в виде полумёртвой девчонки, а не протрезвели мы от слова «нихуя». Может быть, я так от любви пьян, но оторваться от него нет никаких сил. — Ичиго, ты ведь знаешь, что я с этой, ну… не собирался ничего… такого, можешь посмотреть, — предлагаю я и пытаюсь сконцентрироваться, чтобы показать ему, но он прикрывает мои глаза рукой, разрывает контакт и снова целует. — Не надо, я знаю. Фух. Не то чтобы он увидел там что-то такое, но и приятного крайне мало. Я, правда, не собирался с ней, не хотел даже. Это всё чёртова текила и недостаток энергии, быть может, стоит согласиться на уговоры Уноханы-сан и принять донорскую кровь? Нет, Ичиго же как-то обходится. Чёрт, ничего же не было, так почему я чувствую себя таким виноватым?! Может, пить совсем бросить? А как тогда жить? Но Ичиго же как-то обходится… Я всё понял, я тебе верю, задолбал причитать. — М-м, ягодка, — тяну его ближе и просовываю руки в задние карманы его джинсов беззастенчиво лапая за задницу. — Простишь меня? — Он согласно мычит в поцелуй и просовывает руку мне в штаны. — Мой сладкий мальчик, не оставляй меня больше, вообще не хочу с тобой расставаться. Никогда. — Котёночек, я тоже. Бля-я-ть, в какие же мы сопли!
