Тётя Мэй и Бойфренд Её Племянника

– Что им от тебя было нужно? – спрашивает Питер уже позже. Он сидит на продавленном диване Уэйда, заляпанном бог знает чем, и осторожно поглаживает неровную грубую кожу лысой головы Уилсона. Тот почти полностью восстановился; на нём только короткие цветастые шорты, и Питер разглядывает его новоиспечённые ноги с непонятным ему самому страхом: вдруг останется больше отметин? Вдруг на этот раз то, что пришлось перенести Уэйду, отразится на его теле? Но это просто ноги Уэйда Уилсона – мускулистые, крепкие, испещрённые язвами и розоватыми окружностями ожогов. – Думаю, всё дело в нашей харизме, – говорит Уэйд, поигрывая остатками бровей. – Ну, знаешь, он такой: Уилсон, пойдём со мной, будь моим! А я ему: нет, Аякс, соси хуй, у меня есть моя детка Пити! Ну, он и расстроился. Эти злодеи такие ранимые… Питер тихо смеётся и наклоняется к нему, коротко и мягко целуя в щёку. От этих его поцелуев болтливый Уилсон всегда затыкается, будто не верит (скорее всего, действительно не верит), будто ждёт, что сейчас всё это исчезнет. Но Питер не собирается исчезать – он это для себя уже решил. Ещё тогда, когда прижимал к себе изувеченного, но парадоксально радостного Уэйда и ждал, пока за ними придут Мстители. Он покрывает лицо Уэйда мелкими поцелуями, пока не добирается до губ. – Пити, детка… – начинает Уилсон, но сразу же послушно затыкается, и Питер вылизывает языком его ненормально горячий рот. И опускает ладонь Уэйду на бедро. Как мало знаменитому Дэдпулу нужно для того, чтобы у него встал. – Пи-ити, – почти по-щенячьи скулит опаснейший наёмник и, на минуточку, неубиваемая скотина. А потом толкается бёдрами навстречу осторожной ладони Питера и скалится: – Уэйд-младший, это Пити. Пити, это Уэйд-младший. Думаю, вам стоит попробовать подру… о-оу! Питер коротко и сильно сжимает его член прямо через шорты. И коротко хмыкает. Уилсон поворачивает голову, впечатывается губами в его живот прямо через ткань, всасывает, и Питер ощущает этот жаркий язык сквозь мокнущий хлопок футболки, и это… и это пиздец какое будоражащее ощущение. – Уэйд… – хрипло шепчет он, то ли предупреждая, то ли выпрашивая ещё (самому неясно), выворачивает запястье, скользит по всей длине, обрисованной тонкой тканью шорт. И, набравшись смелости (ты же уже трогал его член, придурок, чего бояться?), ныряет ладонью в них. Там у Уэйда охуительно горячо и твёрдо, да Питер мог бы кончить от одного этого ощущения, только от того, как сильно у Уэйда на него стоит; и Уилсон не может, не-ет, Уилсон никогда не может упустить такую важную деталь – всё ещё лёжа головой на коленях Питера, он утыкается губами в его пах, жарко и влажно дыша туда, и хрипло шепчет: – Пити… держись. В следующую секунду Питера нечеловеческим рывком впечатывают в диван спиной. Уэйд нависает сверху, большой, тяжёлый и горячий, дышит загнанно, с присвистом, взгляд у него жадный и сумасшедший – всё, мозги отключились напрочь, только взгляни, Паркер, что ты умеешь. Питер тянется ближе. Питеру рёбра щекочут предвкушение и лёгкий страх. Питер вжимает Уилсона в себя бёдрами, трётся, запрокидывает голову (откуда ему знать, что Уэйд вылизывает взглядом изгиб его шеи), требовательно подаётся навстречу, стояком к стояку. И давится судорожным всхлипом, когда острые зубы оттягивают кожу на его шее. Он знает – метка исчезнет через пару часов (может быть, в таком отношении паучья регенерация не так-то и хороша), но сейчас ему кажется, что эта печать – принадлежности, и он действительно впервые согласен на неё – не сойдёт никогда. Уэйд сдёргивает с него штаны. Слышится треск ткани, но Питер потом – потом, не сейчас – выскажет ему пару ласковых насчёт порчи одежды. А пока – двигайся, Уилсон, мать твою, просто двигайся! Не смей замирать вот так, этого мало! Нет ничего приятнее ощущения шершавых, грубых пальцев, ныряющих в его, Питера, рот; он обсасывает их старательно, послав в задницу смущение, смотрит Уэйду прямо в глаза, в эти, блядь, нереально яркие глаза, и тот хрипло шепчет, втираясь в Питера телом: – Пи-ити… моя маленькая послушная сучка… И знаете что? Быть маленькой послушной сучкой Уэйда… Это горячо. Питер вылизывает его пальцы по всей длине, от подушечек до костяшек, расслабляет горло, позволяя пропихнуть их себе дальше, елозит языком между, чуть прикусывает. У Уэйда взгляд дикий, совершенно, блядь, дикий (и Питеру стоило бы переживать за свою задницу, но вот в чём штука – Уэйд Уилсон, хладнокровный ублюдок Уэйд Уилсон никогда не сделает Питеру больно), и пальцы он вталкивает всё глубже и глубже, и Питера это просто парадоксально сильно заводит, настолько, что он требовательно что-то мычит и жмётся голыми бёдрами в Уэйда, безмолвно приказывая: сними блядские шорты! Уилсон всегда умел понимать его без слов. Когда широкая шершавая ладонь обхватывает оба их члена, Питер едва не всхлипывает, так это хорошо. Он уже почти давится этими пальцами, ему нечем дышать, но, о-о-о, блядские боги… – Только взгляни, – заговорщически шепчет Уэйд ему в губы, вылизывая уголок его рта (Питеру раньше это казалось отвратительным – теперь его трясёт от возбуждения). – Только взгляни, как ты течёшь для меня… Его большой палец дразняще скользит по головке члена Питера, и Паркер давится стоном. – Хочешь? – спрашивает Уэйд, вылизывая его кадык. – Хочешь папочкины пальцы в себе? Питер ловит его руку, не давая впихнуть себе в рот третий палец, отстраняет (и если он и краснеет, видя, как блестят подушечки от его собственной слюны…), скользит языком по обожжённой ладони – там, где должна быть, но где уже никогда не будет линии жизни. – Ох… – выдаёт Уэйд, и глаза у него становятся почти чёрными. Питер хочет подразнить языком запястье, прикусить косточку, так близко расположенную к коже, но не успевает – его переворачивают, втискивают лицом в пропахший порохом и мексиканской жратвой подлокотник, вздёргивают за бёдра, вынуждая принять унизительную (и охуенно возбуждающую) позу, Уилсон наваливается со спины, тяжеленный, как медведь, грубая кожа его груди царапает лопатки. Питер с глухим стоном вжимается пылающим лбом в подлокотник и нетерпеливо ведёт бёдрами из стороны в сторону. – Скажи это, – совершенно хрипло приказывает Дэдпул. – Скажи. Питер проглатывает тяжёлый ком в горле. – Уэйд, – шепчет он на грани слышимости. – Пожалуйста. Твои пальцы. – Ох, детка… – с присвистом выдыхает Уилсон. А в следующую секунду в Питера проникает первый палец. Питер, знаете ли, не идиот – он перерыл кучу форумов, вычитал кучу статей. Он даже пробовал сам, в душе (странное ощущение, не противное, но и приятного мало), он думал, что это будет… Всё совсем не так. Всё по-другому. Уэйд вылизывает его шею и плечи, Уэйд – огромный, горячий, его Уэйд – гладит его по животу, то и дело дразняще пробегаясь пальцами по члену, Уэйд пиздец как терпелив. Уэйд растягивает ме-едленно, очень медленно и очень осторожно, будто Питер хрустальный и может рассыпаться от пальца в заднице (потом они оба посмеются над этой формулировкой). – Уэйд… – хрипит Питер, вскидывая задницу. – Хватит, блядь, любоваться. Давай. Уилсон молчит – только загнанно дышит Питеру куда-то в лопатку. Он, наверное, еле сдерживается. Со вторым пальцем приходит и лёгкий дискомфорт – но его так легко не заметить на фоне охуительных тёплых волн удовольствия, омывающих живот всякий раз, когда Уэйд обхватывает его член или сжимает в ладони яйца; Питеру мучительно хочется потереться стояком о загаженную обивку дивана, Питеру мучительно хочется получить больше, ещё, ещё. Форумы говорили, что первый раз в задницу – это всегда пиздец как больно. Мол, ещё на пальцах будешь поскуливать и умолять прекратить. Если Питер и готов умолять, то – об обратном. На третий палец он уже не согласен. Ему слишком много всего, дышать больно от глухой нежности и нетерпения. – Уэйд, хватит, – говорит Питер, прогибаясь в спине сильнее. Уилсон хмыкает ему в плечо, тянет, насмешничая и дразня: – Попроси меня, детка. Как следует. – Уэйд… – щёки вспыхивают моментально, и Питер против собственной воли сжимается вокруг пальцев; Уилсон судорожно втягивает воздух, кусает его в шею, отвечает – как ему только выдержки хватает сохранить этот наглый тон? – почти спокойно: – Нет. Не Уэйд. Будто специально, его пальцы задевают простату, и Питера, блядь, просто выгибает, и Питер опирается на дрожащие руки, прерывисто, жадно, торопливо дыша. – Пожалуйста… – выскуливает Питер, и его щёки заливает обжигающим румянцем. – Пожалуйста, папочка… А потом глухо вскрикивает и охает – его впечатывают в скрипнувший диван, куда-то в плечо впивается пружина, Уэйд приникает к нему охуенно горячим телом, Уэйд сжимает его бёдра, Уэйд в него проникает одним резким рваным толчком, и вот это – вот это больно, но Питер не уверен, от чего точно он задыхается, давясь хрипящими стонами: от этой боли или от парадоксального, совершенно мазохистского удовольствия. – Ох, Пити, – тихо выдыхает Уэйд и начинает двигаться сразу же, не давая ему ни шанса на привыкание. – Какая у тебя тугая, горячая попка… так охуенно сжимает член… моя потрясающая, узкая сучка… Питер понять не может, чего в нём больше – этой боли или удовольствия, всё смешивается в коктейль и мешает дышать, Уилсон почти лежит на нём, тяжёлый и жаркий, Уилсон двигается размашисто и жадно, до отвратительно грязных звуков шлепков плоти о плоть, Уилсон вылизывает его шею и усыпает укусами лопатки, а потом его ладонь грубо сжимает яйца Питера, и губы касаются его шеи, и Уэйд проезжается членом по простате, и… И – да, блядь, да – Питер скулит, как послушная шлюха, и крутит задницей, напрашиваясь на новый толчок. – Скажи! – отрывисто приказывает ему Уэйд; на шее огнём горят следы хаотичных рваных поцелуев-укусов, задницу печёт, и у Питера стоит так, что пачкает смазкой обивку. – Скажи это, Пити! Питер задыхается, запрокидывает голову, ловит спасительный кислород пересохшими губами. Колени разъезжаются, локти ноют от двойного груза; последние крупицы драгоценного воздуха он тратит на то, чтобы рвано прошептать: – Я твоя… ох… твоя детка. – Да-а-а! – почти орёт Уэйд, вбиваясь в него особенно сильно. – Моя прекрасная, моя охуительная детка с тесной задницей и горячим ротиком! Моя – и только, слышишь? Его ладонь ложится Питеру на шею. Пальцы в грубоватой ласке пробегаются по ключицам и замирают так. Питер замирает тоже – он знает, что будет дальше, и нетерпение мешается в нём с животным ужасом (кто знал, что такая смесь тоже возбуждает?); он мычит, он мотает головой, он ёрзает, но только сильнее насаживается на член, и вот от этого – да, вот этого Питер приглушённо воет, слишком охеренно, слишком пра-авильно, каждым толчком… блядь, Уэйд… – Моя шлюшка, – почти рычит Уилсон ему в спину, до крови раздирая кожу на лопатках. – Моя развратная маленькая шлюшка Пи-и-ити… У Питера перед глазами всё плывёт и смазывается от наступающего оргазма. А потом Уэйд сжимает его горло. И держит, держит, держит. Усиливая хватку. Каждый раз – в такт очередному толчку, вот тебе, детка, маленькая смерть. Питер задыхается, Питер царапает его пальцы, силясь отодрать эту жестокую руку от горла, но ничего не выходит. Ничего, ничего, только… Щёки жжёт. Питер давится стоном и скулежом, Питер глухо всхлипывает, Питер дёргает головой, пытаясь освободиться, но крепкие пальцы лишь сжимаются сильнее, и вот теперь – теперь ему страшно. Да, блядь, ему страшно, у него во рту пересыхает, а лёгкие начинает печь, перед глазами пляшут чернильные мушки, и при всём при этом – бля-адь – у него стоит так, что больно, он и впрямь течёт от крепкого члена внутри, как последняя сучка, и голова у него кружится, и, кажется, он сейчас… если Уэйд не отпустит… Мир вокруг угрожающе сужается до крошечной точки. За секунду до того, как темнота подбирается к Питеру, Уэйд убирает пальцы. И опускает их на его член. Вместо темноты приходит ослепительный свет, и Питер глухо отчаянно воет, как раненый зверь, и тяжело падает на диван, вжимаясь мокрым от слёз и пота лицом, и толкается членом в горячую ладонь. И только спустя несколько мгновений – когда Уэйд со сдавленным рычанием наваливается сверху, в последнем, финальном толчке спуская прямо в Питера, он понимает, что кончил. Живот весь липкий, как и диван под ним. Дышать всё ещё больно, и на шее – Питер знает наверняка – остались синяки. – Ты ебанутый, – охрипшим голосом говорит он, торопливо стирая с щёк следы слёз. – Совершенно ебанутый. – Моя детка, – тянет Уэйд, видимо, даже не слушая его, и целует Питера в мокрый затылок. А потом добавляет вдруг: – Я люблю тебя. Мы любим. И, конечно, сразу же всё портит. – Ну что, может, сгоняем пожрём в тако белл?