Пока я дышу

Мой ангел, ты уходишь, твой взгляд такой стеклянный

— Глеб? — М-м-м? — невнятно отзывается он. Должно быть, не хочет прерывать своё занятие. — А какой я? Сейчас он и вовсе замирает. Должно быть, не понимает. — Какой ты? Милый малы… Толкаю его острым плечом, заставляя молчать. — Нет, не это! Какой я внешне? — И что ты хочешь услышать? Про смазливое личико, огромные глаза, как у девчонки, и слабое худое тело? Резко разворачиваюсь у него на коленях так, что мы оказываемся лицом к лицу, и хватаю за волосы, начинаю говорить слишком быстро, словно мне не хватает воздуха, срываясь на хриплый шёпот: — Ты не понимаешь. Я не знаю, какой я. Не знаю своего лица, не помню, какого цвета волосы… Внезапно понимаю, какой бред несу, и испуганно замолкаю. — Прости… — пытаюсь отвернуться, но он не позволяет: обхватывает моё лицо ладонями и гладит скулы большими пальцами. Так нежно. Я сейчас задохнусь. Понимаю, что плачу, только когда солёная влага касается моих губ и стекает ниже по подбородку, бесследно растворяясь в каплях водопроводной воды. Касается губами моего виска. — Ты просто охуенный, -полушёпотом выдыхает мне в волосы. — Хочешь, я заберу тебя к себе? Он усаживает меня повыше, и почти сразу я чувствую его зубы на нижней губе: как он прикусывает, оттягивает и отпускает её. Сразу становится холодно, несмотря на горячую воду, которая покрывает меня почти по грудь. — Тебя целовал кто-нибудь? — спрашивает свистящим полушёпотом, от которого я начинаю дрожать ещё сильнее. Отрицательно мотаю головой и чувствую, как он усмехается прямо в мой рот. Тихий плеск воды, и большая ладонь ложится мне на затылок, наклоняет чуть ниже. Влажным языком не торопясь обводит контур нижней губы, касается подбородка, снова чуть прикусывает и прижимается своими губами к моим. Испуганно пытаюсь выдохнуть, размыкаю губы и чувствую, как горячий язык скользит ко мне в рот, пробует нёбо и кончик моего языка, обводит края зубов. Отстраняется на мгновение и снова ласкает мои губы. Пытаюсь отвечать ему, но выходит грубо, неумело. Краснею из-за своей неопытности, но не останавливаюсь. И с каждым разом выходит всё лучше. Я то дразню едва ощутимыми прикосновениями губ, то сам яростно набрасываюсь, сплетая его язык со своим. Голова кружится, слюна стекает по подбородку, и я чувствую, как его член упирается мне в живот. Краснею ещё больше, отчасти потому, что я сам не менее возбуждён. Голубин прерывает это безумие, отталкивая меня назад. Стою на четвереньках, нависая над ним, ловлю его хриплое дыхание. Я хотел большего и не скрываю, как разочарован. — Почему? Он отвечает не сразу, сначала выпрямляется и снова сажает меня к себе спиной, намыливает мои волосы: — Не хочу смешивать первый поцелуй и первый секс. Вздрагиваю от его слов, а он понимающе усмехается. — Ты даже не подумал об этом? Наивный котёнок. Наклоняет меня вперёд, смывая шампунь душем, после встаёт сам и поднимает меня на ноги. Перешагиваю высокий бортик и тут же оказываюсь укутанным в его футболку. Протягиваю руку, чтобы поймать ускользающие пальцы, и мы вместе выходим в спальню. Остаток вечера он почти не притрагивается ко мне, и, только засыпая, чувствую тепло обнимающих меня рук… *** — Голубин, ты урод, снова не ночуешь дома. Фараон привычно закатил глаза и приготовился слушать излияния собеседника. — Не грузи меня, Вань, у меня есть кое-что для тебя. На другом конце трубки молчат пару секунд, а потом заинтересованно спрашивают: — Как ты подмажешься на этот раз? — Помнишь, ты хотел котёнка?.. *** Металлический лязг ключей, скрип входной двери. Останавливаюсь, но ладонь Глеба мягко давит между лопаток, подталкивая вперёд. Заношу ногу над порогом, медлю секунду и переступаю его. Удивительная смесь запаха деревянных панелей и мужского парфюма сплетается со сладким запахом из кухни. Прошибает холодный пот: почему я сразу не подумал о том, что у него кто-то есть?! Горло сжимает спазм, разворачиваюсь и цепляю ручку входной двери, но повернуть не успеваю. Блондин подхватывает меня на руки и, не раздевая, тащит в комнату. — Я на минуту. Отпускает меня, усаживает в просторное кресло и уходит. Автоматически провожу руками по подлокотникам: материал приятно ласкает подушечки пальцев — кожаные. Пол предупреждающе скрипит, вздрагиваю от этого звука. Слышу, как некто огибает моё кресло, и шумно выдыхаю, когда чужие руки опускаются мне на плечи, ещё пара ладоней опирается на мои колени. — Киса-а-а, — тянет незнакомый голос совсем близко. Скулы сводит, орда мурашек пробирается под футболку, пальцы впиваются в подлокотник. — Не пугай его. Дёргаюсь от голоса Глеба позади меня: я уже успел забыть, что он сжимает мои плечи. — Я не… — в который раз сердито выдыхаю я, а незнакомый субъект весело фыркает и легонько касается моей щеки. Да что же за привычка-то у всех такая — хватать меня за лицо? — Я — лучший рэпер за последнюю тысячу лет, по совместительству кавалер этого буки. Мы же подружимся с тобой, Лил Морти? Значит, знает уже. Я рассказал Глебу о своей попытке прорваться в реп и о своём псевдониме. Молча киваю в ответ, и это его совсем не устраивает. Поднимается с пола и буквально падает ко мне на колени. Вот чёрт! Тяжёлый какой и такой же высокий, как блондин. Нависает надо мной, и длинные пряди касаются моего лица. Глеб молчит, только вот его пальцы зарываются в мои волосы, перебирая их. Приятно прикрываю глаза и чувствую чужие губы на своих. Я не сопротивляюсь, позволяя ему проникнуть внутрь, исследовать меня. Ещё немного, и я начну плавиться от этой тягучей ласки. Он отрывается от меня, касается губами носа и поднимается на ноги, тянет меня за собой. — Пойдём, Слав, я покажу тебе здесь всё. Слышу, как Голубин усмехается. Я почти не слышал его голос с того момента, как переступил порог их дома. Подхожу к нему, осторожно огибая кресло, и обнимаю, вдыхая его запах, тянусь выше и касаюсь губами подбородка. — Я оставлю тебя с лучшим рэпером ненадолго. — И свалю на свою любимую студию на всё следующее тысячелетие, — заканчивает за него Дремин. Улыбаюсь и отступаю на шаг, протягиваю руку Ивану, и он буксирует меня в сторону тех сладких запахов. Кухня, разумеется. Я не могу этого видеть, но, кажется, он улыбается. Меня усаживают на высокий стул и стягивают ботинки. Фейс только устраивается у моих ног, как кухню заполняет резкий запах дыма. Вскакивает и несётся к духовке, слышу звук удара и сдавленные ругательства. — Ты в порядке? — Жить буду, чего не скажешь о грёбаном пироге. Я оставил его в грёбаной духовке при грёбаной температуре. Проклятый грёбаный мир, — бормочет он, хлопает шкафчиками и открывает кран с водой. Скрипит дерево, и тут же становится прохладнее. Холодный воздух разгоняет приторно-сладкий дым, и дышать становится легче. Грохот посуды затихает — остановился. Уверен, ненадолго. Возится ещё пару минут, включает чайник и затихает. — Не спас, — полный трагизма голос раздаётся у меня за спиной. — Мы потеряли его? — Угу. Время смерти: двенадцать часов тридцать минут. Пирог мой, мы скорбим вместе с бутылкой молока и вишнёвым джемом, оплакиваем твою безвременную кончину с творогом и сметаной. Пусть мусоропровод тебе будет хлебницей. Ещё один трагический вздох — и тишина. Тронутый такой проникновенной речью, начинаю глупо хихикать. Но стоило мне почувствовать, как чужое дыхание касается моего затылка, смех обрывается. Так легко с ним, всю жизнь его будто знаю. Обнимает меня за плечи и утыкается носом в затылок. Приятно. Тёплое дыхание щекочет макушку, и я вжимаюсь в его грудь, тут же разрушая волшебство момента: желудок громко урчит. — Дай угадаю: Фараону не пришло в голову то, что обычные люди питаются не от розетки? Сам-то он именно такой. Приятно сидеть так, но желудок, этот грёбаный материалист, не понимает моих высоких стремлений и требует, чтобы в него закинули хоть что-то. — Вань… — М-м? — Я есть хочу, — жалобно тяну я. Ответом мне ещё одно протяжное мычание и скрип холодильника. — Бургер будешь? — Угу. Какой-то очень чересчур хитрый взгляд. — Потом я тебя ещё со своими треками познакомлю. Как-то страшно улыбается брюнет. Снова бренчит посудой и в чём-то убеждает микроволновку. — Ты всегда такой? — Какой? — Разговариваешь с техникой и оплакиваешь неудавшуюся еду? — Ах-ха. Ещё я систематически ругаюсь с сантехникой и вечно прижимаю пальцы входной дверью. Хожу в Гуччи и категорически отказываюсь обстригать волосы. Принципиально не уступаю места женщинам в метро, ибо все они злобные ведьмы. Люблю Фару, несмотря на то, что он жуткий циник и сволочь. Балдею от апельсинов, но не переношу апельсиновый сок. Да-а-а, я, наверное, немного ненормальный? — Не-а, не немного, — улыбаюсь в ответ я. — Но ты хороший. — Ты так думаешь? — Нет, я знаю. И Глеб тоже хороший, только другой. — Угу. Больной на всю голову идеалист. Наверное, за это я и люблю его, мы просто идеально дополняем друг друга. Он скорее сдохнет от голода, чем зайдёт на кухню, а я бы никогда не смог сутками сидеть в студии. Тебе придётся терпеть закидоны нас обоих, киса. Ставит передо мной тарелку с весьма аппетитным запахом. И что же такого в обычном бургере?