Пока я дышу

Мой ангел, я нашел его в ванной, вода смешалась с красным

Меня, сытого и довольного, тащат смотреть какой-то новый фильм. Я-то не против, но есть одно весьма весомое «но», о чём и напоминаю Ване. — Прости. Я и забыл уже. Не хотел тебя обидеть. Улыбаюсь и отрицательно качаю головой. Говорю, что просто поваляюсь рядом с ним и послушаю. Приводит меня в одну из комнат и отпускает мою руку. Пока он возится с DVD, я пытаюсь «осмотреть» комнату: делаю шаг, и колени упираются во что-то мягкое. Кровать? — Это твоя комната? — Мы оба спим здесь, и тебе тоже придётся, — как бы между прочим сообщает мне он. Плюхается на кровать и тянет за собой. Устраиваюсь на его груди, лицом к предполагаемому источнику звука, он тихо хихикает и говорит, что я уставился на стереоколонки в углу. Тут же обнимает меня и мягко разворачивает в нужную сторону. — Спасибо… — Поблагодари меня по-другому, с помощью языка. — Хм, а сейчас я не использую язык? — Вредный маленький засранец! Вот тут мне и стоило начать бояться. Он нажал пару кнопок на пульте и комнату наполнили басы. Они хорошо так качали. Ну, а потом начался текст. Это был его голос:

Еду в магазин Гуччи в Санкт-Петербурге

Следующие несколько часов я просвещался треками лучшего рэпера за последнюю тысячу лет. Он всё время хитро хихикал и самодовольно улыбался. — Так вот что это за бургер. Недовольно посмотрел я на него. Он рассмеялся. Я смеюсь и поворачиваюсь так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, хватаю за волосы и заставляю наклониться. Тюкаюсь губами в его подбородок, двигаюсь выше, обхватываю нижнюю губу и всасываю в рот. Фейс перехватывает инициативу, и робкий поначалу поцелуй становится страстным. Воздуха не хватает. Вспоминаю, что и целоваться-то толком не умею, уже после того, как он отпускает мои губы. Сползаю ниже, устраиваясь поудобнее, клацает пульт, и я весь обращаюсь в слух. *** — Жарко, — бормочу я и краем сознания чувствую, как с меня стаскивают свитер и расстёгивают джинсы. Начинаю испуганно дёргаться и просыпаться. — Тс-с. Всё хорошо. Это всего лишь я. Этот тёплый бархатистый голос кажется смутно знакомым. — Глеб? Мне отвечают мягким шёпотом прямо на ушко. О, мурашки! Что-то давно вас не было, скучал по вам, ребята. — Угу. Тише. Разбудишь это волосатое чудовище, и оно снова обвинит меня во всех существующих грехах. Улыбаюсь и позволяю раздеть себя, после тёплые руки кутают меня в одеяло и прижимают к себе. Уже проваливаясь в сон, чувствую на себе ещё одну пару рук и тихое бормотание: — Фар, ты зараза. Заграбастал себе всего котёнка, жалкий жмот. *** Утром мне выдают запасную щётку, полотенце и чуть ли не пинками выгоняют в душ. Оба. Причину столь странного поведения рэперов я понимаю, как только выхожу из ванной комнаты: весьма недвусмысленное тяжёлое дыхание говорит само за себя. Замираю на пороге гостиной и не знаю, куда деться. Господи! Пусть они меня не заметят, а? — Слав. Иди сюда, маленький. Угу, спасибо, всегда в тебя верил, Господи. Отлипаю от дверного косяка и медленно двигаюсь в сторону голоса, по пути больно ударяясь коленками о низкий столик. Вздрагиваю, когда чьи-то пальцы хватают меня за штанину и тянут вниз. Послушно опускаюсь на колени рядом с Фейсом — Волосы подержи. Пальцами нахожу его плечо и перебираюсь к затылку, собираю его чёрные патлы и сжимаю в кулаке. Меня ощутимо потрясывает: я не настолько наивный, чтобы не понимать, ЧЕМ он занимается. Наклоняется ниже, и у меня внутри всё замирает от влажного, лижущего звука. Вверх-вниз, вверх-вниз. Ладонь Голубина ложится на мою макушку и начинает перебирать пряди: то он медленно теребит кончики, то грубо тянет за корни. В зависимости от ощущений, наверное. Внизу живота закручивается тугая пружина: да, я не вижу, как Ваня делает это, но звуки и ладонь Фары на затылке возбуждают. И всё сильнее, надо сказать. Я уже начинаю тихонечко поскуливать, когда Дремин прерывает своё занятие и поворачивается ко мне. Ощущаю влажные губы с привкусом чужой плоти на своих, проворный язычок ныряет ко мне в рот, и я, постанывая, отвечаю на это непотребство. Голова кружится, и невыносимо давит в паху. — Хочешь тоже попробовать? — выдыхает Глеб, пока брюнет жарко дышит мне в шею. Боюсь, но думать больше ни о чём не могу, поэтому киваю. Иван усаживает меня между ногами и сплетает мои пальцы со своими, тянет вверх. Касается горячей плоти зеленоглазого и нежно сжимает её, гладит моими пальцами, нажимает на головку. Ладонь на макушке стискивает мои волосы сильнее — какой своеобразный индикатор. Давит на затылок, наклоняя ниже. Фейс трётся носом о мою шею, и непривычно низкий голос почти обжигает мне кожу: — Не торопись, прикоснись к нему. Вот так. Губами. Умница. Оближи, возьми поглубже. Подчиняюсь этому голосу, и внутри всё сладко стонет. Стоит так, что уже больно. Пытаюсь не обращать на это внимания и языком прохожусь по всей длине члена: снизу вверх и назад. Фараон хрипло стонет. Хочу услышать это ещё раз, поэтому выдыхаю и мягко обхватываю головку губами, сжимаю, беру глубже. — А-ах… а-а… Ваня… — Мне определённо нравится, как ты стонешь. Разворачивается немного и снова целует. Задыхаюсь. Как только отпускает, возвращаюсь к прерванному занятию, в такт ласкающим меня пальцам. Отстраняет меня немного и тоже проходится языком по всей длине, соприкасается с моим на головке и снова берёт его в рот. Мы делаем это по очереди, прерываясь на мокрые поцелуи. И он уже не церемонится со мной: в который раз чувствую, как чужой язык достаёт до самой глотки. Напряжение в паху нарастает, предчувствую разрядку. Глеб сдавленно рычит, и пальцы брюнета сжимают меня сильнее. Увеличивает темп, а перед самым оргазмом тянет на себя и страстно целует. Кончаю. Голубин обхватывает моё плечо и дёргает вверх, поднимает на ноги, усаживает на колени. Фейс буквально падает на диван рядом с Голубиным и укладывает мои ноги к себе на колени. Молчит пару минут и задумчиво выдаёт: — Придурок. — Извращенец. — Идиот. — И ты тоже. — Жмот. — Жмот-то почему? — лениво удивляется Фараон. — Я сразу говорил, что нам нужна ванна побольше, но так нет же. — Даже догадываюсь, почему ты вспомнил об этом именно сейчас. Я только улыбаюсь и не вступаю в перепалку, продолжаю молчать, даже когда Глеб несёт меня в ванну. Под ворчание Фейса, разумеется… *** Всё утро адски болит голова. Днём лучше не становится, терпеть приходится молча: не стоит им знать мою «маленькую» тайну — не сказал сразу, а теперь уж и подавно не стоит. Глеба я уже три дня как не «видел» — и правда живёт на работе, пишет треки, эгоистина. Упс, от кого это я нахватался?! А вечером Ваня тащит меня в супермаркет, мотивируя это тем, что Глеб вернётся поздно, злой и голодный, а в холодильнике «мышь повесилась». Послушно киваю и иду зашнуровывать найки, надеюсь, что всё это ненадолго. Угу, куда там. *** Больно. Все эти запахи и звуки сводят меня с ума. Мозги словно плавятся, сжимаю зубы, уговариваю себя ещё немного потерпеть и послушно плетусь за Фейсом, не прекращающим болтать. На меня кто-то налетает, запинается за мой ботинок и падает. Подхватываю почти автоматически. Цепляется за мои руки своими маленькими ладошками, прижимается и замирает: должно быть, лицо моё разглядывает. Подбегает женщина, начинает отчитывать сына за неосторожность. Рассеянно оглядываюсь, скорее по привычке, и понимаю, что Дремина я потерял. А женщина всё говорит и говорит: громко, истерично, почти без пауз. Голос начинает казаться знакомым, мигрень усиливается, а вместе с болью приходит узнавание. — Мама?! — произношу одними губами, и она резко замолкает, буквально выдёргивает сына у меня из рук, но не уходит, стоит совсем рядом. Однажды я ослеп. Просто проснулся и не увидел НИ-ЧЕ-ГО. Не помню, плакал или нет, ничего не помню. Единственное, что врезалось в память, — это стакан с водой, который я разбил, вставая с кровати. Потом на мои крики прибежала мать, и началось: бесконечные врачи и осмотры, анализы и больничные палаты. Диагноз от меня не скрывали: аденома гипофиза. Проще говоря — рак, злокачественная опухоль. Который и стал причиной моей слепоты. Я не верил, а мать плакала. Успокаивал её, как мог: гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо. Я и сам не верил, надеялся, что просто заболел. И действительно, попробуйте объяснить человеку, что у него осталось всего пара лет жизни, может, чуть больше, если повезёт.