Сборник зарисовок

Трава под стопой мягко приминается, с тихим шорохом прилегает к земле. Взгляд описывает безмятежный голубой скол, волнующийся между листьев пушистых крон. Вишнёвый сад — он выглядит ненатурально красочно, цветасто, будто картонные декорации. Сакура задумчиво тянет ладонь к одной из ветвей и срывает листок — живой, настоящий, мягкий, пускающий сок, если сжать в кулаке. Ветер теряется в розовой дымке сада: где-то похрустывает, шелестит и дышит самым живым, чувственным дыханием природы. Сакура выдыхает — её выдох более искусственный, чем окружающие деревья, цветы и побитое каменное ограждение, линующее выцветшую траву газонов. Тени густо раскидываются под стволами, накрывают разбитую крошку и пляшут рябью по рукам. Она поднимает голову, оглядывая убегающую вглубь сада дорожку, — всё такое живое, странное. Она моргает и думает, что это сон. Моргает — кажется, она уже слышит этот шёпот листьев, тихое похрустывание гравия под ногами. Закрывает глаза — её мучает дежавю, что её глаза уже видели это, что её кожа чувствовала дыхание острова, что она сама дышит, пока не перестанет хотеть этого. Сакура шиноби, медик — не захочет переставать дышать. Аромат цветения душит знакомой тревогой, сад немо и беззащитно шелестит раскинутыми розовыми цветами, зовёт идти дальше. — Толстолобая! — Харуно нервно вздрагивает, отводя взгляд от деревьев. Ино выскакивает из-за карикатурно пышных розовых кустов. — Чего стоишь?.. Пойдём! Фиолетовая юбка хлопает по бедру, нарушая тишину. Сакура долго смотрит на замершую подругу вдалеке, осознавая, что видит её только потому, что она не теряется в густоте садов. Яманака никогда не теряется — даже на одиноком острове, где всё дышит чем-то жутким, смертельным, но невозможно красивым и живым. Она бодро меряет шагами гравийную дорожку, хмурясь, и не чувствует сладко-трупного аромата вишни. Она не потеряна — фиолетовое на розовом, белоснежные локоны на фоне чёрных камней. — Мы умерли?.. — с грустной улыбкой шепчет Сакура, и её голос теряется в шуме ветра, шелесте листьев. Ино останавливается, озадаченно округляя глаза. — Дурная что ли?.. — её мысли проскальзывают в пониженном голосе предательской паникой, всего секундной, лёгкой. — Пойдём, нужно понять, где мы!.. Так и будешь стоять, как вкопанная? — Нет, — смаргивая наваждение, Харуно вяло качает головой. — Ты права. Пойдём. Они исследуют остров, как принято в любой другой критической ситуации. Сначала прячутся, лишь из листвы оглядывая территорию, затем тенью пробегают между построек, встречаются у сада, обмениваясь информацией, рисуют карту, чтобы обозначить стратегически важные строения. Никого, пустота — они одни на всём острове. Сакура оглаживает ладонью калитку, желая почувствовать себя живой. Но где-то внутри чувствует, что это ненадолго. Дерево лакированной идеальностью ласкает пальцы — ненатуральное, опасное и жуткое, как и всё, что окружает маленький сад вокруг. Ино засыпает под глухой скрип мельничных лопастей. Сакура ворочается рядом на полу, укутываясь в плащ, приковывая на долгие часы взгляд Яманака к своей спине. Обе живые. Им холодно в подступающих сумерках, гнетущем цветении вокруг. Ино говорит, что их рано или поздно заберут отсюда — не может быть такого, чтобы они сами в забытье очутились на острове посреди океана и никто об этом не знал. Сакура предполагает, что это гендзюцу — одно на двоих, странное и непонятное в своих целях. Вишня цветёт за окнами мельницы, привычно шелестя цветами. Сладкий аромат оседает в ночи, подчёркивает грузность переворотов лопастей над головами. Сакура сдержанно вздыхает, стараясь не разбудить подругу. — Тебе страшно?.. — неожиданно тихо заговаривает Ино, и Харуно переворачивается к ней лицом. Распущенные белые локоны раскиданы по земле, вьются в замысловатых узорах под тусклым лунным свечением. Долгие линии теней вместе со скрипом перекрывают на короткие секунды проход, затем снова возвращают блеск глазам, бледность коже. И непонятно — то ли от темноты внутри мельницы, то ли от страха. — Я думаю, — любуясь, как каждая длинная ресница Ино вздрагивает от её дыхания, заговаривает так же тихо Сакура, — что это всё же гендзюцу. Сильное, раз не можем выбраться с помощью Кай, но у него должен быть какой-то смысл. Почему мы? Почему здесь? Если узнаем ответы, может... — А если знаем?.. — туманно-синий в тенях взгляд Яманака поднимается на лицо девушки. — Вдруг мы ищем ответы не там, а знаем их, но не говорим?.. Сакура замолкает. Лопасти скрипуче проворачиваются, шелестит ветвями цветущая вишня. Дни идут — волны на горизонте всё так же медленно подкатываются к берегу, не принося никаких вестей. Недели — сад привычно шепчет ярким цветами, хрустит гравий по дорожке к калитке. Месяца — Ино теряет счёт и поливает бонсай, греясь в дневных лучах солнца. Сакура задумчиво распластывается возле выщербленной ограды, откидываясь спиной на стену мельницы. Секунды, минуты, часы — они теряются в вечном цветении, ароматах и звуках. — Ты знала, что кровеносная система похожа с корневой?.. — сидя за столом над расчерченной бумагой, окликивает Харуно стоящую позади Яманака с лейкой. — Деревья тоже живые, как и мы, только сердце... — Кому рассказываешь, — неохотно отзывается она, и Сакура оглядывается из-за плеча, чтобы долго рассматривать струящиеся светлые локоны на узкой спине. — Мне страшно. Говорит она спустя время, безжалостное и невероятно долгое. И Ино замирает, так и не дотягиваясь пальцами до яблока, несмело покачивающегося на ветке. Яманака поворачивается к ней, а она неловко сжимает корзинку и смотрит куда-то под ноги, в жёлтую траву. Решительная, волевая — хрупкая, как когда-то давно в детстве, чувствительная и робкая, как знает только она одна. Ино неловко спрыгивает в траву. — Сакура?.. — сама не знает, зачем зовёт, но что-то неуловимо тонкое и чуткое натягивается струной в груди: страх, смущение, доверие. Ночь укрывает тусклым светом мельничную комнату — в пласте лунного света, пробившегося через хлипкие доски конструкции, замирают две бледные руки, трепетно сжимающие друг друга. Тень со скрипом проходится по ним — и в свете понимающе сверкают глаза, глухо хрустят суставы от силы сжатия, волнительно бьётся сердце в груди. — Знаешь, я всегда мечтала, чтобы у меня был сад из цветущей вишни... — тарелка звучно цокает по камню, опускаясь на разваленное ограждение возле стола. — Мне так нравился период Ханами, твои волосы, что я... Карандаш над листом замирает, как и зелёный взгляд поверх очерка. Ино заминается, подавляя грустную улыбку, и поднимает небесно-голубые глаза к небу — зеркало, смотрящее в отражение. Шелестит бессмертным цветением вишня. Скрипят лопасти, осторожно касаясь лунного круга. Сакура жарко дышит в грудь подруги, не зная, что даёт ей этот проклятый остров — злосчастную судьбу, постоянный страх или зыбкое чувство в груди, цветущее точно так же как... Ветер уносит в заметённое облаками небо лепестки. Стволы крепнут, не блёкнут под истязающим солнцем, пышные кроны теряют листья, но возвращают их за ночь. Сакура думает, что Ино больше ей, чем подруга. Ино собирает яблоки и ставит нарезанные дольки рядом с Сакурой на стол, чтобы она не забыла поесть. Кусты бонсая греются в тени, шуршит бумага, пока Харуно крепит её на пустую доску. Остров дышит — живым предсмертным хрипом. Сакура решает, что им всё равно ничего не остаётся: поэтому тянет время в похрустывании гравия под ногами, в мягких прикосновениях к калитке, в розовой дымке их вечного дома. Но в этот раз бессрочный цикл замирает ярким солнцем над их маленьким логовом — появляется новая каменная статуя в вечно цветущем саду вишни. Ино с мягкой влюблённой улыбкой тянется к яблоку. Сакура захлёбывается в ужасном крике, глядя на обесцветившуюся фигуру в гуще деревьев. И если сил у Харуно хватает упасть в ноги Яманака, то у Яманака не хватит мягкости и любви снова поставить тарелку рядом со столом. Каменные глаза устремлены к волнующимся на ветру веткам.