Сборник зарисовок

Весь мир состоит из свисающих покрывал. Воспринимая его, мы видим лишь эти покрывала, оставляющие следы на глазах того, кто на них смотрит . ибн Араби , 1231 г

Мадара крутит в пальцах ярко-алый листок клёна и вызывающе беспечно смотрит на тонкую линию горизонта. Море спокойно, безлико и флегматично — оно клокочет у бетонного причала неприхотливо, так же как и спускаются бордовые листья, кружа по холодным камням лестницы. Ветер редко заглядывает сюда, может, бриз волнует гнущиеся стебли бамбука за оградой или движение Учихи порождают лёгкий ропот в окружающей природе — но совершенно точно воздух недвижим, холоден, солён и подёрнут надоедливой ноткой вишнёвого цветения. Назойливая девочка прячется в садах чуть восточнее пристани и заброшенной пагоды — думает, что её розовую макушку не заметно в розовой дымке садов, но тёпло-зелёные глаза поблёскивают на фоне выцветшей травы тех мест. Мадара вздыхает и опускает тёмный взгляд на листок — он видит в нём все прожилки, каждый просвет истончённой природной материи, все оттенки, темнеющие по краям. Смешно: увидеть листок он способен так же трезво, как и окружающий остров, но увидеть смысл во всём происходящем не может. Он просыпается в замке — вон торчат сломанные башни из-за каменистого склона — и понимает, что находится в отрыве от жизни на многие километры. Думает, что умер окончательно — но на то место, в которое ему следовало бы попасть, райский остров не тянет. Он минует тысячи километров по морю в поисках другой земли, но вода плещется под хлюпающим звуком шагов и приводит его обратно к острову. На острове он, раскинутые разношёрстные климаты, от песков жаркой пустыни до влажной духоты джунглей, и прыткая девчонка из очередного поколения Конохи. Девочка не просит пить, есть, воевать — а Мадара и не против повоевать — просто старается не сталкиваться с ним в руинах города и на разбитой проросшей клёном пагоде. В первые дни Мадара ловит её и прижимает к стенке, собираясь убить за то, что он здесь, но она выворачивается, как уж, и разбивает в крошку многовековые скалы. Мадаре интересно и чуть забавно — для него очевидно, что она бегает по этим считаным километрам острова в панике и смятении, не находя себе места, и вряд ли причастна к тому, чтобы самолично затащить его сюда. И он выбирает позицию ленивого наблюдателя: он давно привыкает ждать и смотреть за миром, пребывая в тени, а хлеба и зрелищ небо не просит, как юркая девчонка абсолютно точно не хочет встревать с ним в перепалки, сражения и прочие неудобства. Ему действительно смешно: если это рай, то здесь он намеревался увидеть таких святых, как Хаширама и его упёрто-сварливый братец, но никак не безликую куноичи совершенно из другого времени. Хотя сейчас ему не так страшно думать о времени — раньше каждый год, что он требовательно отбивал у жизни, залегал на лице морщинами, в суставах сыпучестью, а во взгляде усталостью. А он бодр, молод и полон жизни — безвременье сжирает вечно цветущие сады, по крупице воскресающие скалы и развалы ненастоящей цивилизации. Кто-то хорошо шутит, Мадаре нравятся шутки со временем, но не тогда, когда они оборачиваются против него. Остаётся одно — ждать. Точно не у моря погоды, поскольку погода у него всегда идеалистично неприятная — штиль. Позади раздаётся едва слышимый хруст. Мадара ленно оборачивается, роняя листок к остальным распростёртым по камню, и поднимается. К нему жалует пугливая гостья, и сегодня он в настроении скоротать немного времени за ничего не значащим разговором. Благо, времени предостаточно. Опавшие алые листья волной вздымаются с каменной клади возле дверей храма, они уносятся в голубую даль над лестницей, постепенно вальсируя вниз. Внутри разбитых стен — терпкая тишина, укрытая пробивающимся солнцем сквозь сломанную резьбу окон, запах земли и статично замерший ствол клёна. Он пробивает крышу, благосклонно спуская пару ветвей внутрь, и заволакивает весь храм дымкой алого: листьев, пыльных тканей, окрашенного дерева колонн. Взгляд пробегает по тенистым развалам внутри и уходит к тропинке сбоку. Шаги глухо и оповещающе постукиваю по камню, теряясь в лёгком шорохе листьев из леса. Девочка оказывается не робкого десятка — стоит возле пруда, впивается зелёными глазами прямо в лоб, воинственно сжимает кунай и старается едва заметно выдвинуть ногу вперёд для быстрого перехода в боевую стойку. Мадара скучающе оглядывает её немую решимость расправиться с ним и не может подавить ироничной ухмылки — он выплывает из-за угла, разрешая зарослям разделять их фигуры для душевного спокойствия гостьи. — Нападай, — кивает он, складывая руки на груди и опираясь спиной о дерево, оттеняющее кувшинки на девственной глади пруда. Девочка дёргается, но сразу же замирает: уводит мысок сапога вправо, напрягает плечи и хмурится ещё с большей отчаянностью, чем прежде. Мадара вскидывает брови: — Так скучно? — Вы Мадара Учиха, верно? — неожиданно прорезается девичий голос, и мужчина пространно качает головой, оставляя вопрос преть в луче солнца. — Это ваша иллюзия? Муген Цукуёми? — Допустим, что так, — он неопределённо пожимает плечами. — Почему я? — она хмурится, поднимая кунай выше: видимо, успевает вместе с вопросами поднабраться хлипкой злости, чтобы тешить Учиху подольше. — Зачем я вам нужна? Почему вы сами здесь? — Выбери что-то одно: либо дерёшься и молчишь, либо говоришь и не дрожишь, как кролик, — он усмехается, заставляя гостью скрипнуть зло зубами и подобраться. — Так что выбираешь? — Убить вас, — практически без промедления. Мадара удивлённо поднимает брови, вглядываясь в юное лицо девчонки, и наконец прыскает смехом — она забавная со всей этой своей решимостью разобраться, паническими поисками больше месяца и дурной идеей, что она вообще проживёт дольше трёх секунд на этом острове, не будь это нужно её соседу. Она растерянно хлопает ресницами и мнётся — наверное, нападать передумала. — Что, если скажу, что я бессмертен? — не теряя серьёзного выражения лица, с издёвкой говорит он. — Или что я сам пробовал, но возродился? Девчонка сглатывает и тупится — подбирать вразумительные темы для разговора становится тяжелей. — Нападай, чего стоишь, — уже чуть раздражённо похрустывает шеей Мадара. — Давно пора размяться, но боюсь, что я и не успею. Он будто встряхивает красными латами перед её лицом: девчонка подскакивает, целясь кулаком в него, и переламывает ударом дерево, как щепку. Учиха даже не старается — молча отпрыгивает, не разъединяя рук на груди, и скептично смотрит, как рушится неплохой садик рядом с храмом. Но отдать должное её упорству он всё же считает нужным — после десятого раза, как он её всё так же молча придавливает лицом к холодному камню и выпускает ещё порезвиться, она не теряет надежды осуществить начатое. Трещит бамбук, надрывно хрустят толстые балки, разлетаясь к красным листьям клёна щепками, грузно разваливаются каменные колонны и лестница, постукивая камешками по ступенькам. Девчонка обессиливает ближе к ночи — сипло дышит, падая в густые тени деревянной сетчатой изгороди, увитой плющом, и всё так же зло сверлит взглядом нетронутого Учиху. Мадара присаживается рядом на корточки, чуть брезгливо откидывая налипшую на её лоб прядь, и просит назваться. Девочка представляется Сакурой Харуно, куноичи из скрытого листа. Её недельная обида из-за проигрыша веселит, а скромное приветствие через две недели в той же самой пагоде немного умиляет: она мнётся в дверях, укрытая рябыми тенями листьев, и в кои-то веки разбавляет нежно-розовым оттенком все соцветия алого. Мадаре надоедает однотипный голубо-красный пейзаж, и он рад, что часть цветущей вишни решает заглянуть к нему. Сакура оказывается умной, умеющей анализировать, немного раздражительной и до ужаса доверчивой, но за последнее качество Учиха не может её осудить — девочка говорит, что скиталась по острову без его соседства добрые несколько месяцев. — Вы видели каменные статуи? — осторожно спрашивает она у костра в вечерних сумерках. Дым вьётся сквозь распоротую крышу храма, пробиваясь к черноте через красные кроны. — Я думаю, они тут были до нас. Отсюда нельзя сбежать, и я не понимаю, что такое должно произойти, чтобы я окаменела... — Много техник, найдётся умелец, — отстранённо-легко говорит Мадара и поднимает голову на увитые ветками клёна колонны. — Интереснее то, почему время зациклено на сутках. — Тоже заметили? — по-детски удивляется она, но быстро мрачнеет. — Я тоже об этом думала... Она перестаёт прятаться в садах — говорит, что чувствует дежавю, бродя между деревьев и ночуя на мельнице. Робко интересуется, почему Мадара выбирает именно пагоду — он отвечает, что она ему кое-что напоминает, и ему приятнее находиться именно здесь. Через пару недель она засыпает у костра и невольно кладёт свою голову Учихе на плечо. Мадара с сомнением вскидывает бровь, искоса оглядывая девушку, но молча позволяет остаться рядом. Возле него она кажется совсем маленькой, хрупкой, как камень под её ладонями. Он беззвучно усмехается — пламя пляшет отсветами по его лицу, и он вспоминает давно забытое чувство мира в своей душе. Удивительно странное и непонятное — для этого нужно безвылазно сидеть на одном месте и не иметь возможно смотреть ни на что, кроме как единственно живого человека рядом. И почему-то спокойное дыхание девушки рядом дарует ему этот мир. Мадара вольно сгребает её к себе на колени и щурится, глядя на огонь. Ему становится нестерпимо холодно, будто кожи касается ледяной камень, но внутри медленно согревает тепло далёкого уюта. Через месяц его перестанет греть луч солнца, огонь костра и робкие касания Сакуры, смущённой своей тягой. Через два — начнёт разминать суставы, чувствуя в них непередаваемую тяжесть. А ещё через месяц она застынет у пруда, склонённая к кувшинке: каменная статуя аккуратно убирает локон волос за ухо, тепло улыбается и простирает ладонь к высветленной фигуре рисунка, в ответ тянущего к ней свою руку из отражения. Мадара странно усмехнётся и пойдёт сидеть на ступеньки, глядя на море. Там и застынет, проворачивая алый лист клёна между пальцев.