омертвение

— Трейси!       Голос тетки, конечно же, разбудил девушку, но зачем отзываться или вставать, если объект шума скоро появится лично. — Трейси, уже 8 утра! Клянусь богом, если ты не встала…       Дверь в комнату резко открылась и тетушка к своему великому (но надо учитывать ожидаемому) разочарованию, обнаружила племянницу в кровати. — Негодная девчонка! — Ты что с утра старых фильмов насмотрелась?       Трейси повернулась к нежданному гостю спиной, с пониманием того, что поспать более не удасться, но все же с упрямым отрицанием очевидного. — Негодная девчонка, — передёрнула она слова Марион, — ты где это откопала? — Через час мы должны быть в суде. Дело о твоем попечении, наконец закроют и уже завтра ты переедешь к Уитморам. — Боже… — Вставай! — Хорошо. — Я кому говорю!       Женщина стянула с племянницы одеяло и предусмотрительно откинула его в дальний угол. Придирчиво оглядев Трейси с ног до головы, она все же позволила себе ещё одно замечание: — И приведи себя в порядок. Выглядишь хуже чумы. — Приятно знать.        Трейси всегда было интересно что происходит в голове у тетки, когда она говорит о передаче прав на родную племянницу чужим людям. Мелькают ли в её голове воспоминания о том, как весело они когда-то проводили время? Пекли, тогда ещё удачные, пироги и кексы, строили шалаши, угощали своими кулинарными изысками родных, которые притворялись жутко голодными. Помнит ли Марион, как однажды восьмилетней девочке, она подарила теперь уже одну из самых любимых книг — «о мышах и людях»?       Для Трейси воспоминания всегда — точный хук справа. Они отдают запахом свежевыкапанной земли, кровью и вязким чувством страха. Не все, но большенство. Для Трейси не существует воспоминаний о том, как она в первые поехала на велосипеде с помощью папы, хотя это было. Не существует воспоминаний о том, как мама учит её плавать, хотя это было. Не существует воспоминаний о том как они вместе идут в кино, хотя это было. Все радужное и чудесное что происходило до смерти мамы заляпано её же кровью. Все это превратилось в чудовище с липкими лапами страха, что каждую ночь с противным чавканьем пробирается к ней в комнату, к ней в голову. Папа не смог её уберечь от этого. Он тоже стал кровавым воспоминанием. Тётка даже не надеялась стать тем кто её спасёт. И теперь, неужели какая-то семейка Уитмор, читать семейка Адамс, может её спасти?       Трейси не перестаёт думать о том насколько же она далека от этих причудливых, погрязших в нормах этикета, эстетично спокойных и до скрежета зубов непонятных Уитморов.       А ещё, Стюарт думает о том, насколько же это нелепо, до смешного, что пару лет назад у неё были одни опекуны — родители, пару месяцев назад у неё был другой опекун — тётка, а теперь совершенно чужие люди. Как будто она домашний питомец.       Вся её жизнь походила на непрекращающиеся, изрядно поднадоевшее Шоу.       Передача прав на попечение ребёнка — самая скучная вещь, включая лекции по математике, где Трейси довелось промотать время.       Уитморы, одетые во все серое, были как всегда очень сдержанны и спокойны. Аристократия. Их сын был в глупом свитере, явно дороже чем весь гардероб Трейси. На их фоне она и её тётя выглядели как оборванцы.       В зале, где происходила вся церемония передачи прав, стоял запах сырных крекеров и сырости. Миссис Уитмор поморщилась от таких благовоний, как только переступила порог.       Трэйси от скуки пару раз закатывала глаза и все время бесцельно теребила подол платья. Она видела как нервничают Уитморы, ведь уже год они пытаются удочерить её.       Трейси посмотрела на тётку и впервые разглядела в ней уставшую растерянную женщину. Возможно Трейси была к ней слишком жестока, когда думала что та просто хочет избавиться от надоедливой и неуправляемой племянницы. Ведь Марион в самом деле было трудно справиться с негодным мужем, детьми, а потом на её шею свалилась совершенно сумасшедшая убийца её брата. Единственным утешением для неё были — кондитерские подделки.        Стюарт перевела взгляд на Джексона. Парень смотрел в пол и внимательно слушал. Руки сцепленые бессильно свисали. Ощутив тяжелый взгляд на себе, парень поднял глаза вверх и взглянул на девушку. Он легонько приподнял уголки губ и кивнул, мол: всё хорошо. Он пытался её поддержать, потому что сам был в такой ситуации, правда тогда он был ребёнком. Трейси и на него взглянула по-новому. Он больше не казался, как в первую встречу, высокомерным богатеньким недоноском, с хорошими манерами. Теперь он предстал в истинном образе. Холодный, понимающий, искренне любящий своих, пусть и приемных родителей. Они дали ему все — от родительской любви, до прекрасного и надёжного будущего. А разве это не то что делают родители? — Трейси, тебе есть что сказать о встречах с семьей Уитмор?       Шатенка замерла глядя на людей, которые ждали ответа. Перевела взгляд на специалиста по опеке. — Что ты скажешь о них?       В первый день, когда тетка сообщила Трейси о решении передать её другой семье, Стюарт задумала что испортит все в самый последний момент. Теперь она смотрела на всех этих людей и понимала, что кроме них никому в этом чёртовом мире не нужна. — Они милые и…       Стюарт посмотрела на семью Уитмор. На то как Джон Уитмор сжимал руку Алисии, а Джексон поддерживающе улыбался Трейси. Любой ее ответ они примут, но это семья за долгие месяцы привязалась к ней. Конечно же, она не мечтала жить в такой семье, как не мечтала жить в семье Марион, или в приюте, но по сути, сейчас дело не в мечтах, дело в том, что дальше нужно как-то существовать. Уитморы — лучшая обитель для этого. Когда ты никому не нужен приходится выбирать среди тех, кто ещё не потерял в тебя веру. — И я чувствую себя в безопасности рядом с ними.       Специалист по делам опеки улыбнулся. Эта улыбка означала согласие на передачу опеки.       Вот так просто. Ещё утром у Трейси была одна семья, днём уже совсем другая. Это всё неимоверно глупо. И она, в самом деле, всерьез задумалась о терапии. Кстати о ней. Трейси все ещё будет посещать групповые занятия. А со следующего месяца её устроят в ту же школу куда ходил Джексон. Тётя разволновалась по этому поводу, ведь племянница находилась на домашнем обучении со смерти матери. Но Уитморы были убедительны.       Марион долго плакала в коридоре, словно Трейси уходила прямо сейчас и не в другой конец города, а куда-нибудь вроде Аляски. Уитморы опять же были тактичны заверив, что эту неделю, если Трейси пожелает, она может провести у тёти. Да и вообще, она может навещать её когда захочет. Трейси решила что переедет к Уитморам через пару дней. Пока надо собрать вещи.        Комната, выделенная ей в доме тёти, никогда не была по-настоящему её комнатой, так что особой тоски Трейси не будет испытывать. Небольшая кровать, мало света, стол и шкаф. Не очень-то и круто. Рисунки она больше не развешивала, как в своей комнате в своем доме. Рисунки, от которых отец покрывался мурашками. Рисунки её кошмаров.       Дверь отворилась и как всегда без стука, что неимоверно раздражало, в комнату вошла тётя. — Трейси, присядь, — её голос был сорванным и грустным, — надо поговорить.       Трейси села. Марион потопталась на месте, потёрла руки друг об дружку и тоже, наконец, села. — Ты всегда можешь придти сюда. Я хочу, чтобы ты знала это. Мы любим тебя. Я не хочу с тобой расставаться, но… — Все в порядке. Я знаю.       Марион протянула Трейси какие-то бумаги. — Это счёт в банке. На твое имя. Этого хватит на колледж. Должно хватить. — Ты же говорила у тебя нет денег, — Трейси нахмурилась. — Это некоторые сбережения твоего отца. Их было мало, так что я добавила с продажи вашего дома. Теперь я спокойна за твоё будущее. — Мари… — Помнится, последний раз ты звала меня так в восемь лет. — Ты могла решить все свои проблемы. Особенно сейчас, когда Уитморы получили опеку. — Я должна быть уверена, что позаботилась о тебе. Дэвид и Кара любили тебя и я люблю. Они делали все ради твоего счастья и я хочу, чтобы их мечты сбылись.       Морщинки на лице женщины, словно бы зашевелились от усталой улыбки и расползлись прочь. Она словно бы молодела. — Этих денег мало, чтобы обеспечить тебя на всю жизнь, но на колледж и первое время там этого хватит. — Спасибо, — Трейси кивнула.       Все кексы заново испеклись, шалаши заново построились, а книга вновь показалась незнакомой и волшебной. Марион всегда была всё той же Марион. — Можно тебе обнять?       Женщина плакала. Трейси неуверенно улыбнулась и кивнула. — Только не долго. Ты же знаешь, я не обнимаюсь по понедельникам.        Школа для Тео всегда была прекрасной причиной выйти из дома. Родители не устанавливали запретов, но школа позволяла не объясняться. И конечно же, «я в школу» означало всегда самое разное. От скейт парка до притонов.       Сегодня очередным «я в школу» стал цветочный магазин. Недалёко от школы, кстати. Собрав в страницу местной газеты небольшую охапку лилий, Тео поплёлся к реке. Дорога к ней пролегала через весь лес, что было неплохим дополнением. На речке был сооружён маленький мостик. Сколько Тео его помнит мост здесь. Тео четыре, они с сестрой бегут по лесу и смеются — мост здесь. Тео шесть, он ищет сестру, которую обидели в школе. Он им всем наваляет, но сначала надо найти ее. Мост здесь. Ему девять, он смотрит как сестра замерзает в февральской воде — мост здесь. Тео на нем.       Для Тео здесь всегда будет холодно, как в ту зимнюю ночь. Словно эта ночь навсегда поселилась здесь, осталась, чтобы своим холодом и правдой разрывать легкие и вырывать последний воздух из них. Вот она правда. Его сестра замёрзла здесь до смерти. Тара. Тара любила лилии.       Тео разворачивает газету и аккуратно берет один из цветков, такой же нежный как руки сестры, когда она гладила его по голове и говорила что все будет хорошо. Цветок падает в воду. Эти руки навсегда прогнили в земле. Второй цветок такой же белоснежный как кожа сестры, которая боялась лишний раз приобретать загар, глупо веря в благородность бледности. Цветок летит с моста. Эта кожа стала кормом для червей. Третий цветок он берет с особенной осторожностью — такой же благородный, как и сердце сестры. Цветок срывается с рук. Сердце, которое у неё отняли перед тем как предать ее тело земле. Сердце, которое теперь стучит в его груди. Сердце, благородство которого никак не влияет на ничтожность и малодушие нового обладателя.       Тео с уверенным спокойствием наблюдает за тем как цветы уплывают все дальше и дальше. Только воспоминания о сестре все так же свежи и все так же болят. А в ответ на эту боль кто-то отсутствующим тоном объявляет — все это только ты.       Желание перепрыгнуть через мост всегда граничит с желанием разрушить этот мост. Зачем сюда приходить? Зачем каждый раз приносить эти цветы? Тара мертва. Вся та боль, которую ты не отпускаешь, она лишь твоя. Сестре она не нужна. Твоё виноватое лицо не нужно. И полная сожалений душа тоже может котиться в Ад. Разве ты чувствуешь это? Разве это не обман иллюзорно выстроенного идеального брата? Разве ты это чувствовал в ту ночь?        Уезжая с родителями, как они думали навсегда, Тео не забрал ничего что напоминало бы об этой ночи. Как будто он знал — ко всему, что он не забрал, он вернётся.        Тео ни разу не бывал на кладбище с похорон сестры. Он приходил к реке. К мосту. Это было правильно. Здесь самое последнее живое воспоминание о ней. Он делал это не так часто, но как будто неспециально. Тео давно не видел ее фото, предпочитал быстро проходить мимо ее портретов в гостиной. Никогда не смотрел старые видео с ней, как делали родители в тайне друг от друга. Никогда не носил с собой что-либо связанное с ней. Он не пытался отстраниться, знал что невозможно. Он лишь хотел, чтобы взгляды родителей, обращённые к нему навсегда оставались такими же обвинительными. Все они знали что произошло. Но хуже всего — Тео знал. Он знал то, чего не знали и не узнают они. Он видел глаза сестры, ставшие от холода или слез почти прозрачными. Слышал ее сбивчивый голос, который шептал одно лишь имя — Тео. Имя, на которое никто так и не отозвался. И все лилии мира никогда не исправят одного непонимания, ставшего ценой жизни сестры.       Джош не то чтобы был хорошим другом, но поставщик дури из него — гениальный. Всегда вовремя, всегда правильно, всегда тихо, всегда то что надо. — Как ты говоришь это называется?       Тео выдохнул густую струю дыма и посмотрел на Диаза. Тот прикрыв глаза, вероятно уже уплывал из реальности. — Я назвал это «нирвана» — гордо заявил Джош. — Нихуя не избито, — усмехнулся Тео.       Ко входной двери подъехала машина и Тео слышал каждый поворот шин, и шаги, и как хлопнула дверь. Заметив перемены в лице Рэйкена, диллер улыбнулся: — Снос башни, правда? — Уничтожительно.       В комнату вошёл Бретт. Увидев привычную картину, он вздохнул и прикоснулся к переносице, словно его вдруг замучила головная боль: — Ну ебанный…собирайся и поехали. — Я?       Тео явно не желал покидать «нирвану». — Нет, блять, я за псом, — иронично отозвался Бретт. А потом серьёзно посмотрел на обретшего надежду мопса. — Это хорошо, потому что я никуда не хочу, — нескладно пропел Рэйкен. — О, правда? Потому что пока мозги ещё были при тебе ты написал «забери меня». Ты знаешь как дохуя непросто было найти тебя?       Бретт даже не делал шаг в сторону, словно был на свалке и не хотел мараться ещё больше. — Давай, Тео, вставай.       Рэйкен нахмурился от сказанных слов, предположительно только сейчас хоть как-то осевших в голове. А потом все же сделал над собой усилие и встал. Бретт помог ему дойти до выхода из комнаты, а потом оглянулся назад, взглядом полным идеальной филантропии. Пересекнув комнату в два шага, он взял мопса подмышку и нарочито вежливо попрощался с Диазом. — Я назвал это «нирвана», — уже непонятно зачем оповестил Джош.       Тео не особо помнит как они сели в машину или уехали от Джоша, в себя он пришёл уже по дороге к полю для лакросса. Мопс высунув голову в окно, радостно вилял хвостом, на коленях у Рэйкена. Это показалось парню неплохой затеей, поэтому он тоже высунул голову. — Ну и пиздец.       Философская мысль Бретта растворилась в улетучивающейся смеси, которую Тео выкурил ранее. Это было хорошее время. Хорошее мгновение. По крайней мере, для мопса и Тео.       Ночью в одной толстовке было дико холодно, но Талбот словно не желал этого понимать и курткой своей не делился. Хуевый из тебя парень, мой друг — подумал Тео. — Я тебе не обязан, — словно прочитав мысли Рэйкена, произнёс Бретт. — В плане? — В плане я тебя не трахаю, чтобы греть тебя своей курткой, так что наслаждайся кофе и сэндвичем.       Тео долго хмурил брови, пока Талбот не прожевал и не проглотил кусок, чтобы пояснить: — Ты же не настолько обкурился, чтобы думать что сказал это не вслух? — Блять. Тео хохотнул от того что видимо: — Настолько. — Я все понимаю, но зачем каждый день? — Ты решил в моего папочку поиграть? — А я то думал мы разобрались с тем что мы не трахаемся, но если ты так сильно хочешь чтоб я тебя отшлепал, милый, только скажи, — улыбка Чеширского кота делала из Бретта шестилетнего мальчишку. — Мы ещё обсудим это, малыш, — Тео театрально подмигнул другу. — Ты же понимаешь что этими шутками ты не избежишь очевидного?       Бретт со своим понимающим тоном и пронзительным взглядом был словно святой. Глядишь нимб дома оставил, дабы не марать его притоном. — Что ты хочешь услышать? Что я в дерьме? Очевидно. Что я клал на свою жизнь? Очевидно дважды.       Талбот предпочёл отвести свой святой взгляд в сторону и отпить кофе. Но его доброта, которая наполняла, под этой тёплой курткой, его внушительную грудную клетку, не желала отступать и бросать друга. — Ты ведь не идиот. Ты умный парень. Все что тебе нужно — это понять куда себя тратить. — А если я уже понял? Если я хочу тратить себя без цели? Что, такого быть не может?       Бретт смотрел на друга и отчаяние его души передовалось ему самому. — Ты правда думаешь что позволяя чувству вины просирать твою жизнь, ты сможешь его пересилить? Это так не работает.       Тео позволил себе смешок. Что добрый, честный, хороший Талбот может знать о чувстве вины? Пара его прегрешений, вроде тщеславия или нападок на Данбара уж явно не были показателем вгрызавшейся в него совести. — Эллисон Арджент, — начал он и откашлялся. — Ты был влюблён в неё?       Это казалось, для Тео, таким очевидным и он решительно не понимал зачем другу такое скрывать. Разве что за этим было что-то другое. — Нет. В той аварии…       Талбот пару раз открыл рот, порываясь продолжить, но слова застревали где-то по пути. Его глаза блестели, но Тео не видел ни разу слез друга. Этот момент не стал исключением. — Тот год был довольно дерьмовым для меня. Мы проигрывали каждый матч. Отношения с Вайолет стали максимально провальными. — Вайолет? — Ты поймёшь, — пообещал Талбот и продолжил, — к нам пришла новая училка, Кали Хоуп. Что-то вроде первой работы. Вчерашняя студентка. Властная, горячая. Конечно я ее трахал. Прямо в кабинете. — Бретт посмотрел в сторону, где висело табло, словно ему было стыдно, смотреть на друга. — Вайолет что-то подозревала, как и любая девчонка. Не то чтоб я был влюблен в Вайолет, но я знал, что она была чем-то светлым в моей жизни. А Кали — временная игрушка, слишком крутая, чтобы отказаться. Моя сестра, Лори, всегда говорила мне перестать делать то что я делаю, хотя Вайолет никогда ей не нравилась.       Талбот погладил мопса, доедающего сэндвич, словно бы этот странноватый пёс мог напомнить ему о сестренке. — В общем, почти конец года, за городом, в лесу, возле озера целая туса. Конечно, мы с Вайолет поехали. Она была несговорчива весь вечер, как и в последнее время. А потом выплеснула все что накопилось. Я сказал ей как есть. Кого и где. Она порывалась уехать одна, а я не мог ей позволить. Посадил ее в машину, сел за руль и мы поехали.       Бретт вздохнул, потрогал невзначай плетённый браслет на запястье и закрыл лицо руками. — Блять, это так же хуево, как и в первый раз.       Его голос звучал глухо и отзывался в ушах Тео пониманием. — Я ехал медленно, пытаясь придумать предлог заговорить, но после слов «как ты умудряешься смотреть мне в глаза, когда ты трахаешь ее на столе английского» разговор не особо вяжется. И я молчал. Зато она сказала фразу, определившую все остальное. Она сказала чтобы я ехал быстрее, потому что находиться рядом со мной все равно что вкалачивать кол в сердце. И мне не стоило, дорога была плохая, туман расползался от края до края, но я…я погнал. Все что я помню — свет чужих фар, крики, и два тела, которые грузили в скорую. Последнее что она знала об этом мире — это предательство. Так себе чувство. — Это она подарила браслет? — Мы плели его вместе. По большей части она, я лишь привозил ей разные ленты и держал, когда она просила помочь. Вайолет вплела в него наши имена, считала что это что-то значит. Даже в тот день его не сняла.       Тео смотрел на друга и понимал что теперь знает о нем абсолютно все. Как и Бретт знал о нем. — Я снял его с ее руки, когда Мелисса позволила мне зайти в морг. Это мама Скотта. Она добрая.       Талбот старательно смешивал слова боли с обычными, чтобы не рвануло. — Я хотел, чтобы что-то осталось со мной, — он с трудом вдохнул влажный воздух. — В тот день, стоя возле стола, на котором лежало ее холодное тело я впервые плакал. Не до, не после. Я знаю, что это все не только моя вина. Это стечение кучи обстоятельств. Лидия собралась слишком поздно, Скотт задержался в ветклинике. Погода. Вредность двух глупых подростков в одной машине. Я. Я, который за каким-то чертом закрутил с училкой.       Бретт бросил мусор в урну. Тео следил за каждым действием друга. Словно вот-вот и Талбот растворится в каком-нибудь из незначительных мгновений. — Но так или иначе, все что мы сделали в итоге привело нас на этот стадион. Так что, — Бретт посмотрел на Тео в упор, — здесь решаешь только ты.       Только ты. Больше не звучит как обвинение?