Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Постепенно все встало на свои места. Осень вступила в настоящие права, листья на деревьях окрасились в охряный цвет и Азовский залив привычно зацвел зеленым цветом и резким осенним запахом.       Исчезли последние редкие курортники с Солнечного пляжа, прибрежные ларьки и кафешки закрылись наспех приколоченными на окна досками и только горожан и студентов можно было встретить на каменной лестнице и у уставших за лето огромных солнечных часов.       Возвращение Леки в компанию друзей ни на кого не произвело ни малейшего впечатления. Виталик злобно сверкнул глазами, Кристина понимающе улыбнулась, Толик смущенно отвел взгляд, на этом все и закончилось. Как будто и не было ничего.       И снова понеслись дни, наполненные учебой, поцелуями с Виталиком и прогулками с Лекой. Даже Ксюха притихла и перестала сверлить злобными взглядами всех вокруг. С Женькой они кое-как помирились, но по-прежнему в памяти острой иглой стояли болючие и жестокие слова, и, наверное, от этого Женька постоянно была настороже, ожидая нового удара.       И с началом зимы дождалась: неожиданно для всех Лека начала встречаться с Ксюхой.       Это было так странно и так глупо: сложно было представить себе более неподходящих друг другу людей, и при виде них, держащихся за руки, стеклянный человечек в груди начинал царапаться ледяными пальцами, но выбора не было и пришлось смириться.       Лишь однажды Женька позволила себе задать один-единственный вопрос: «Зачем?»       «Почему бы и нет?» — ответила Лека, и больше Женька не стала спрашивать. Тем более, что все остальные вопросов не задавали.       Ксюха успокоилась, забыла Виталика и полностью отдалась новому чувству. Ни на шаг не отходила от Леки – держала за руку, заглядывала в глаза и по-детски радовалась малейшей ласке, малейшему знаку внимания.       Дошло до того, что они стали гулять все вместе: Виталик, Женька, Лека и Ксюха. После лекций вчетвером бродили по Таганрогу, собирали опавшие листья для букетов, пили пиво и портвейн на набережной. Иногда вдруг собирались и уезжали на электричке в Ростов или автостопом в Новошахтинск. Уходили в долгие лесные походы, пугая редких дачников торчащими из рюкзаков самодельными мечами и секирами. Долго, до одури, тренировались, отрабатывая новые удары и движения.       Ксюха и Женька готовили еду, глядя как Виталик и Лека, размахивая тяжеленными мечами, сходятся в шутливых поединках.       А потом все вместе сидели у костра, пили кирпичного цвета чай. Лека что-то наигрывала на гитаре, пела хрипловатым голосом незнакомые песни – тихие, грустные. Виталик с Женькой целовались. Ксюха, как всегда, сидела, прижавшись к Лекиной спине, и думала о чем-то своем…       И было во всем этом что-то домашнее, постоянное. И в институте, выходя из аудитории, Женька и Ксюха знали, что в коридоре на окне обязательно увидят Леку, замучившуюся ждать. И все вместе они пойдут за Виталиком, забросят в общагу сумки и отправятся куда-нибудь, где в лицо дышит свежий ветер и где поет в душе осеннее счастье.       И лишь однажды распалась ставшая привычной компания. Ксюха уехала в Краснодар к родителям и забрала с собой Леку.       Виталик обрадовался. Целый день планировал, как они с Женькой проведут вечер. Приволок бутылку вина, коробку конфет и кассету «Чижа». А вечером запер комнату и включил настольную лампу.       — Наконец-то одни, мышонок. Здорово, правда? Только ты и я!       Красное вино мирно плескалось в любимой Женькиной чашке с носиком, звучала музыка и все было, вроде бы, обычно, и в то же время как-то не так.       Странно было сидеть с Виталиком и не видеть рядом Леку. Странно было смотреть на пустую Алкину кровать. Странно было пить вино из кружки. Странно было отвечать на неумелые Виталиковы нежности. А, может, и не странно. Может, просто понимала Женька, что это если и произойдет, то сегодня — и боялась?       — Ты любишь меня? — голос Виталика прорвался сквозь звуки музыки и защекотал Женьке ухо.       — Люблю, — прошептала, счастливо вздохнув.       — И я тебя люблю.       Женька на секунду закрыла глаза, и — решилась. Осторожно прилегла на кровать, вслушиваясь в удары сошедшего с ума сердца. Несколько секунд Виталик смотрел на нее, а потом спросил:       — Ты уверена?       — Да.       Она вовсе не была ни в чем уверена, но понимала: пора. Все-таки девятнадцать лет уже, два года вместе, и ни один парень не стал бы ждать так долго, а Виталик ждал, и даже не намекал ни на что и не пытался.       Погруженная в мысли, Женька не заметила, как Виталик выключил свет и начал раздеваться.       «Странно. Неужели мне тоже… самой?»       — Иди ко мне, мышонок, — прошептал он и, притянув Женьку к себе, начал целовать, пытаясь освободить ее от одежды. Но это выходило неловко и совсем не так, как она себе представляла.       Тяжело дыша, они сталкивались руками в попытках прикоснуться друг к другу, пока Виталик наконец не уложил Женьку на спину и не прилег рядом. Коснулся груди, поцеловал. И начал потихоньку устраиваться сверху.       — Подожди… — страх усилился, Женьку затрясло, но Виталик решил, что это дрожь удовольствия и не стал останавливаться. Его тело всей своей тяжестью накрыло Женькино, что-то твердое и пугающее прижалось к бедру.       — Я не могу ждать, ты меня с ума сводишь, — он шептал несвязные слова, пытаясь улечься поудобнее.       — Подожди. Ты… Чтобы безопасно…       — Черт!       Виталик сполз с Женьки, спрыгнул с кровати и рванулся к брюкам. Дрожащими руками вынул из кармана презерватив и сосредоточенно начал его натягивать, торопясь и явно нервничая. Он не смотрел на Женьку и не увидел, как из ее глаз тонким ручейком потекли слезы.       — Все! — выдохнул, снова забрался на кровать и, быстро поцеловав, сильными руками раздвинул сжатые ноги. — Не бойся, я надел. Все будет в порядке.       Толчок. Еще один. Женька стиснула зубы и обняла Виталика за шею. Все ее тело сопротивлялось этому проникновению, и было страшно, что из горла вырвется крик ужаса. Было больно и как-то… никак. Она терпела, держась за плечи Виталика, а тот двигался, пытаясь пробиться глубже.       — Любимая, — зашептал. — Расслабься. Я не могу войти.       Женька не отвечала. Уткнулась лбом в его покрытое потом плечо и изо всех старалась терпеть. И лишь когда Виталик отодвинулся, обрадовалась, что все кончилось. А он погладил ее бедра и зашептал:       — Не получается, мышонок. Перевернись на живот — может, так получится.       — Нет! — все-таки вырвалось, не смогла удержать крик. — Не буду!       — Ладно, — Виталик снова забрался на нее и начал двигаться. А в Женькиной голове проносилось: «Раз-раз, раз-раз… ну когда… раз-раз… все это кончится… раз-раз…»       Некстати вспомнилась жалоба Кристины, что у них с Толиком все происходит слишком быстро. Раз-раз… Раз-раз… Господи, ну когда же?       И вдруг Виталик издал какой-то звук и повалился на бок. Женька даже не поняла, вышел он из нее или остался внутри — настолько все было заполнено болью.       — Ты прелесть, солнышко. Я люблю тебя, — обнял и прижал к себе. И зашептал жарко какие-то нежности. А Женьке хотелось только одного: отвернуться носом к стенке и не видеть его никогда… никогда… никогда… ***       — И что, никаких эмоций? — Кристина отвлеклась на секунду от размешивания сахара в чае и глянула на Женьку. — Совсем?       — Совсем, — выдохнула та. — То есть я люблю его, как и раньше, но теперь мне противно, когда он ко мне прикасается. И еще одно… — она поколебалась, но все-таки решилась сказать: — Я боюсь, что это снова повторится.       — Ох, Ковалева, — засмеялась Кристина и глотнула чаю. — Ты же взрослая девочка и должна понимать, что в первый раз это всегда больно!       — Больно. Да. Но не так! — Женька вскочила и принялась ходить по комнате: от кровати к столу, а затем от стола к кровати. — Понимаешь, у нас на прелюдию ушло минуты три, не больше. А потом он так сосредоточенно надевал презерватив, что я поняла: ему все равно, со мной или с кем-то другим… Лишь бы сделать. И это так противно, Кристь!       — А ты как хотела? Свечи, красивую музыку, чтобы он тебя раздевал, шептал на ушко всякие нежности, а потом чтобы вы слились в одно целое и воспарили на небеса?       Огромные Кристинины глаза откровенно смеялись, а Женька замерла в ужасе от того, что подруга каким-то образом прочитала все ее потаенные мысли.       — Ну, да… Примерно.       Не выдержала Кристина, засмеялась.       — Похоже, мы с тобой читаем одни и те же любовные романы. В жизни так не бывает, поверь мне.       — А как бывает?       — Бывает по-разному, но одно тебе нужно сделать совершенно точно: смириться с тем, что реальная жизнь мало похожа на сказку. И, кстати, во второй раз так больно и противно уже не будет.       — Какой второй раз? Ты что? Да я этот первый раз еще лет десять переживать буду.       Ошиблась Женька. Не такой был парень Виталик, чтобы ждать десять лет. И все повторилось в точности так, как и неделю назад. И еще раз повторилось, и еще. И постепенно Женька научилась даже получать от этого пусть весьма странное, но все же удовольствие. И вернулись Лека с Ксюхой, и все пошло почти как раньше.       Но только давило постоянное чувство брезгливости после ночей, проведенных с Виталиком. Давила невозможность пожаловаться Леке, которая, конечно, все поняла, но – молчала. И какая-то безысходность во всем.       Горят над нами, горят,       Помрачая рассудок,       Бриллиантовые дороги       В темное время суток.       — Ковалева, выключи ты эту тоску уже, — попросила Кристина. Делать нечего: пришлось вставать с кровати и менять кассету. — Что с тобой происходит? Как будто кроме вашего «Наутилуса» больше слушать нечего.       Женька пожала плечами и пальцами перебрала стопку кассет на подоконнике. Надписи на большинстве из них были сделаны от руки, и если некоторые — свежие — еще можно было разобрать, то остальные давно стерлись от времени.       — Девяносто третий год на дворе, — продолжила Кристина менторским тоном. — Уитни Хьюстон, Майкл Джексон… А у вас одни рокеры на уме.       — Ты еще скажи: выбросьте свои рубли на помойку и начните получать стипендию в долларах, — засмеялась Женька. — Что ты несешь, Кристь? Где я тебе возьму Хьюстон и Джексона? Скажи спасибо, что не «Самоцветы» слушаем.       Включила «Арию» — против этой группы Кристина возражать не стала. А через минуту и вовсе пришлось выключить магнитофон: с рынка вернулась уставшая и наполненная впечатлениями Ксюха.        — Ну, я вам скажу, — она тяжело дышала, будто не пешком шла, а всю дорогу бегом бежала. — Это просто вообще…       — Что вообще? — усмехнулась с кровати Кристина. — Ты подарок Леке купила?       Ксюха сбросила куртку, схватила бутылку из-под кефира, наполненную водой, и сделала несколько быстрых глотков.       — Купишь тут черта лысого, — сказала, напившись. — Опять все подорожало, теперь на нашу стипендию можно не четыре кило сливочного масла купить, а три.       Женька вздохнула. Последний денежный перевод от тети и дяди она получила в начале сентября, а с тех пор были только письма с горестным «Зарплату не платят, живем огородом».       — Что дарить-то будем, дамы? — спросила Кристина, глядя на упавшую рядом с Женькой на кровать Ксюху. — Черта лысого не подаришь, надо что-то посерьезнее.       — Может, торт испечем?       — Отличная идея, — засмеялась. — Из того самого сливочного масла, которого теперь не четыре кило, а три? Надо что-то нематериальное придумать, а то с этими днями рождения и взбесившимися ценами мы скоро по миру пойдем.       Кристина была права: только недавно отпраздновали новый год и день рождения Виталика, а до этого был праздник Толика, а после — самой Женьки. Подарки и накрытый стол пробивали существенную брешь в ограниченном бюджете: даже вскладчину купить хоть что-то приличное было крайне трудно, а теперь, пожалуй, и невозможно.       Самым печальным было то, что еще с февраля на базарах и в магазинах появилось множество вещей, и товары, которые раньше приходилось «доставать», теперь можно было покупать совершенно свободно. Вот только, как емко отмечала Кристина, было непонятно, «на какие шиши».        — Давайте сплетем для нее новую кольчугу? — предложила Ксюха. — Как раз для летней ролевки пригодится. Как считаете?       Кристина покачала головой.       — Не успеем. Даже втроем ни за что не получится. Жень, а ты чего молчишь? Что дарить-то будем?       Женька молчала, потому что знала, что хотела бы подарить, и знала, что никогда не осмелится произнести это вслух. Если бы могла, она подарила бы Леке целый мир. Новую гитару, новые «берцы» с заклепками, кожаную куртку с вышивкой на спине, смешного медведя с глазами-пуговицами. Что угодно, лишь бы поймать улыбку, лишь бы чертики в синих глазищах, которые в последнее время все чаще грустили, хоть на секунду развеселились и скорчили забавные рожицы.       Так и не дождавшись ответа, Кристина вздохнула и сползла с кровати.       — Пойду чайник поставлю, — объяснила. — Все равно с вами каши не сваришь, так хоть чайку попьем.       Она вышла, и Женька с Ксюхой остались одни. Тяжелое молчание, с которым не смогли справиться даже прошедшие месяцы, камнем повисло в комнате, и если для Ксюхи это молчание, похоже, давно стало привычным, то Женька немедленно почувствовала себя неловко и принялась зачем-то ковырять ногтем ворс раскинутого поверх кровати покрывала.       — Лека странная в последнее время, — сказала вдруг Ксюха. Женька вздрогнула и глянула на нее. — Не знаешь, почему?       Она не знала. Догадывалась, была почти уверена, но точно — нет, не знала.       — Заходить реже стала, забежит на полчаса, посидит молча — и адью, только ее и видели. На ночь почти не остается, и к себе не зовет. Почему, Жень?       Царапнуло по сердцу, растревожило, захолодило внутри. Женька помотала головой — не знаю, мол, а сама отвернулась к окну, чтобы спрятать горящие огнем щеки.       — У нее кто-то есть, да? — не отставала Ксюха. — Скажи честно: у нее кто-то появился?       Женька вздохнула и дернула плечом.       — Я не знаю, — ответила почти честно. — Не думаю, что она с кем-то еще встречается, скорее всего, просто…       Продолжить она не успела: громыхнула, открываясь, дверь, и просунувшаяся внутрь Кристина принялась изображать какие-то таинственные и тревожные знаки.       — Что «просто»? — Ксюха поймала вскочившую на ноги Женьку за край футболки.       — А? — обернулась. — Нет, ничего. Прости, Ксюш, мне надо…       Выскочила в коридор, прикрыла дверь, испуганными глазами смела встревоженный Кристинин взгляд.       — Что случилось?       — Лека у нас на этаже сидит. Я пошла чайник ставить, а она на кухне к батарее прижалась, и на вопросы не отвечает.       Не теряя ни секунды, Женька понеслась по коридору к лестнице. Ссыпалась по ступенькам на этаж ниже, миновала триста одиннадцатую, влетела в темную кухню. На первый взгляд там никого не было, но прошло мгновение и Женькино сердце замерло, когда глаза различили съежившуюся у батареи фигурку, дрожащими руками сжимающую сигарету.       Отдышаться. Успокоить всклокоченное сердце. И тихо-тихо присесть рядом.       — Ленка… Что с тобой?       Лека медленно повернулась. И ни одного чертенка не было в ее усталых синих глазах.       — Все нормально, мелкая. Я сейчас покурю, и все пройдет.       Она не стала задавать вопросов. Отобрала сигарету, выбросила и прижала к себе дрожащее то ли от боли, то ли от обиды тело. И долго-долго они сидели на кухне, прижавшись друг к другу и молчали — каждая о чем-то своем.       Прошла неделя. За это время Женька всего несколько раз видела Леку, да и то почему-то у корпусов радиотеха. И видно было, что горе Лекино не прошло, но Женька не навязывалась и не выпытывала. Отчаянно хотела быть рядом, но Лека не позволяла — появлялась, быстро кивала, и уносилась куда-то дальше.       Ксюха тоже ходила мрачная. Влажно и зло блестела глазами на любое упоминание о Леке и забравшись на свою кровать, отворачивалась к стенке.       В эти странные дни единственным, что спасало, была дружба с Кристиной. Вместе они часами сидели в комнате, пили чай, кутаясь в махровые халаты и обсуждали то снова уехавшего домой Виталика, то странных Ксюху и Леку, то окончательно погрязшую в своих отношениях с лаборантом Алку.       Кристина была одного возраста с Женькой, но и выглядела и вела себя так, как будто была лет на пять старше. В ее жизни все было просто и понятно: комната, в которой она жила с любимыми соседками, была самой популярной в общаге. Толик, с которым она уже два года встречалась, был добрым и славным человеком. Порой Женька даже ловила себя на зависти: хотелось бы ей, чтобы и в ее жизни все складывалось так легко и просто.       — Какая-то ерунда вокруг происходит, — вздохнула Кристина и подлила себе еще чаю. — Как будто у всех массовый кризис вдруг начался. Слушай, ну то, что Лека с Ксюхой расстались — это уже очевидно.       — Конечно, — согласилась Женька. — Только я одного понять не могу: чего Ленка-то так переживает?       — Может, влюбилась?       — В Ксюху?!       Повисла пауза, прерываемая только шумом ветра за окном и, переглянувшись, они вдруг хором захохотали.       — На самом деле ничего смешного здесь нет, — отсмеявшись, снова посерьезнела Женька. — Ты же видишь, как она мучается.       — Вижу, и не понимаю, почему ты не добьешься от нее ответов? Ты ее лучший друг, просто сходи и спроси, что случилось.       — Не могу.       — Почему?       — Ну как почему, Кристь! Если бы она хотела сказать — сказала бы. Зачем я буду к ней в душу лезть? Она без спроса туда никого не пустит. Захочет — сама расскажет.       Женькина пламенная речь была прервана громким стуком в окно. Девчонки примолкли и испуганно посмотрели на задернутые занавески. А стук усилился и чей-то голос раздался снаружи.       Опаленная неожиданной мыслью, Женька подскочила к окну и раздвинула шторы. Она чуть не упала, увидев за окном мокрую насквозь, улыбающуюся Леку, одной рукой держащуюся за карниз.       — Совсем обалдела! — заорала Кристина, помогая Женьке открыть окно и втащить в комнату окоченевшую Леку. — Ты псих, да? Третий этаж, блин! Снег! Совсем с ума сошла. Жень, доставай бегом полотенце, а ты одежду снимай с себя, несчастье.       — Всю снимать? — дрожащими губами попыталась улыбнуться Лека.       — Всю снимай! — Кристина подхватила у Женьки полотенце и кинула его на голову Леке. — Вот псих ненормальный. Тебя опять вахтерша не пустила?       — Не пустила, — уже более-менее нормально ухмыльнулась Лека, сдирая с себя мокрую куртку и рубашку. — Там сегодня эта… С химией. Она меня принципиально не любит.       — Принципиально тебя любить невозможно, кошмарище. Жень, поставь чайник, иначе это чудовище заболеет к чертовой матери.       Женька, уже несколько минут неотрывно смотрящая на мокрые Лекины плечи, с радостью подхватила чайник и унеслась на кухню.       Через десять минут порядок в комнате был восстановлен: Лекина одежда сушилась на стульях, а ее обладательница сидела, завернувшись по самый нос в одеяло и потягивала горячий чай с вареньем. Кристина и Женька примостились напротив.       — Хорошо у вас, — вздохнула Лека, отставив от себя чашку. — Тепло.       — Да уж конечно теплее, чем на улице, — проворчала Кристина.       — Лен… А ты чего пришла-то? — подала голос Женька.       — А что, для этого нужен какой-то особый повод? Пришла и пришла, надоело дома одной сидеть. Не понимаю, почему вы так всполошились? Кристь, ты думаешь, я первый раз сюда таким образом попадаю?       Посиделки за чаем затянулись, и уже далеко за полночь Кристина, зевая и потягиваясь, пошла на свой этаж. Женька же заставила Леку сходить в душ, а пока та мылась, быстро расстелила кровать.       Кроме них в комнате никого не было – Ксюха в последнее время вообще редко появлялась дома, ночевала у подруги, опасаясь случайно встретиться с Лекой. А Алка почти переехала к своему лаборанту и только изредка появлялась в общаге.       Лека вернулась, когда Женька уже начала задремывать. Пропыхтела что-то невнятное, перевалилась и улеглась к стене, спихнув с себя одеяло.       — С ума сошла? — пробормотала Женька, натягивая одеяло назад и устраиваясь в теплых Лекиных объятиях. — Тебе надо согреться.       Они лежали без сна, прислушиваясь к легкому шуму за окном, Женька согревала своими ногами все еще холодные Лекины ноги и крепко обнимала ее за талию. Было хорошо и очень спокойно.       — Мелкая, ты не спишь? — прошептала вдруг Лека в темноте.       Женька отчего-то вздрогнула:       — Нет, не сплю.       — Знаешь… Я влюбилась.       — Я уже догадалась. В кого?       — В Светлову.       Женька вздохнула и покрепче прижала Леку к себе. Теперь она поняла всю глубину обрушившегося на нее несчастья.       Юлия Светлова была аспиранткой, преподающей в Женином институте на кафедре географии. Красивая, образованная, изящная — она была самим воплощением грации и достоинства. Со студентами общалась сугубо официально, ни в каких совместных гульбищах не участвовала, предпочитая проводить время с коллегами.       Леку она, конечно, игнорировала, и это было вполне понятно. Одна – будущий преподаватель, другая – птушница; одна — красивая молодая женщина, другая — лохматая девчонка; одна — душа интересных интеллигентных компаний, другая — оторва, портящая нервы всем сотрудницам универа и вахтершам студгородка. Между ними не было совершенно ничего общего. Да и увлечение Леки девушками едва ли понравилось бы встречающейся со студентом пятого курса Юле.       — Разные бывают люди, — думала Женька, мягко поглаживая Леку по голове. — Казалось бы, все мы более или менее одинаковые – общаемся в одних компаниях, пьем одно и то же пиво, поем одни и те же песни, протестуем против одних и тех же ценностей. Но нет: как только дело касается чего-то непонятного и неизведанного, предпочитаем отстраниться, спрятаться в свою раковину и не пустить даже на расстояние шага никого, кто хоть чем-то от нас отличается.       Женька помолчала, прислушиваясь к тихим Лекиным всхлипам, обняла покрепче и едва слышно прошептала:       — Ничего, Лен. Все это пройдет. Все будет хорошо.