Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Но хорошо стало не скоро. Прошла зима, закончилась сессия, весеннее солнце пригрело макушки, а в Лекиной жизни почти ничего не менялось.       Она по-прежнему училась в ПТУ, по-прежнему залезала через окно в общагу и по-прежнему тенью ходила за Юлей. Носила под дверь подъезда цветы, выцарапывала «Я тебя люблю» под окнами и часами стояла под балконом – чтобы увидеть и трусливо спрятаться в кусты.       Юля ухаживаний не принимала, цветы отдавала подругам, а на надписи не реагировала.       Ксюха успокоилась, перестала избегать Леку и снова засверкала глазами и яркими футболками. После лекций убегала на свидания, порой не приходила ночевать, но ни на какие вопросы про свою личную жизнь не отвечала.       Никакой компании не стало… У всех появилась своя, отдельная жизнь, и взрослые ценности тихонько, шажками, заполонили собой все.       Иногда Женьке казалось, что все это ненадолго. Что пройдет время, она дождется, и все будет по-старому. Но время проходило, а по-старому почему-то не становилось. Друзья исчезли, Лека отдалилась, и осталась одна только Женька, которая по-прежнему чего-то ждала.       Частенько на лекциях Женька смотрела в окно и вспоминала безмятежные месяцы, когда все было легко и просто и не было постоянного ощущения потери внутри. После занятий в общагу не спешила, бродила по теплым весенним улицам, спускалась к заливу, пускала в море кораблики, ловила губами капли дождя и напевала тихонько:       В этом небе луна,       В этом городе ночь,       В этих окнах темно,       На этих улицах дождь,       Вода.       Стены мокрых домов,       Тень слепых фонарей,       Волны сонных машин       Спрятали день       До утра.       Май принес новые события: в Таганрог снова вернулся Виталик, Алка вышла за лаборанта замуж и теперь мучилась дилеммой: переезжать к нему насовсем или все же сохранить за собой место в общаге. А Юля Светлова рассталась со своим парнем и в пику ему начала общаться с Лекой.       И было ясно, что никогда ничего у Леки с Юлей не выйдет, и что это бессмысленно и бесполезно, но каждый раз, когда Лека оказывалась рядом, Женька обнимала ее, поддерживала и обещала, что все получится и все еще будет. И сама в это не верила.       Как-то в один из жарких майских дней Лека зашла вечером в общагу и не слушая возражений утащила Женьку к заливу, гулять. Они молча шли вдоль кромки воды, Лека курила, а Женька украдкой смотрела на ее напряженный профиль.       — Падай, мелкая, — улыбнулась Лека и расстелила рубашку прямо на песок. — Посидим.       Женька аккуратно присела и коснулась пальцами холодной Лекиной руки. Царапнулся в груди стеклянный человечек, растопырил ручки-палочки.       — Лен, что случилось?       Лека долго молчала прежде чем ответить.       — Ничего… Почитай мне какие-нибудь стихи, а?       — Какие?       — Любые. Грустные. Какие хочешь.       Женька задумалась, обняла Леку за плечи и тихо-тихо, глядя на горизонт, начала:       Приходи ко мне ночью, я оставлю открытым окно.       Приходи ко мне днем, через дверь, как нормальные люди.       Приходи и в мечтах - через книги, записки, кино.       Приходи просто так, мне не нужно цветов и прелюдий.       Приходи в мою жизнь, я готова ее распахнуть.       Приходи в мой мирок, даже если захочешь разрушить.       Приходи навсегда, насовсем, я решила рискнуть.       Приходи, наконец, и спаси свою грешную душу.       Приходи ко мне просто, не бойся, я знаю твой страх.       Приходи и останься, настолько, насколько захочешь.       Приходи, я не буду любить и носить на руках.       Приходи, я с тобой разделю бестолковые ночи.       Приходи... Мы с тобою сумеем беду пережить.       Приходи... Я тебя напою самой чистой надеждой.       Приходи... И не ври, будто ты не умеешь любить.       Приходи как всегда - со своею улыбкой небрежной.       Приходи. Пусть на миг, пусть на час, на секунду одну.       Приходи. Оторвись, наконец, от безудержных будней.       Приходи. Принеси мне сквозь золото лета весну.       Приходи. Растопи безоглядную жаркость полудней.       Приходи ко мне завтра, сегодня, вчера и всегда.       Приходи в мои сны, и сломай недоверия дверцу.       Приходи в мой покой, улыбнись, убеди и тогда       Я открою тебе и пущу, наконец, в свое сердце.       Женька замолкла, смакуя про себя последнее сказанное слово и вслушиваясь в биение Лекиного сердца.       — Умеешь ты слова найти, — улыбнулась наконец Лека. — Красивые стихи, мелкая.       — Красивые. Лен…       — Тише, — Лека поднялась на ноги и протянула Женьке руку. — Не спрашивай, ладно? Я сама еще ничего не понимаю. Пойдем лучше ко мне в гости, мама с дачи приехала и целую кастрюлю плова сварила.       — Лен…       — Идем. Не спрашивай, просто идем.       Женьке ничего не оставалось, кроме как согласиться. Она уже давным-давно отучила себя от привычки пытаться залезть в чужую душу, но именно сегодня особенно свербило в сердце какое-то беспокойство: свербило и не давало спокойно дышать.       Дома у Леки неожиданно оказалась целая компания — родители, двоюродная сестра и… Юля Светлова. Все вместе они выпили по пятьдесят протокольных граммов коньяка, съели плов, посмотрели телевизор. Лека была веселой, травила анекдоты, выглядела вполне довольной жизнью, и постепенно Женькино беспокойство притихло, затаилось где-то очень глубоко.       Уже поздно ночью началась процедура провожания. Сначала Юлю проводили до дома, потом Женьку до общежития. Присели на лавочку, глядя на обшарпанную входную дверь и облезлое крыльцо. Лека закурила, а Женька прикусила губу, мучительно размышляя: спросить или не стоит?       — Лен, что с тобой все-таки? Все ведь хорошо, разве нет?       Лека помолчала, глядя на горящие желтым цветом окна общаги, затянулась и наконец, ответила:       — Да. Все хорошо.       Отшвырнула окурок и обняла притихшую Женьку.       Они обнимались и раньше, но на этот раз что-то новое появилось в этих объятиях – всегда невозмутимая и такая сильная Лека как будто просила защиты, помощи — чтобы уткнуться носом в плечо и ни о чем не думать.       На секунду Женька ощутила что-то очень интимное в этих объятиях – ее губы задрожали, а сердце заколотилось все сильнее и сильнее.       Минутная слабость, яркое, восхитительное чувство. Как будто…       — Идем, мелкая, — Лека убрала руки и волшебство пропало. — Пора ложиться спать, ночь на дворе.       — Подожди. Давай еще посидим, — Женька отчаянно уцепилась за Лекину руку. Ей не хотелось идти домой — там, в тишине и пустоте комнаты, с некоторых пор единолично царствовал стеклянный человечек.       Он терзал Женьку и раньше, но после первой ночи, проведенной с Виталиком, как будто осмелел, набрал силу, стал гораздо больше и страшнее. Женька тогда лежала в кровати, силясь заснуть, и ощущала, как забираются в сердце холодные ручки-палочки. Забираются и ворошат там колючками, впиваются в живое, царапают, оставляя рваные ранки.       Потом человечек проснулся еще раз, а потом еще и еще, и вскоре начал приходить регулярно: когда Женька оставалась одна, когда в комнате было особенно темно и глухо, когда уютное одеяло переставало быть уютным и кололо шерстью голые ноги.       Самым ужасным было то, что он являлся не один: вместе с ним в голову забирались мысли, и от них было никуда не спрятаться, никуда не деться. Когда это случалось, оставалось только обнять подушку, сжать зубы и лежать, чувствуя, как дергая за измотанные нервы, человечек рассказывает про Виталика, напоминает о болезненных ночах и твердит, твердит: «Трусиха, расскажи все Ленке»       — Мелкая?       — Да, прости, — встрепенулась Женька и выдавила улыбку. — Задумалась о чем-то.       Было ясно, что Лека не поверила ни единому слову, но настаивать не стала. Вместо этого предложила отправиться в триста одиннадцатую, и Женька с благодарностью приняла предложение.       Зашла в общежитие, кивнула вахтерше и прошлепала в комнату. Быстро обняла Кристинку, улыбнулась остальным и пробралась к окну.       Через минуту над подоконником показалась растрепанная Лекина голова, встреченная дружным хохотом. И понесся на всех парах обычный студенческий вечер – анекдоты, чай, извечные «Наутилус» и «Машина времени» под гитару, и теплое Лекино плечо под щекой. ***       Женька нашла Виталика в коридоре. Он спешил куда-то, на ходу доедая пирожок. Заметил, остановился и улыбаясь прижал к себе.       — Привет! Ты почему на пару не пошла? Прогуливаешь?       — Нужно поговорить. Идем на улицу?       Они спустились вниз и вышли из корпуса. Ярко блеснуло в глаза солнце и что-то лопнуло в груди, разливаясь огромной, бесконечной тоской. Женька взяла Виталика за руку и медленно побрела в сторону скамеек под липами.       — Что случилось? — спросил Виталик, присев на лавочку и тревожно прищурившись на Женьку.       Перехватило дыхание, стеклянный человечек в груди растопырил пальцы, готовый с силой впиться в беззащитное, теплое.       — Погоди... Я сейчас… Скажу…       Виталик удивленно дернул плечом.       — Давай тогда я первый? Нам давно нужно было об этом поговорить, но я как-то не решался, а сегодня был в деканате, и все решилось без меня.       — О чем ты? — просипела Женька испуганно.       — Помнишь, я хотел поступать в аспирантуру и еще два года прожить в Таганроге? Сегодня декан сказал, что я не прошел по конкурсу. Может, оно и к лучшему, потому что маме нужна помощь с домом, и брат с ума сходит от переходного возраста, и…       У Виталика никогда не было отца — Женька это прекрасно знала. Зато была старенькая мама и пятнадцатилетний брат, которого нужно было воспитывать и учить жизни. А еще был старый дом на окраине Новороссийска, оставшийся еще от бабки.       — Когда ты едешь? — спросила Женька, зажмурившись.       — Послезавтра. И, Жень… Я больше не вернусь. Я уезжаю навсегда.       Мир перестал существовать. Осталось только какое-то вопящее-скулящее чувство, сжимающее сердце и разрывающее его в клочья. Женька до боли стиснула кулаки и задышала часто-часто, пытаясь успокоить взбунтовавшееся сердце.       — Ты не можешь уехать сейчас, — слава богу, не дрожал голос, почти спокойно сказала.       — Почему? Мышонок, не трави мне душу, это и так тяжело.       — Я беременна.       На секунду Виталик застыл в оцепенении, а потом повернулся и застонал, зажав голову в ладонях.       — Давно?       — Что «давно»? — Женька безуспешно пыталась поймать его взгляд.       — Давно ты знаешь?       — Сегодня ходила к врачу.       Против воли вспомнились холодные жесткие пальцы тетки-гинеколога, неудобная бесстыжая поза на металлическом кресле, поджатые губы медсестры и равнодушное: «Направление выписывать?»       Инстинктивно сжав колени, Женька потянулась к Виталику, обняла его и затихла.       — Что мы будем делать, Виталь? — ей отчаянно нужно было сейчас тепло, поддержка, понимание. Все вдруг стало таким чужим и далеким, кроме этих теплых плеч, дрожащих под ее руками.       — Черт! — он вскочил, оттолкнув Женьку и принялся ходить туда-сюда перед лавочкой. — Как же не вовремя это все.       Она молча смотрела, не в силах поверить, пыталась справиться с подступившей к горлу тошнотой, а Виталик вдруг резко опустился перед ней на колени, сжал ладони в своих и, избегая пересечься взглядом, заговорил:       — Ты же понимаешь, мышонок, ты же умная и все понимаешь, да? Мы не можем быть вместе прямо сейчас, и я обязательно заберу тебя к себе, но чуть позже, хорошо? Нам все это ни к чему, мы еще молодые, и какие из нас родители, правда? Ты приедешь ко мне, обязательно приедешь, но после, хорошо? Не сейчас, понимаешь?       Виталик еще что-то объяснял про перспективы с работой, про брата, про разваливающийся дом, еще про что-то умное и правильное, но Женька слышала только, как где-то далеко гудит трамвай и солнце лучами разбивается о летний асфальт. ***       — Какой срок? — Кристина, казалось, совсем не удивилась. Может, ждала, что нечто подобное произойдет? Или это у всех бывает?       — Четыре недели или что-то около того, — Женька подняла на нее опухшее от слез лицо и сжала губы. — Что мне делать, Кристь?       — А Виталик знает?       — Знает.       — И что говорит?       — Денег дал… На аборт.       И – снова прорвало. Зарыдала, уронив голову на стол и почти не чувствуя Кристининых рук, обнимающих, успокаивающих, заставляющих выпить валерьянку.       — Денег, понимаешь? На аборт… Дал… И уехал… Насовсем…       — Скотина! Господи, ну какая скотина!       — Нет! — рыдания стихли сами собой, и Женька зверем посмотрела на Кристину. — Он хороший, правда. Просто он… испугался.       — Знаем мы таких пугливых. И что ты решила?       — Не знаю. Ничего.       — Но ты же понимаешь, что сейчас тебе ребенок совершенно ни к чему?       — Понимаю. Я боюсь, Кристь…       Кристина задумалась. Зачем-то потрясла полупустой чайник. Достала из тумбочки бутылку водки и разлила по рюмкам.       — Давай. Надо стресс снять. И не морщись, ради бога, уж я-то знаю, как это бывает. Сама в прошлом году…       — Что? Ты тоже? — вспыхнула Женька.       — Тоже. Все мы, бабы, дуры. Сначала летаем, а потом плачем. Слушай, — Кристина залпом выпила и быстро сунула в рот кусочек хлеба. — А Лека в курсе?       Женька вздрогнула. Что? Нет, конечно!       — Почему «конечно»? Расскажи ей все сегодня же! Ну чего ты головой мотаешь, дура? Почему ты не можешь ей рассказать?       — Потому… Потому что нельзя, понимаешь? Нельзя…       Заплакала тихо и горько, а Кристина вздохнула, молча обняла за плечи и погладила по голове:       — Ничего, Жень. Не ты первая, не ты последняя. Выживешь.       И выжила. На двое суток уехала вместе с Кристиной в Ростов, вернулась бледная и изможденная какая-то. На все вопросы отвечала просто: «Устала». Старалась пореже видеться с Лекой, впрочем, та вскоре собрала рюкзак и отправилась куда-то в область, готовиться к июльской игре.       Ксюха уехала на каникулы домой, иногда приезжала, высиживала протокольные два часа и убегала от пустых Женькиных глаз. Юлька заходила пару раз, но, осознав, что Лека вернется не скоро, улетела вместе с родителями в Крым, отдыхать.       Опустела общага, исчезли все вокруг, и осталась только пустота.       Часто Женька видела во сне своего ребенка – она почему-то была уверена, что это девочка. Малышка шла к ней, протягивая руки, а потом вдруг все закрывала темнота и девочка исчезала, зато появлялось чье-то незнакомое лицо: черное, страшное, без глазниц и носа. Оно приближалось, расплывалось, становилось огромным и всеобъемлющим, и поглощало собой все.       Женька боялась выходить на улицу, боялась выглядывать в окно — стоило ей увидеть малыша в коляске или песочнице, и прорывались судорожные рыдания.       Порой ей казалось, что еще чуть-чуть осталось, совсем немножко, и будет конец. А чему конец – она и сама не могла понять. ***       Когда Женька была совсем маленькой, она, как и большинство детей, искренне верила в чудеса. У нее даже был свой собственный, секретный способ исполнения желаний.       Забравшись на дерево в теткином дворе, она прижималась щекой к шершавой коре и закрыв глаза, сильно-сильно просила лесного духа о чуде.       И дух не подводил. В школе учителя ставили пятерки, соседский мальчик переставал быть врагом, а в день рождения под подушкой обнаруживались самые замечательные и желанные подарки.       И только один раз дух не смог ничего сделать.       В тот день вместо папы за Женькой пришла в школу тетка. И отвела почему-то не домой, а к себе: усадила на кухне, напоила чаем, гладила по голове и постоянно отворачивалась, пряча глаза.       К вечеру Женька затосковала и потихоньку надев сандалии, выскользнула на улицу. Она весело бежала по остывающему асфальту, предвкушая, как обрадуется и удивится мама, увидев на пороге свою дочку.       Но мама не обрадовалась.       Проскользнув между спинами каких-то незнакомых людей, Женька зашла в комнату и зажала нос. Пахло странно: терпким незнакомым запахом, мама и папа лежали на кровати, почему-то одетые и накрытые покрывалом. Кто-то схватил Женьку за плечи, но она вырвалась и дернулась к маме. Ее поразил холод обычно такой теплой маминой руки и ее неестественно сжатые губы.       Женька закрыла глаза и обеими руками с силой зажала уши. Кто-то шумел, кричал, пытался ее увести, но она как будто окаменела. Наконец теткин муж, дядя Олег, просто поднял застывшую Женьку и вынес в другую комнату.       — Дядя Олег, а где мама? — испуганно спросила Женька. Та тетя, что лежала на кровати, никак не могла быть ее мамой – она просто была на нее похожа. Совсем немножко похожа. Совсем чуть-чуть.       Дядя присел рядом с ней на тахту, обнял и долго рассказывал о том, что бывает в жизни большое горе, о том, что люди иногда уходят. Уходят насовсем, но всегда остаются в памяти. О том, что мама теперь будет смотреть на Женьку с небес и улыбаться ей в солнечные дни.       Она слушала, кивала головой, не понимая даже половины из того, что он говорил. А потом спрыгнула с кровати, посмотрела и спросила весело:       — Дядя Олег, а можно пока мама не придет я на улице погуляю?       Он молчал, а Женька вдруг по его глазам прочитала все то, что он так долго пытался ей сказать. Маленькие черные зрачки вдруг начали расширяться, глаза наполнились слезами, а в Женькином сердечке что-то больно-больно сжалось в кулачок.       Она вздрогнула. Раз. Другой. И, резко развернувшись, побежала вон из квартиры. Неслась по улице, одной рукой поддерживая подол платьица и ревела навзрыд. Кто-то большой громко топал позади, но она не обращала внимания. Добежала до теткиного двора, перелезла через забор, царапая ноги и подбежала к дереву. Как обезьянка, забралась наверх и прижалась к холодной коре.       И долго-долго она сидела наверху и умоляла духа вернуть ей маму и папу. Обещала хорошо учиться, всегда мыть за собой посуду и чистить на ночь зубы. Обещала слушаться всех взрослых и никогда без спроса не брать конфет.       И дух тихо-тихо кивал Женьке, и плакал вместе с ней, но ничего не мог сделать.       На улице окончательно стемнело, когда дядя Олег снял с дерева зареванную Женьку и унес ее домой.       В тот день семилетняя девочка поняла, что есть вещи, которые не может изменить никто. С того дня она возненавидела запах церковных свечей.