Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Привет! — кто-то большой и кареглазый просунул голову в дверной проем и Женька моргнула, смахивая с ресниц слезы.       — Ты кто? И что тебе нужно?       — Я Шурик, — он просунулся в комнату целиком и оглядел Женьку с ног до головы. — А ты почему сидишь здесь одна?       — Тебе-то какое дело? И что тебе нужно вообще? — повторила Женька, стиснув зубы чтобы не зарыдать снова.       — Ого, какая сердитая, — Шурик усмехнулся. — Я просто чаю вскипятил, смотрю, а сахара-то нет, и народа в общаге нет, а у тебя дверь открыта. Дай, думаю, зайду. Есть у тебя?       — Что есть? — не поняла Женька.       — Сахар!       — Есть, на столе бери.       Она поплотнее завернулась в одеяло и закрыла глаза. Ужасно хотелось, чтобы этот человек поскорее ушел — своим смешным бормотанием он слишком напоминал о том, что вокруг продолжается жизнь. А Женькина жизнь уже кончилась.       Внезапно она почувствовала, как сильные руки обхватывают ее сзади и, подхватив, начинают куда-то тащить.       — Ты что, с ума сошел? Отпусти меня! — вопли не помогли, и через минуту Женьку опустили на ноги в коридоре. — Ты псих, да?       — Конечно, — согласился Шурик, силком пропихивая ее в комнату, — Давай-ка садись на стул, а я тебе чаю налью.       Чай пили в полной тишине. Шурик исподлобья смотрел на маленькую худенькую девчушку, сидящую напротив. Ему определенно нравились ее длинные, падающие на плечи курчавые волосы и красивые руки. Но совсем не нравились потухшие глаза и круги под этими глазами.       Заставив Женьку выпить две кружки чаю и съесть бутерброд с паштетом, он удовлетворенно откинулся на спинку стула.       — Чай из магазина не очень вкусный, правда? Вот пришлет мне мать посылку, я тебя настоящим угощу. Знаешь, какой у нас чай растет в горах? Целые плантации! Посмотришь — и конца не видно, огромные поля чая.       — Ты что, дурак? - скучно спросила Женька.       — Нет, я Шурик, сказал же. А почему я тебя раньше никогда не видел? Ты давно тут живешь? Я недавно. До второго курса в Сочи учился, а потом сюда перевелся.       Он все говорил и говорил, а Женька смотрела на него вначале с пустым взглядом, потом с тоской, потом с удивлением. И потихоньку на ее лице начала проявляться маленькая-маленькая тень улыбки.       Шурик не спрашивал, что произошло, не задавал вопросов. Он рассказывал о родном городе, о любимых местах на побережье, о друзьях, с которыми весело проводил время в детстве и юности, и с которыми из-за перевода в Таганрог пришлось расстаться.       Все это — его легкая болтовня, широко распахнутые шторы в откровенно мужской, заросшей пылью комнате, эмалированный, видавший виды чайник, колченогая тумбочка, доверху забитая учебниками и тетрадями, — каждая из этих деталей как будто говорила: «Жизнь продолжается, даже если тебе кажется, что это не так».       Когда за окном стемнело и трамвайный стук стал слышаться гораздо реже, Шурик смешно похлопал себя по объемному животу и заявил, что пора бы поужинать. Вытащил из-под кровати две банки тушенки, порывшись на полке, выудил пачку макарон и, почесав затылок, спросил смущенно:       — Умеешь готовить?       Они переместились на кухню, и пока Женька грела воду в щербатой кастрюле и ножом выковыривала из банок слипшиеся куски тушеного мяса, Шурик сидел на подоконнике и один за другим рассказывал анекдоты — до того бородатые, что даже Женькиному дяде показались бы не смешными, и до того глупые, что губы сами собой невольно растягивались в улыбке.       — Как можно жить в общаге и не уметь готовить? — спросила Женька, когда ужин был готов и кастрюля с макаронами по-флотски торжественно разместилась на деревянной подставке посреди не слишком чистого стола в Шуриковой комнате.       — Да умею я, — он достал из ящика две глубокие тарелки и нетерпеливо плюхнул их перед Женькой. — Картошку могу пожарить, яичницу, бутерброды тоже могу.       Перечисленные им названия блюд звучали, как что-то давно забытое. Даже не верилось, что были времена, когда можно было свободно купить десяток яиц и сделать из них огромный омлет — на пять или шесть человек. Или просто поджарить на подсолнечном масле картошку. Или отрезать кусок колбасы и сыра для бутерброда.       — Вкусно — смерть! — заявил Шурик, быстро управившись со своей порцией. Покосился на скучно ковыряющую в тарелке Женьку. — Давай-ка ешь нормально, а то придется с ложки кормить, и вряд ли тебе это понравится.        Уже успев испытать на себе силу Шуриковых рук, Женька предпочла не рисковать и медленно, через силу, но все-таки съела макароны. Потом пришла очередь нового чайника с чаем, к которому из-под кровати была торжественно извлечена слегка помятая банка сгущенки.       И было во всем этом что-то до боли знакомое, отзывающееся царапками в измученном сердце, но только Женька никак не могла понять, что именно.       — Я сделала аборт, — неожиданно для себя самой, вдруг сказала она. Произнесенное вслух, это страшное, жуткое слово, прозвучало как гром, как отчаяние, как свидетельство ее, Женькиной, слабости и глупости.       Но Шурик не испугался, не дернулся — остался сидеть на стуле, только тяжелые пальцы крепче ухватились за кружку с исходящим паром чаем.       — Мы встречались несколько лет, и я думала, что все идет к свадьбе, что мы любим друг друга и всегда будем вместе, всю жизнь, понимаешь? Но он решил, что должен уехать домой, сказал, что заберет меня к себе позже. И я сделала аборт… Поехала в больницу — в Ростов, чтобы здесь никто не узнал, и сделала…       Шурик молча ждал, пока она выплачется. Не делал попыток успокоить, не трогал, не предлагал еще чаю, даже в глаза не заглядывал. И, возможно, поэтому рыдания стихли быстрее обычного.       — Я думала, он будет звонить или писать, и сама звонила один раз, к телефону подошла его мама и сказала, что он занят, не может взять трубку. Я попросила передать, что буду ждать его звонка, но он так и не позвонил. Какое-то время я утешала себя тем, что вахтерша из вредности не звала меня к телефону, или у него денег не было на переговорный, или занят был — искал работу, устраивался…       — А потом это перестало работать?       Женька усмехнулась горько, пожала плечами.       Нет, наверное, не перестало. Не просто же так она проводила целые дни в тишине, не включая музыки и не выходя из комнаты. Прислушивалась к редким шагам в коридоре, вздрагивала от каждого звука. Ждала.       — Расскажи мне всю историю, — попросил Шурик. — Мне кажется, тебе сейчас важно, чтобы кто-нибудь просто послушал.       Они просидели в комнате до поздней ночи. Шурик молча слушал, никак не комментировал, не задавал вопросов. Изредка уходил на кухню и возвращался с очередным подогретым чайником, разливал кипяток по кружкам и снова принимался слушать.       — Сволочь твой Виталик, — сказал он, когда Женька исчерпала весь запас больных и отчаянных слов. — И не возражай, пожалуйста, я мужчина и мне лучше знать. Не люблю трусливых, все беды в жизни от них.       — Он не трус, — возразила уставшая от рыданий и чувствующая себя опустошенной Женька. — Так не бывает, чтобы человек был всегда смелым, а потом вдруг струсил.       Шурик усмехнулся, шмыгнул носом.       — А ты думаешь, что если смелый, то во всем, и если трус, то тоже на всю жизнь? Не глупи, любой смельчак может струсить.       — Тогда почему ты называешь его сволочью? — просипела охрипшая от долгого разговора Женька. — Если любой может…       — Потому что струсить в такой ситуации — подло и недостойно, вот почему. Сама подумай: любовь вы вдвоем крутили, верно? А когда последствия наступили, он вдруг тебе предоставил их разгребать, сам благополучно отбыл, а ты давай — мучайся, страдай, и все одна, без помощи, без поддержки. Это, по-твоему, не сволочь?       Его глаза блестели, а большое тело как будто подобралось, стало крепким, жилистым. И Женьке подумалось вдруг: вот бы такого защитника, вот бы такого друга… Тогда бы никто и никогда не посмел ее обидеть.       Она вздохнула, допила из кружки остывший чай и выдавила улыбку.       — Пойду, — сказала с тоской. Мысль о том, что надо возвращаться в темную, наполненную болью и тяжелыми снами комнату, была почти невыносима. — Третий час ночи, спать пора.       Шурик замотал головой.       — Еще чего, — пробурчал. — Опять в одеяло завернешься и будешь страдать? Нет уж, давай тут ложись, соседи все равно по домам разъехались, вон две кровати свободные — выбирай любую.       Женька молча смотрела на него.       — Да не бойся ты, думаешь, приставать к тебе буду? Выбрось эту дурь из головы, не все парни сволочи, поняла?       Она сглотнула снова подступившие слезы и ответила:       — Я не поэтому. Просто вспомнила одного человека. Она… Вы с ней чем-то похожи, знаешь? Рядом с ней можно просто сидеть рядом, и на душе становится легче, спокойнее. Чувствуешь себя так, будто все беды где-то далеко, и совершенно не имеют значения.       Шурик кивнул и, помявшись, неловко коснулся тяжелой ладонью Женькиного плеча.       — И где она сейчас? — спросил строго. — Почему не рядом?       — Она уехала, к ролевке готовится, да и не знает она ничего, я не сказала. Знаешь, я последние недели каждый час и день высчитываю, сколько еще осталось до начала игры. Если бы знала точно, где она, давно бы бросила все и поехала — хоть на край света.       В коридоре послышался шум: кажется, кто-то возвращался домой после весело проведенной ночи и не слишком хорошо держался на ногах. Хлопнула дверь, зазвенело сердитое: «Опять?», и снова все стихло.       Женька и Шурик посмотрели друг на друга. Она — устало, он — озадаченно и немного грустно.       — Ложись спать, — сказал веско, будто приняв какое-то решение. — Оставшиеся дни будем вместе считать, и на игру я с тобой поеду, поняла?       — Зачем? — удивленно моргнула Женька.       — Охранять тебя буду. Чтобы никто не обидел. ***       Летняя ролевка в этом году проходила под Ростовом, в Александровском лесу. Добираться пришлось с пересадками: автостоп Женька не слишком любила, а прямой электрички из Таганрога не было. Практически всю дорогу им с Шуриком пришлось стоять в тамбуре: в набитых битком вагонах нечего было и думать о том чтобы занять хоть сколько-нибудь комфортное место.       — Если честно, я Толкиена даже не читал, — признался Шурик, закончив очередной рассказ о детстве и юности и нащупывая новую тему. — Всегда больше любил Стругацких, Азимова и Желязны. Как-то околонаучная фантастика мне ближе, чем орки, гоблины и прочая нечисть.       — Нет там никаких гоблинов, — проворчала Женька, изрядно утомленная его болтовней. — И если тебе не нравится мир Толкиена, зачем в ролевках участвуешь? Шурик шмыгнул носом и отвернулся.       — Если совсем честно, то это будет моя первая. Понимаешь, я ведь здесь человек новый, и когда сосед по комнате сказал, что едет, я решил, что это неплохой способ с кем-нибудь подружиться.       — И ради этого ты плел кольчугу и вытачивал меч? — не поверила Женька.       — Много ты понимаешь! Может, я всю жизнь мечтал кого-нибудь тупым железным мечом по башке стукнуть!       Женька засмеялась и отвесила ему шутливый подзатыльник. Стоящая рядом дачница неодобрительно покосилась и на всякий случай удобнее перехватила обмотанную газетами тяпку.       Ее вполне можно было понять, поскольку со стороны они представляли собой по-настоящему забавное и пугающее для посторонних глаз зрелище: Шурик, одетый в самодельную кольчугу и кроссовки, держал в одной руке рюкзак, а в другой – легкий меч. Женька была одета почти нормально — в любимые драные джинсы и зеленую эльфийскую куртку, но на голове ее красовалась выплетенная из проволоки и украшенная бисером королевская тиара.       Наконец электричка притормозила на нужной станции и Женька с Шуриком с облегчением спрыгнули на раскаленный бетон перрона. Посмотрели по сторонам: никого из своих видно не было, зато на покосившемся знаке «Осторожно, поезд» красовался наскоро приклеенный скотчем плакат «Иди на запад, путник, и да откроется перед тобой мир Средиземья».       Шурик вздохнул, поправляя на себе кольчугу и поудобнее перехватывая рюкзак. Под внимательными взглядами удаляющихся в тронувшейся электричке дачников они с Женькой отправились в сторону леса.       Полчаса спустя им преградили дорогу двое стражников.       — Добро пожаловать в Каэдвен, леди Дженис, — поклонился один из них. — Кто ваш спутник?       — Это мой друг, сэр Алекс. Он любезно согласился сопровождать меня. Скажите, а Лека… Она в замке?       — Конечно. Она ждет вас.       — Спасибо! — Женька блеснула глазами и ухватив Шурика за рукав, потащила его за собой.       — Сэр Алекс? — бормотал тот, пытаясь не отставать. — Ну и ну!       Они почти бежали по тропинке, всматриваясь в уже просвечивающие сквозь кроны деревьев крылья палаток. До поляны оставалось совсем чуть-чуть, когда кто-то прямо перед ними спрыгнул с дерева и прищурился настороженно синими глазищами.       — Ленка… — ахнула Женька, и тут же оказалась в знакомых крепких объятиях.       — Ну дела, — минуту спустя хмыкнул Шурик, глядя на обнимающихся девчонок и, почесав затылок, пошлепал дальше к лагерю.       Замок Каэдвен был раскинут на большой лесной поляне: с одной стороны теснился десяток шатров-палаток и горели костры, с другой была большая тренировочная площадка, на которой сходились в поединках ушастые рыцари. На высоком дереве был построен широкий настил, на нем хранился символ Каэдвена — знамя с гербом замка, которое круглосуточно охраняли двое рыцарей. По периметру поляны на ветках деревьев в листве скрывались дозорные.       Через полчаса после прибытия Шурик, уже одетый по всей форме в рыцарские доспехи, стоял в карауле и задумчиво смотрел в сторону леса.       А в лесу на поваленном ветром бревне Женька прижималась щекой к колючему Лекиному плечу и сопела обидчиво куда-то ей в шею.       — Мелкая, ну почему ты раньше не приехала? Я ждала тебя еще две недели назад, —журила Лека, обнимая Женьку и целуя ее лоб и щеки. — Я по тебе скучала, знаешь?       — И я скучала… Ленка…       Не шли слова, не складывался разговор — слишком много нужно было сказать и слишком многие слова были под запретом. Но как же хорошо было сидеть в теплых объятиях и — впервые за несколько месяцев — ни о чем не думать.       И нет ничьей вины в том, что иногда прерывалось дыхание, и губы скользили вдоль шелковой нежности щек, и сильнее сжимались ладони от радости быть рядом, быть вместе.       Они просидели в лесу до самого вечера. А когда дыхания перестало хватать на то, чтобы согреть замерзшие руки, поднялись и пошли в лагерь.       Первым навстречу попался, конечно, Шурик. Он кое-как изобразил поклон и забормотал:       — Жень… В смысле, леди… Там еда уже готова. Будете есть-то?       — Привет, Сань, — засмеялась Лека. — Ты почему говоришь так странно? Юродивого играешь?       — Нет, я просто… Просто как дурак тут себя чувствую.       — Лично для меня это не новость, — прокомментировала счастливая Женька. — Ладно, ребят, давайте по игре уже, а?       — Не вопрос!       Лека развернулась, посерьезнела и низко поклонилась.       — Леди Дженис, мое имя – Лека. Я начальник стражи замка вашего Высочества. Разрешите сопроводить вас к костру?       — Конечно. Но вы не упомянули свой титул…       Лекины глаза откровенно смеялись.       — Женщин не принимают в рыцари, леди, — она улыбнулась уголком губ.       — Тогда как же вы оказались начальником моей стражи? Это прерогатива рыцарей, я полагаю.       — Безусловно. Но для меня сделали исключение.       — Вот как? — подняла брови Женька. — И никто не возражал?       — Те, что возражали, не в счет — я убедила их изменить свое мнение.       — О… — Женька закатила глаза. — Но я надеюсь, они остались живы?       — Я тоже на это надеюсь, — хмыкнула Лека и, натянув перчатку, учтиво поклонилась, — Разрешите?       У костра их с радостью встретили друзья. Смешная Ксюха в длинном зеленом платье, восхитительно красивая, похожая на лесную ведьму, Кристина, высокий подтянутый Димка, лопоухий Максим и все остальные, родные и знакомые.       Отгремели приветственные вопли, разжались крепкие объятия, откуда-то появились железные миски с горячей пшенной кашей, и железные кружки с не менее горячим чаем. Ребята сжались вокруг костра, согревая холодные ладони и весело поедая кашу, менялись последними новостями.       — Гномы совсем обалдели. Им мастер показал их территорию, а они от нашей ту часть ручья захапали. Надо завтра послов отправлять!       — А кто у нас в этот раз послы?       — Ну вы даете, леди! Пашка из педагогического и Ленька с физтеха, конечно. У них языки лучше всех подвешены.       — Леди Дженис, а Лека вам рассказала, что с мастером позавчера сделала? Он ее хотел в королевы эльфов записать, а она его за подтяжки на ветку повесила.       — И что мастер?       — А что мастер… Полчаса повисел, а когда охрип – сказал, пусть будет кем хочет.       — А леди Кристина уговаривала-уговаривала мастера, чтоб он Толика в рыцари записал, а он отказался. В разбойники его отправил.       — Так надо было его тоже… за подтяжки!       — Нет, он после Леки умный стал — со стражей везде ходит.       Далеко заполночь затянулись посиделки у костра. Откуда-то появилась гитара и понеслись тихие песни над лагерем Каэдвен. Заблестела глазами Кристинка, и Ксюха, сжав губы, смотрела, как засыпает в Лекиных объятиях Женька и шмыгает носом, уткнувшись лицом в ее шею. ***       — Кристь, мне с тобой посоветоваться надо, — Женька нашла Кристину у ручья. —Давай пройдемся?       — А зачем ходить? — лениво отозвалась Кристина, заканчивая набирать воду в старое эмалированное ведро. — Чем тебе здесь не зал советов?       — Здесь нельзя, Ленка наверху бродит.       Они отошли в сторону от лагеря и присели на поваленное дерево. Кристина достала сигареты, а Женька смущенно уставилась в сторону.       — Что случилось, Ковалева? Выглядишь так, будто призрака увидела. Давай сознавайся, что за призрак, где ходит, зачем явился?       — Нет! — вскинулась и тут же села на место. — Я никакого призрака не видела, и дело не в этом. Кристь… Виталик здесь.       — Где — здесь? — удивилась Кристина, выпуская между губ аккуратное колечко дыма. — В лагере?       — Да нет же! Он в своем лагере, в эльфийском. И я подумала: может, мне к нему сходить?       — С официальным визитом?       — Кристь, я же серьезно!       — Я тоже серьезно, — Кристина закашлялась, выбросила сигарету, сердито посмотрела на Женьку. — Ковалева, ты идиотка или только притворяешься? Чего ты к нему попрешься?       — Ты что, не понимаешь? — Женька опустила взгляд. — Он часть моей жизни, и большая часть, важная. Меня кроме него никто никогда не любил. Он очень хороший, и он мне дорог.       — И ты его любишь? — с сомнением прищурилась Кристина.       — Я… — Женька запнулась. — Люблю, наверное.       — А с Лекой об этом говорила? Спроси у нее, что она думает по этому поводу.       В грудь будто кулаком ударили, и рассыпались в крошку стеклянные ручки-палочки, и в висках заколотило злостью.       — Да что вы заладили — Лека да Лека! Ленка не знает ничего! И я ей никогда не скажу.       — Ковалева, ты дура, — закурив новую сигарету, вынесла вердикт Кристинка. — Ленка самая первая имеет право знать все, что произошло. А то получается, что ты ей доверяешь только в радости, а в беде предпочитаешь без нее обходиться. Выходит, не так уж много она для тебя значит.       Такого Женька не ожидала. Она была уверена, что Кристина пожурит ее, как часто бывало, и отпустит к Виталику. Они встретятся в эльфийском лагере, уйдут гулять в лес, и там наконец поговорят обо всем, что случилось и о том, как им обоим жить дальше.       Но Кристина завела разговор о Леке, а к этому Женька категорически не была готова.       — Ты не права, — выдохнула она с обидой. — Просто я считаю, что друзей надо беречь, а не таскать к ним все свои сложности и заботы.       Из губ Кристины вырвался короткий смешок.       — Конечно, Ковалева. Уверена, что дело именно в этом, — она коснулась Женькиной руки холодными пальцами и цепко сжала. — Ты ко мне советоваться пришла, верно? Вот тебе совет: забудь о Виталике и расскажи все Ленке.       Но советом Женька так и не воспользовалась. Долго ходила одна по лесу, спускалась к ручью, умывала лицо холодной водой, и никак не могла решиться. Бродя вокруг лагеря, сквозь кроны деревьев она видела, как Лека машет мечом на тренировочной площадке, подпрыгивает, изображая затейливые удары, перекатывается через плечо, снова вскакивает на ноги и трогательно, по-девичьи, отряхивает пыль с колен и бедер.       Она была такой родной и такой своей, что при виде ее белобрысой макушки Женькино сердце принималось отстукивать быстрый и напряженный мотив, и это пугало, пожалуй, даже больше, чем все остальное.       Ужасно хотелось послушаться Кристину и все рассказать. Сесть рядом у костра или в палатке, прижаться носом к пахнущему металлом и деревом плечу, ощутить на себе крепкое кольцо сильных рук, касаться лбом щеки и подбородка, чувствовать на лице теплое дыхание, а под майкой — бьющееся в уверенном четком ритме сердце.       Но было нельзя. Даже самой себе Женька едва ли смогла бы объяснить, почему, но знала точно: нельзя. Ни в коем случае нельзя.       — Ты… Вы куда? — эльфийская стража просто обалдела от вида Женьки, в одиночестве подходящей к их воротам.       — Меня зовут леди Дженис. Я герцогиня замка Каэдвен. Прошу аудиенции у вашего короля.       — Приветствую, — поклонился один из стражников. — Почему вы без охраны?       — А что, для того, чтобы нанести визит лидеру дружественного народа, обязательно нужна охрана?       — Нет. Конечно, нет. Постойте минуту, я доложу.       Стражник испарился, а Женька осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу. Она была одета в традиционный наряд герцогини: длинное платье лазурного цвета и тиару, все время съезжающую на лоб. Стоять в таком наряде перед наскоро сколоченными из старых досок воротами было странно, и вскоре Женька всерьез начала сомневаться, стоило ли вообще приходить сюда, но детское упрямство не позволило развернуться и убежать в собственный лагерь.       Наконец, стражник вернулся и с поклонами проводил Женьку к трону эльфийского короля — грубо срубленному высоком стулу, покрытому плащ-палаткой и совсем не похожему на трон. Зато эльфы вокруг были почти настоящими: зеленые куртки, угрожающе торчащие из колчанов стрелы, и даже уши, покрытые густым слоем гипса, торчали совсем по-эльфийски.       — Чем обязан вашему визиту, леди Дженис? — спросил король.       — Я пришла поговорить с одним из ваших эльфов, ваше высочество, — Женька, одной рукой поддерживая тиару, неловко сделала реверанс. Она была смущена и растеряна не слишком теплым приемом и совершенно не знала, что говорить дальше.       — Надеюсь, вы осведомлены, что по законам нашего народа вы не имеете права говорить ни с кем из моих подданных без моего высочайшего на то позволения? — зато король, похоже, чувствовал себя вполне в своей тарелке.       — То есть как? — от удивления Женька выпала из образа и растерянно огляделась по сторонам. С левой стороны от трона она увидела того, ради которого и затевался весь этот поход.       Виталик стоял в стороне с огромным луком в руках и смотрел прямо на Женьку.       — Виталь… — она улыбнулась жалко и, протиснувшись сквозь плотные ряды эльфов, подошла к нему. — Привет. Давно ты приехал? Почему не написал, я бы тебя встретила.       Он молчал, глядя куда-то в сторону, и понадобилось всего несколько секунд чтобы понять: он вовсе не собирается ей отвечать. Женька растерялась, горькие слезы обиды выступили на глазах.       — Витась… — с отчаянием прошептала она и тронула его за рукав. — Как же так?       Эльфы-стражники к этому моменту уже пришли в себя и плотной стеной втиснулись между Виталиком и Женькой.       — Миледи, — ехидно улыбнулся один из них. — Я прошу вас покинуть этот лагерь. Иначе нам придется вам помочь.       — Пашка… — Женька вдруг узнала стражника. — Пашка, за что ты так? Я же… Пашка…       Непрошенные слезы полились по щекам, отчаяние подскочило к горлу и раскрошилось болью по телу. И вдруг Женька почувствовала на плечах знакомую сильную руку. Лека крепко прижала ее к себе и поправила сползшую на лоб тиару.       — Не бойся, мелкая. Я здесь.       — И я, — шагнул с другой стороны Шурик.       Лека пристально смотрела на эльфов, обнимая рыдающую навзрыд Женю. В ее глазах ничего невозможно было прочитать — настолько они были холодны и безразличны. Виталик сжал губы и вынул из-за пояса кинжал. Он готовился к схватке.       Лека потихоньку передала ревущую Женьку в Шуриковы руки и тоже вынула меч из ножен. Еще раз скользнула взглядом по эльфам и вдруг бросила меч на землю. Туда же последовали шлем и кольчуга.       Она осталась только в легкой белой рубашке без рукавов и черных джинсах, хрупкая и беззащитная перед строем вооруженных эльфов.       — Игра окончена, — голос ее прозвучал как пощечина. — Я не собираюсь даже по роли иметь какое-либо с дело с уродами, способными обидеть просто так беззащитного ребенка.       С этими словами Лека схватила Женьку за руку и повела ее за собой к выходу. Шурик задержался ненадолго, тоже сбрасывая доспехи и, подойдя вплотную к эльфу-Паше, обвел взглядом его насмешливую физиономию.       — Козел ты, Пашка. Эта игра не для того делается, чтобы людей унижать. А ты, похоже, забыл, что такое человеком быть. Козел и есть.       С этими словами он побежал догонять Леку с Женькой, и – как ни странно – его никто не задерживал. ***       Женька больше не плакала. Слезы комком осели в груди и уже не рвались наружу. Она доверчиво цеплялась за теплую Лекину руку и молча шла в сторону лагеря.       Шурик и Лека тоже молчали. Каждый по-своему переживал случившееся. Таких — мрачных и молчаливых — их и встретила испуганная Кристина. Шурик остался, чтобы все ей объяснить, а Лека втолкнула Женьку в палатку и полезла следом.       Там, в уютной, пропахшей костром теплоте, они залезли под спальники и притихли, тесно прижавшись друг к другу. Женькина голова покоилась на Лекином плече, ноги их переплелись, но в сердце по-прежнему давило и наливалось мерзостным жжением отчаяние. И пустота.       — Мне снятся собаки, мне снятся звери… Мне снится, что твари с глазами как лампы… Вцепились мне в крылья у самого неба, и я рухнул на землю как падший ангел…— обрывки песен звучали в Женькиной памяти, только добавляя горечи.       Мыслей не было. Чувств не было. И все поплыло перед глазами.       — Я не помню паденья, я помню только глухой удар о холодные камни…       Сердце сошло с ума. Колотилось в грудной клетке, так и норовя вырваться наружу и все вокруг залить мерзкой горькой желчью. Но слез не было, ни одной капли не пролилось из Женькиных глаз, все они бушевали внутри, грозясь заслонить собой все.       Глаза остекленели. Онемели руки. Мурашки со всего тела собрались в области позвоночника, выступая на нем каплями пота. Женя перестала дышать, чтобы хоть на секунду погасить эту боль, жуткую, ужасную боль, засевшую внутри.       И вдруг все кончилось. Сильные руки крепче прижали Женьку к себе. Теплый живот прижался к спине. Холодные губы коснулись затылка, и хриплый голос прошептал в ухо:       — Я с тобой, мелкая. Я тебя больше никогда не оставлю.       И испугавшись силы чувства, прозвучавшего в этом голосе, боль отступила, съежилась и мягко улеглась в животе. До поры до времени.       Даже успокоенная, Женька долго не могла заснуть. Что-то сжималось в ее сердце от сладкого ощущения нежных ладоней, скользящих по спине, от теплого дыхания в макушку, и от звуков сонного посапывания в ухо.       Лека тоже не спала. В ее голове как заведенные метались всклокоченные мысли. Многое было непонятно, и эта непонятность тревожила, заставляла вспоминать, анализировать, сопоставлять вместе все, что резало глаз и царапало сердце в последние месяцы.       И потухший Женькин взгляд, и грустные песни, которые она то и дело слушала, по десятку раз перематывая одну и ту же кассету, и частое «посиди со мной», и тревога, которая постоянно возникала в Лекиной груди, когда Женька была далеко, не рядом. И — венец всему — растрепанная Кристина, примчавшаяся на поляну в разгар тренировки и выдохнувшая испуганно: «Женька к эльфам пошла, одна. Я боюсь, как бы они ее не обидели»       Лека тогда не сразу поняла, посмеялась вначале — мол, что ты глупости говоришь, это же всего лишь игра, и эльфы точно ничего Женьке не сделают. А потом поймала встревоженный Кристинин взгляд и, кликнув Шурика, бегом помчалась по уходящей в лес тропинке.       Как оказалось, не зря, и теперь сами собой появлялись в голове мысли: а вдруг и остальные звоночки были не зря? Вдруг у беспокойства были основания? Вдруг Женька что-то скрывала от нее все это время?       — Ничего, мелкая, я разберусь. Ты главное не бойся. Я обязательно разберусь. Мелкая…       Когда Лека вылезла из палатки, лагерь уже погрузился в сумерки.       — Как она? — Кристина в одиночестве сидела у костра, бездумно передвигая толстой палкой брызгающиеся огнем поленья.       — Нормально, спит.       Помолчали немного.       — Крис, что происходит? Тебе не кажется, что я имею право знать?       — Кажется. Но Женька, похоже, так не считает.       — Рассказывай.       В глазах Леки была какая-то жесткость, даже жестокость, пожалуй, и Кристина неожиданно для себя самой, вдруг рассказала все. И про сексуальную жизнь Женьки, и про Виталика, и про ее мучения и страхи.       — А потом она забеременела, а он сказал, что вернется за ней потом, оставил деньги и уехал.       — Аборт? — Лека сжала кулаки, лицо ее странно вытянулось.       — Да. Помнишь, мы уезжали с Женькой в Ростов на два дня? Вот тогда…       — Почему она мне не сказала?       Лека сидела на бревне, крепко зажав ладони между коленями. Челка волос падала на глаза. И во всей ее худощавой фигуре, обтянутой джинсами и футболкой, была какая-то мрачная суровость.       — Я не знаю, Лен, ты об этом у нее лучше спроси. И выкинь из головы этот аборт и все остальное… Что было, то было. Теперь надо дальше жить.       Вскочила. Яростным взглядом посмотрела на Кристину. И бросилась бежать в лес, не слыша и не видя ничего вокруг. Домчалась до поляны, не глядя, перемахнула через самодельную ограду и повалила кого-то на землю.       Опомнилась только среди эльфийских шатров, когда за ногу вытащила Виталика из палатки и уставилась на него горящими глазами.       — Ленка, ты что, обалдела? — вскочил, отряхиваясь. — Что случилось?       — Это ты, ублюдок, скажи мне, что случилось? Денег на аборт дал, да? И еще посмел после этого так себя с ней вести? — уже не владея собой, Лека кинулась на Виталика, повалила его на землю и ожесточенно заработала кулаками.       Все это мало было похоже на драку – они катались по земле, изредка нанося удары и громко шипя:       — Какое тебе вообще дело, ты! Ты ей кто – мать, сестра? — Виталик пока только защищался, не пытаясь ударить.       — Я ей друг, слышишь, сволочь! — Лека изловчилась и изо всех сил ударила его локтем по челюсти. Он моментально озверел и, вывернувшись, начал наносить глухие тяжелые удары.       — Лесбиянка! Так бы и сказала, что глаз на нее положила, я бы себе другую нашел. Мало девок вокруг, что ли?       — Она не девка! — из разбитой губы текла кровь, немилосердно болела шея, но Лека не собиралась сдаваться. — А ты подлец! Трахнул, и в кусты, да?       — Ну не жениться же на ней! — Виталик неожиданно получил удар в пах и согнулся, завывая: — Сука… Сука…       Лека почувствовала, как чьи-то руки оттаскивают ее в сторону, но сопротивлялась лишь из чистого упрямства: заряд бешенства уже прошел, она получила то, что хотела.       — Ленка, ты с ума сошла? — кто-то держал ее за руки, не давая сделать и шага, а она смотрела на корчащегося Виталика и потихоньку сплевывала на землю кровь.       — Урод… — прошипела и, оттолкнув того, кто был рядом, медленно зашагала назад.       В лагерь пришла уже на рассвете. Долго смывала кровь с лица в роднике, прикладывала холодный камень к опухшей скуле. А затем залезла к Женьке в палатку, прижала ее, сонную, к себе и прошептала тихо-тихо: «Все будет хорошо, мелкая. Обещаю, теперь все точно будет хорошо». ***       И все действительно стало хорошо. На следующее же утро Лека собрала вещи, подхватила Женьку под руку и отправилась назад, в Таганрог. Следом за ними, радуясь и смеясь чему-то, шли Шурик, Кристина и Толик. По пути им попался кто-то из эльфов, но ничего не сказал и испуганно исчез в кустах.       — Лека – гроза длинноухих, — захохотала Кристина, глядя на зеленую куртку, скрывающуюся в зарослях ежевики. — Смотри как бы тебе темную потом в общаге не устроили.       — Пусть попробуют, — хмыкнула Лека. — По одному потом выловлю и ноги оторву.       — По одному всякий сумеет, — возразила вцепившаяся в ее руку и не желающая отпускать ни на секунду Женька.       — Что? — Лекиному удивлению не было предела. — Мелкая, о чем ты говоришь? Тебе правда кажется, что в одиночку раскидать всех врагов по углам – это признак доблести? Нет, это признак глупости. И совершенно ни к чему ввязываться в драку только для того, чтобы кому-нибудь дать по морде. Если есть возможность решить вопросы без кулаков – надо так и делать.       — Лек, а откуда у тебя в таком случае синяки на лице? И кулаки сбиты? — вмешалась Кристина и нарвалась на предупреждающий Лекин взгляд.       — Это отдельный вопрос, за друзей я кому угодно ноги оторву. И неважно, скольких придется за раз побить.       — Эх ты, воинствующая пацифистка, — засмеялась Кристина. — Ладно, девочки и мальчики, давайте шагу прибавим, а то на электричку опоздаем.       К вечеру все были уже в общаге. Наскоро забросили вещи по комнатам и собрались, конечно, в триста одиннадцатой. Шурик принес из кухни чайник, Кристина с Толиком улеглись на кровать, а Лека и Женька устроились в кресле.       — Все равно не понимаю, — задумчиво сказал Шурик, беспомощно оглядываясь в поисках кружек. — Ладно один козел, но почему остальные так себя повели?       — Посмотри под столом в коробке, — посоветовала Кристина, сжалившись над его мучениями. — И я не думаю, что прямо сейчас нам стоит это обсуждать.       Шурик шмыгнул носом, вытащил из-под стола коробку и с уморительно умным видом извлек оттуда несколько кружек.       — Если хотите — обсуждайте, — сказала внимательно наблюдающая за Шуриковыми стараниями Женька. — Все равно ведь будете, не сегодня так завтра.       Толик со стоном накрылся с головой одеялом, но Кристина в одно движение выбралась из-под него и села на кровати.       — Я думаю, дело в стадном чувстве, — заявила она. — И потом, мы же не знаем, какую версию Виталик рассказал своим друзьям. Может, они и правды-то не знают.       — Это их не оправдывает, — подала голос Лека.       — Согласна, — кивнула Кристина. — Но мы говорим не о том, оправдывает или нет, а о том, почему они так поступили, верно?       Толик снова застонал, Шурик разлил по кружкам чай и снова принялся шарить в коробке.       — Сахар не там, а в шкафу на верхней полке, — вновь пришла на помощь Кристина. — Послушайте, каждый из нас действует исходя из той информации, которой обладает, так? Она может быть верной, неверной, искаженной — какой угодно! — но она всегда есть и мы на нее опираемся. Например, если один человек любит другого, но не признается, то тот, другой, будет поступать исходя из идеи, что его не любят, верно?       В комнате воцарилась тишина. Женька крепче прижалась к замершей Леке, Шурик застыл с коробкой сахара в руке, и только Толик из-под одеяла снова издал какой-то звук, напоминающий одновременно «Кто ж на тебе женится, такой умной» и «Господи, а эта тема откуда вылезла?»       — Крис, — первой отмерла Лека. — Это тут причем?       — Связь есть, — упрямо сказала Кристина и пнула продолжающего издавать звуки отчаяния Толика. — Если вернуться к этой сволочной истории: он не сказал тебе, что больше не любит, так, Ковалева? И тебе пришлось поступать исходя из идеи, что все еще любит.       Женька ничего не ответила. Она чувствовала, как напряглась рядом Лека, как сжались мышцы ее плеч и рук.       — Любит — не любит, — вмешался Шурик, — это к делу не относится. Он поступил как козел, а вместе с ним и его друзья тоже. И мне кажется, информация тут совершенно ни при чем, просто есть порядочные люди, а есть сволочи, только и всего.       Странное дело: даже эти слова почти не причинили никакой боли. То ли оттого, что Лека была рядом, то ли из-за самой атмосферы триста одиннадцатой, но Женька поняла вдруг, что все это действительно прошло, осталось где-то далеко, и только легкие царапки по сердцу напоминали о случившемся.       За чаем Кристина и Шурик сошлись в споре о том, что важнее — обладать всей информацией или просто оставаться порядочным человеком. Женька слушала их невнимательно, вполуха, и думала о том, что в чем-то Кристина права: Виталик и впрямь не нашел в себе смелости сказать ей, что больше не любит и не хочет быть вместе, а она сама оказалась недостаточно храброй, чтобы признаться ему в том, что…       — Мелкая, — Женька вздрогнула. Лека внимательно смотрела на нее, и глаза ее были темными-темными, почти до черноты. — Идем пройдемся?       Держась за руки, они вышли из комнаты, сопровождаемые взглядами продолживших чаепитие и споры друзей. Вопреки ожиданиям, Лека направилась не к выходу из общаги, а в Женькину комнату. Усадила на кровать, пристроилась рядом и задумалась о чем-то.       — Лен, что с тобой? — спросила Женька. Она впервые видела Леку настолько растерянной.       — Я хочу тебе кое-что сказать, и ты только не начинай сразу махать руками и возмущаться, ладно? Просто послушай. Ты очень многое обо мне знаешь, наверное даже все, и ты для меня самый близкий человек на свете. Я знаю, что с тобой могу быть совершенно любой — хорошей, плохой, доброй, злой. Я не идеальная, но я вижу, что ты принимаешь меня любую. Понимаешь?       — Я… Да, но…       — Погоди, дослушай, — Лека вздохнула и посмотрела Женьке в глаза. — Мы друзья, Жень, и я тебя люблю, слышишь? Мне казалось, это совершенно очевидно, но похоже, что ты не слишком в это веришь, верно? Послушай меня и запомни: твои страхи — это мои страхи, твоя радость — моя радость. И твоя боль должна быть моей болью, потому что иначе во всем этом не будет никакого смысла. Никогда не бойся быть со мной слабой, никогда не бойся говорить со мной: что бы ты ни сделала, что бы с тобой ни случилось – я хочу быть рядом, всегда. И когда хорошо, и когда плохо. И когда больно — тоже. Слышишь, мелкая? Понимаешь?       — Ленка… — Женька растерянно смотрела на такую непривычно серьезную Леку. — Я тоже тебя люблю. Прости, что я молчала, мне почему-то казалось, что это такой позор — то, что случилось. Что это так стыдно…       — Не нужно извиняться. То, что случилось — позор для Виталика, но не для тебя.       Лека притянула Женьку к себе и обняла, прижав и уткнувшись губами в макушку. От ее одежды и тела пахло костром и немного — металлом, и ужасно захотелось вдруг снова забраться на ее колени, свернуться клубочком и лежать так, в тепле и безопасности крепкого кольца рук.       — Мне страшно, — выдохнула Женька в Лекину шею. — Все это время я так сильно хотела к тебе, что пугалась этого до безумия.       Заколотилось сердце, забухало где-то под горлом.       Лека отодвинулась немного, синие глазищи смотрели внимательно и серьезно.       — Чего ты боялась?       Женька мотнула головой, отводя взгляд, но Лека не дала — опустила ладони на горящие щеки, заставила посмотреть на себя.       — Мелкая, чего ты боялась?       Вместо ответа Женька снова затрясла головой. Понимала: если сказать это вслух, если даже подумать об этом громче обычного, то кто знает, чем все кончится, и не придет ли за этим еще одна потеря, да такая, которую она пережить уже не сможет.       Лекины пальцы скользнули по ее щекам, погладили скулы, подбородок, опустились на плечи.       — Ты можешь сказать мне абсолютно все, — шепнула она, касаясь лбом Женькиного лба. — Чего бы ты ни боялась, ты можешь мне рассказать.       Женька судорожно вздохнула, сердце сжалось в комок, но слова никак не шли, они словно застревали в горле и царапались там изнутри, отказываясь выходить наружу.       Ах, если бы знать, что она и впрямь может сказать все, что угодно. Если бы каким-то чудом заставить себя в это поверить, насколько проще все могло бы стать, насколько легче стала бы жизнь!       Но она не могла. И вместо нее снова заговорила Лека.       — Знаешь, я так скучала по тебе этим летом, что иногда просто не могла дышать. В груди все стискивалось, тяжелело, но это не было неприятно, нет! Это даже не было страшно, иногда я нарочно начинала думать о тебе, чтобы снова это почувствовать.       — Что «это»? — с усилием прошептала Женька, едва не теряя сознание от ощущения Лекиного дыхания на своих губах.       — Тебя.       От этого хриплого «тебя» закружилась голова, от ощущения Лекиных рук на плечах стало почему-то ужасно холодно, и Женька испуганно отстранилась, отодвинулась по кровати дальше.       — Хочешь, я уйду? — тихо спросила Лека.       — Нет, — вырвалось тревожное. — Нет, совсем нет. Просто дай мне минуту.       Она закрыла глаза и потерла щеки ладонями, разгоняя кровь. Мыслей в голове было так много, что невозможно было сосредоточиться ни на одной, и сердце как нарочно сходило с ума, билось под горлом, сбивало с нормального ритма дыхание.       Что делать? Обнять, прижать к себе и никогда не отпускать? Или вскочить на ноги и сбежать обратно в триста одиннадцатую, и остаться там до утра, и всю ночь сидеть за чаем с Кристиной, и отнекиваться в ответ на неприятные вопросы, и…       Скрипнула кровать, затем — старые доски пола. Открыв глаза, Женька обнаружила стоящую перед ней Леку — бледную, нахмуренную Леку, медленно опустившуюся на корточки и положившую ладони на кровать по обе стороны от Женькиных бедер.       — Мелкая, это ни к чему тебя не обязывает, — хрипло сказала она. — Никогда не обязывало, слышишь? Мои чувства только мои, и я сказала тебе о них только потому, что правда не должна работать только в одну сторону. Либо мы обе будем честны друг с другом, либо это просто не сработает, верно?       Женька кивнула, не в силах оторвать взгляд от острых скул, от покрасневшего подбородка, от упавших на лоб высветленных прядей волос.       — Мы друзья, так? — продолжила Лека. — В прошлый раз наша дружба чуть было не рухнула из-за того, что я не все тебе рассказала, и я не хочу, чтобы это повторилось снова.       Когда Женька поняла, что она имеет в виду, щеки сами собой вспыхнули, загорелись огнем. Решимость Леки, ее беззащитная откровенность, смелость, с которой она говорила… А, может, и близость ее крепкого, пахнущего свежим потом тела, сбивала с толку и не давала думать внятно.       — Скажи, что я ничего не испортила, пожалуйста, скажи, что я не сделала все еще хуже, — попросила Лека, и Женька зачарованно кивнула, разглядывая нахмуренный лоб и подрагивающие от напряжения губы. — Хорошо, мелкая. Хорошо, что это так, знаешь? А теперь я пойду, ладно? Мы просто… Увидимся завтра, и…       Она оперлась ладонями о кровать и принялась вставать, но Женька вдруг резко выдохнула, протянула руку и коснулась пальцами прохладной гладкости ее щеки. Лека замерла, согнувшись над ней, чертята в ее глазах смотрели испуганно и настороженно, не зная, что происходит и что, черт возьми, будет дальше.       — Не уходи, — попросила, скользнув пальцами со щеки к носу, а от носа — к подбородку.       — Мелкая…       Женька качнулась вперед и обеими руками обхватила Леку за шею, обрушив ее на себя, охнув под ее весом. Она почувствовала влажное касание на подбородке, изогнулась, беспомощно потыкалась, и наконец нащупала губами Лекины губы.       Мягкие, теплые, нежные, они едва касались Женькиных, нерешительно и трепетно, так аккуратно, так хрупко. Лека попыталась скатиться набок, но Женька не дала — крепче обняла за шею, прижала к себе, не желая прерывать поцелуй, не желая отпускать от себя ощущение крепкого и ни капли не тяжелого, накрывающего ее целиком тела.       Они не открывали глаз ни на мгновение. Обе боялись, что стоит хоть на секунду выпасть из спасительной темноты — и сказка исчезнет. Но не остановить уже было горячих губ, вжимающихся в нежное тепло. И руки, смелея, все крепче прижимали к себе мягкое тело.       Лека сдерживалась изо всех сил. Очень легко, невесомо нежно целовала она Женьку, боясь, что чуть глубже, и от контроля ничего не останется. Но Женьке было мало, она обхватывала ладонями Лекины щеки и с всхлипами прижималась к ее губам.       — Ленка… — оторвалась на секунду, выдохнула и снова притянула Леку к себе. А через мгновение ощутила, как язык, холодный и влажный, одним толчком проник между ее губ и задвигался, лаская небо и горячую нежность рта.       Пьянящая смесь смущения и огня затопила их целиком. Они бесстыдно прижимались друг к другу, сплетались ногами, перекатывались по кровати и целовались так, словно хотели за несколько невероятных минут наверстать то, что было упущено, верно или неверно истолковано, спрятано глубоко внутри и закрыто даже от самих себя.       — Почему ты молчала так долго? — спросила Женька, когда ураган утих и стало возможно просто лежать рядом, изредка касаясь губами припухших от поцелуев губ. — Почему не сказала раньше?       — Не знаю. Мы так долго были друзьями, и у тебя был Виталик, а у меня Ксюха. Может, я просто не хотела верить в то, что все это чувствую к тебе, понимаешь? Мне было страшно.       — А почему сегодня?       Лека развернулась в Жениных объятиях и фыркнула ей в живот, согревая дыханием кожу под футболкой.       — И это все, что ты можешь мне ответить? — засмеялась Женька.       — Именно. И не мешай, я занята.       — Чем ты там занята? Ай! — она изогнулась от щекочущих Лекиных пальцев. — Ленка! Прекрати!       — Так, что у нас тут? Тут у нас подмышки. А тут? Ооо! Тут у нас ребра! — Лека продолжала щекотать Женьку, наслаждаясь ее хохотом и извивающимся телом. А потом вдруг приподняла футболку и аккуратно поцеловала Женькин живот.       Смех прервался. Женька сжалась в комок, зажмурилась, судорожно втянула в себя воздух.       — Мелкая, что такое? — с беспокойством спросила Лека. — Я просто поцеловала, я к тебе не пристаю, не бойся. Наш первый поцелуй будет именно первым поцелуем, а не прелюдией к шустренькому сексу.       — Вот как? — с облегчением улыбнулась Женька, открыв глаза. — Интересно, что имеешь против шустренького секса?       — Я тебе потом расскажу, — прошептала Лека, снова заключая ее в крепкие объятия. — Попозже.       И было счастье.       Каждое утро Женька просыпалась с улыбкой и мыслью о том, что все хорошо, что в окно снова светит ласковое осеннее солнце, а на подоконнике стоит подаренный Лекой шерстяной кот Матвеич.       Она шла в институт, высиживала нужные пары, а после в числе первых выскальзывала из аудитории, прыгала в Лекины объятия и держась за ее руку, шла по улице, то и дело прижимаясь или заглядывая в глаза. В парке они бродили по тропинкам, собирая букеты из осенних листьев, на набережной Лека укутывала Женьку в свою куртку, а на лавочках в сквере между улицами Чехова и Свердлова жарко целовала и дышала нежными словами в ухо.       В общежитии Женька с удовольствием возвращалась в свою новую, теперь уже одноместную комнату. Благодаря Кристине, ладящей с комендантом, комната эта была на первом этаже и Леке не приходилось больше рисковать жизнью чтобы пробраться в гости. Были и совместные посиделки в триста одиннадцатой, и поездки в Ростов с Шуриком и его девушкой, и катание на лодке по ночному заливу.       Сообщая Кристине и остальным новость, Женька смущалась и опускала глаза. Боялась получить в ответ насмешливое «Так ты теперь тоже ненормальная?», но вместо этого на нее посыпалось радостное «Наконец-то», «Так мы и думали», «Две идиотки, чего вам стоило раньше объясниться?»       — И что, тебя совершенно перестало беспокоить то, что ты встречаешься с девушкой? — спросила как-то Кристина.       — Нет, не перестало, — честно ответила Женька. — Но я так сильно люблю ее, что готова с этим смириться.       Три осенних месяца пролетели так быстро, что почти не остались в памяти. Было только тепло, только нежность, радость и предвкушение, каким-то чудесным образом превратившееся в счастье.       А там — не успели оглянуться — и зима пришла. Студенты натянули шапки, первый снежок выпал на трамвайные рельсы и время заскользило по этим рельсам, звеня серебряным колокольчиком. На площади и в парке появились огромные, нарядно украшенные елки, и как будто само небо пропело тихонько: «А вот и новый год».       Праздновать Женька и Лека решили вдвоем. Долго объясняли друзьям, почему именно так, успокаивали обидевшихся и улыбались понимающим. Твердили в два голоса: «Если этот новый год встретим вместе, значит, никогда не расстанемся». И никому не могли объяснить, почему именно так.       Встречать, конечно, решили у Женьки — благо комната отдельная и не помешает никто. Долго спорили, купить целую елку или только веточки. Лека доказывала, что надо обязательно целую, а Женька боялась, что тогда кроме елки в комнате уже никто не поместится. Жаркие споры заканчивались не менее жаркими поцелуями, а потом Лека и вовсе поставила в них точку, притащив утром 31 декабря небольшую зеленую ель, еще покрытую капельками от растаявшего снега.       — Куда ставить? — пыхтя и отдуваясь, она опустила елку у входа и потянулась, разминая мышцы. — Тяжелая, зараза!       — Понятия не имею, — Женька смеялась, глядя, как Лека выпутывается из шарфа и куртки. — Сама притащила, сама и решай теперь, куда ее ставить. Тут и так места нет.       Это было действительно так: места в комнате хватало только для кровати, небольшого стола, пары стульев и холодильника. Оставшееся пространство занимали тумбочка и диван «Системы малютка», как его называл Шурик. Елку ставить было решительно некуда.       Пока Женька пыталась сварить «кашу из топора» или, другими словами, приготовить хоть что-то к праздничному столу из крайне ограниченного количества продуктов, Лека упорно старалась установить елку то в углу у двери, то на тумбочке, то посередине комнаты. И в один прекрасный момент запыхавшаяся Женька, открыв дверь, увидела чудную композицию: на стуле с сигаретой в зубах сидела довольная Лека, а на диване, привязанная для надежности широким ремнем, стояла елка.       — Чудовище, ты с ума сошла! Кто же елку на диван ставит?       — Я, — Лека явно была довольна проделанной работой.       — А если она упадет?       — Не упадет.       — Кошмар какой, ты бы ее еще на кровать поставила!       — На кровать нельзя, мы на ней спать будем. Потому что если ты на своем диване еще поместишься, то я – точно нет, — Лека внезапно засмеялась.       — Ты чего?       — Посмотри на себя, мелкая… Просто жена, да и только!       Женька послушно подошла к висящему на двери зеркалу и тоже улыбнулась. Она действительно была сегодня похожа на семейную даму: длинные темные волосы завязаны косынкой, поверх халата болтается фартук, а в руках сделанные еще в седьмом классе и привезенные из дома рукавички-прихватки.       — Лен, иди сюда. Стань рядом!       Лека лениво поднялась, подошла, обняла за плечи:       — Ну?       — Смотримся? — в Женькиных засверкали огоньки.       — А как же, муж и жена, верно, мелкая?       Лека ошибалась. Даже в своих джинсах и рубашке она сейчас нисколько не походила на парня. Даже напротив, что-то очень женственное скользило в этих синих озорных глазах, в прядях волос, падающих на лоб и даже в движениях, которыми она поправляла эти пряди.       Она никогда не считала себя красивой, даже симпатичной ее трудно было назвать, но что-то очень особенное было в этих как будто из гранита высеченных скулах, в узких твердых губах и в ямочке на правой щеке. Женька любила украдкой любоваться Лекой — уж ей-то она казалась самой красивой на свете.       — Надо нам с тобой по гостям двигать, чтобы к ночи освободиться, — Лека по-хозяйски шлепнула Женьку ниже поясницы и со смехом увернувшись от возмущенной реакции, зашарила на столе в поисках сигарет.       — Скоро пойдем. Надо закончить сначала с едой и на стол накрыть. Лен, а ты пока елкой займись — там, в тумбочке игрушки.       Так, в хлопотах и заботах, прошел день и наступил вечер. Стемнело. Женька и Лека медленно шли по центральной улице, ловя губами белые снежинки и любуясь предпраздничной суетой. В воздухе витал аромат праздника: витрины магазинов были украшены гирляндами и переливались яркими огнями, люди торопились домой, даже не пытаясь сдерживать улыбок. По белому снежному ковру бегом-бегом к подъезду, а там уже и родные ждут, встречают у порога, журят за то, что так поздно и помогают раздеться. А потом – бум! Пробка вылетает из бутылки, бьют куранты и новый год настает — светлый и немножко сказочный.       — Эй, мелкая, ты чего замечталась? — Лека помахала рукой перед лицом Женьки. — Уже пришли.       — Лен, а может, не надо?       — Почему не надо? Ты же всегда была рада видеть моих родителей.       — Это было тогда, а теперь мне почему-то стыдно.       — Жень, не дури. Наша личная жизнь их не касается.       И пришлось идти. И улыбаться, и произносить поздравления, и поднимать бокалы с пенящимся шампанским.       — Женечка, когда же ты у нас, наконец, замуж выйдешь? — Надежда Андреевна сосредоточенно раскладывала салаты по тарелкам и не заметила, как вытянулось Лекино лицо. — Лена у нас маленькая еще, а тебе уже пора. Тебе двадцать уже, верно?       — Двадцать один.       Женька торопливо схватила стакан с компотом и начала пить судорожными глотками. А Лекина мама, словно нарочно, продолжила:       — Ну вот, даже двадцать один. Я в твоем возрасте уже Леночку родила. Что ж ты так?       — Да рано еще, тетя Надя, успеется.       — Правильно, — вмешался отец. — Сначала институт, потом хорошая работа, а потом уже и замуж можно. Женя у нас девушка красивая, умная, кавалеры, наверное, стаями ходят?       — Да… То есть нет… Есть немного… — Женька с испугом смотрела на сжатые в кулаки Лекины пальцы и пыталась успокоить забившееся сердце. — Тетя Надя, очень вкусный салат. Рецептом поделитесь?       Но Лекина мама будто и не расслышала вопроса.       — А жених хоть у тебя есть, ухажер или как их нынче называют? Парень?       Женька замотала головой.       — Почему?       — Мам, ну что ты пристала? — не выдержала Лека. — Нет и нет, какое твое дело? Может, Женьке вообще жених не нужен, откуда ты знаешь?       Надежда Андреевна вытаращила глаза:       — Как же не нужен, Леночка? — она была ошарашена внезапной злостью в голосе дочери. — Долг каждой женщины – выйти замуж, родить ребеночка и вырастить из него человека. А без жениха это вряд ли получится. Ты вот тоже, когда повзрослеешь, поймешь, как важна семейная жизнь.       — А сейчас я маленькая, по-твоему? — Лека поднялась на ноги, задела стол, задребезжала посудой.       — Чудовище, успокойся, не надо, — умоляюще прошептала Женя, но Леку уже было не остановить:       — Значит, по-твоему, я просто еще не доросла до того уровня, когда человек понимает ценность семейной жизни, да, мама?       — Нет, конечно, Аленушка, я совсем не хотела тебя обидеть. Просто мне уже очень хочется внуков понянчить. Не сейчас, конечно, а через пару-тройку лет — с удовольствием. А откуда же они появятся, внуки, если у тебя мужа не будет?       — От святого духа, мама! И вообще, что за разговоры в предновогодний вечер? Женька боялась, что дело кончится скандалом, но на помощь вдруг пришел Лекин отец. Ухватился на бутылку шампанского, комично потряс ею в воздухе, привлекая к себе внимание.       — Папа! — засмеялась Лека, уклоняясь от летящих во все стороны брызг.       — Будете спорить, еще и холодной водой оболью, — Борис Сергеевич разлил шампанское по бокалам и подмигнул дочери. — Предлагаю тост. За вас, мои дорогие, за вашу светлую и радостную жизнь, и за то, чтобы в новом, девяносто четвертом году вам всегда сопутствовала удача!       Они вышли от Лекиных родителей около девяти часов вечера. До общаги шли молча, старательно утюжа ногами мокрый снег. И только на крыльце, не обращая внимания на снующих туда-сюда студентов, Лека обняла Женьку и медленно, с наслаждением, поцеловала. А потом улыбнулась, отряхнула снег с шапки и весело сказала:       — Ну что, жена, как новый год встретим, так его и проведем, верно?       По пути наверх они то и дело останавливались, здоровались, поздравляли и принимали поздравления. Но как только за ними захлопнулась дверь комнаты, Лека быстро заперла ее на ключ.       — Все! Никаких гостей, никаких гулянок, только ты и я. Да, мелкая?       — Да… — Женька потрясенно смотрела на дверь, ее пугало ощущение дежавю — словно все это уже было — с ней или с кем-то другим, но ведь было же, точно было!       Когда часы показали половину двенадцатого, Лека и Женька уже сидели за столом, уставившись на маленький радиоприемник. Горели свечи, блики их красиво играли на серебристой поверхности елочных игрушек. Начали бить куранты, вылетела пробка из бутылки с шампанским, и вино полилось в высокие бокалы.       Было странно и смущающе вот так по-семейному сидеть вдвоем с Лекой, болтать о глупостях, прятать волнение и видеть, что она делает то же самое. Пить шампанское, произносить тосты, и с ужасом ждать, что вот-вот, вот сейчас начнется, а если не сейчас, то совсем скоро.       Боялась ли Женька близости как таковой? Едва ли, еще осенью она, преодолев стеснение, выведала все детали у Ксюхи и поняла, что бояться по большому счету нечего. «Расслабься и не заморачивайся, — ухмыльнулась тогда Ксюха. — Что ты, Леку не знаешь? Она все сделает сама»       Дальше расспрашивать Женька не стала, решив, что разберется в процессе. И кроме того, гораздо больше она боялась другого: что, если процесс будет точно таким же? Что, если она вновь ничего не почувствует? Что, если и с Лекой близость превратится в дурацкий набор акробатических этюдов, всегда заканчивающихся удовольствием одного из участников и уничтожающем стыдом другого?       Кристина в ответ на ее стыдливые вопросы сказала только, что все придет с опытом, но ведь опыта с Виталиком было предостаточно, а ничего кроме отвращения так и не пришло!       — Эй, мелкая, ты заснула? — Лека взъерошила Женькины волосы и вытащила ее из тягостных мыслей. — Спать рано еще, ты что? Новый год только наступил!       — Я не сплю, просто задумалась.       — О чем? А ну-ка, сознавайся!       — Ни за что! — Женька рассмеялась и выскочила из-за стола. — Давай лучше музыку включу?       Включила, конечно же, «Наутилус», ставший еще любимее после того как Лека призналась, что обожает их песни.       Светлые мальчики с перьями на головах       Снова спустились к нам, снова вернулись к нам с неба.       Их изумленные утром слепые глаза       Просят прощенья, как просят на улицах хлеба.       Медленно, словно пугливые странные звери,       Еще не успев отойти от заоблачных снов,       Ищут на ощупь горшки и открытые двери,       Путаясь в спальных рубашках, как в ласках отца.       Голос Бутусова метался по комнате и отскакивал от стен. Женька молча смотрела в синие Лекины глазищи и уже больше ни о чем не думала. Музыка захватывала, обволакивала сознание, не оставляя места ни для чего. Молча поднялась Лека, протянула руку. И через мгновение Женька закружилась в хороводе ласковых объятий. Пламя свечей играло на ресницах, мелодия отдавалась в сердце легкими гитарными аккордами.       Они танцевали, тесно обнявшись, и забыв обо всем вокруг. Лека зарывалась лицом в пушистые Женькины волосы, нащупывала губами полоску нежной кожи между щекой и шеей, что-то неразборчиво бормотала. И так были похожи на сказку эти прикосновения, пронзительные взгляды и холодные от шампанского губы. И так хотелось, чтобы никогда не кончался этот безумный хоровод любви и нежности.       — Я люблю тебя… Я так тебя люблю… — Лека жарко шептала Женьке на ухо какие-то бессвязные слова, касалась губами щек, глаз, губ.       А Женька таяла. Прижималась к этому худощавому телу, гладила ладонями спину, затылок, перебирала волосы. Но где-то внутри не останавливаясь звенел страх, и он пересиливал собой желание, заслонял и тушил, словно ледяной водой.       — Мелкая, ты почему сегодня в облаках витаешь? — Лека заглянула Женьке в глаза и сжала ее руки в своих. — О чем думаешь?       — Ни о чем, песня очень красивая.       — Врать нехорошо, — выключила магнитофон, потянула к кровати, усадила рядом с собой, обняла крепко. — Рассказывай, чего боишься?       — Откуда ты знаешь, что я боюсь? — Женька затихла в кольце ласковых рук и попыталась унять дрожь.       — Я даже знаю, чего именно ты боишься. Глупая, ничего никогда не будет, если ты не захочешь.       — Лен… Я не то чтобы боюсь… Я хочу… Я просто…       — Тише, — Лека обхватила Женьку за талию и усадила к себе на колени. — Так тебе не страшно?       — Нет, — Женька улыбнулась, обняла Леку за плечи и потянулась к ее губам. Страх не ушел, но так приятно было ощущать эти нежные губы, теплый язык, ласковые ладони, скользящие по спине.       Учащенное дыхание, сердце, скачущее в одному ему ведомом ритме. И вдруг — Лекина рука, проникшая Женьке под футболку и мягко опустившаяся на талию.       Женька замерла. Снова противный страх сковал сердце и не давал двигаться.       — Тебе неприятно? — Лека коснулась губами ее уха и легонько провела по нему языком. — Я хочу всего лишь касаться тебя, как только ты скажешь: «стоп», я прекращу – клянусь. Ты такая красивая… Нежная… Родная… Моя…       Захлебнулось дыхание, екнуло сердечко, и приятная теплота разлилась по телу. Поцелуй, еще один. У Женьки закружилась голова и она уже не думала о своем страхе, ощущая ласковую ладонь, скользящую под майкой вдоль позвоночника. И когда Лека коснулась ее груди, тело отозвалось только сладкой негой. Женька даже не заметила, как опустилась на кровать и чувствовала только нежные губы на своих губах и ласковую ладонь на груди. Она прижала к себе Леку и вдыхая знакомый, родной запах, вдруг абсолютно расслабилась и ответила на поцелуй.       Лекины пальцы осторожно погладили и потянули футболку вверх. Рука снова скользнула к груди. От этого прикосновения Женька вздрогнула и сжала ладони.       — Тебе не нравится? — Лека убрала руку и пытливо заглянула в глаза.       — Нет... Нравится… Не знаю... — пробормотала Женька.       Лека медленно дотронулась губами до ее подбородка, затем скользнула по шее к плечу:       — Расскажи мне, чего ты боишься? Ты боишься того, что все будет как с Виталиком?       — Да. Я боюсь, что не почувствую ничего.       — Ну что за глупости, — Лека села на кровати, глядя Женьке в глаза. - Я никогда не сделаю тебе больно. Я хочу просто быть рядом с тобой, касаться тебя… Любить… Иди сюда.       Она осторожно взяла Женьку за руку, усадила рядом с собой и положила руки ей на талию:       — Можно я сниму с тебя футболку? — спросила, не отрывая взгляда. И дождавшись неуверенного кивка, медленно потянула ткань вверх, проводя ладонями по бархатистой нежной коже. А Женька задрожала то ли от холода, то ли от сознания собственной беззащитной обнаженности.       — Не бойся меня, — Лека медленно расстегнула пуговицы на своей рубашке и сняла ее совсем. Они сидели друг напротив друга, тщетно пытаясь утихомирить учащенное дыхание и глядя прямо в глаза.       Женька совсем растерялась. Украдкой смотрела на обнаженный живот, на грудь, плечи. И вдруг почувствовала, как Лека взяла ее ладонь в свою и опустила себе на грудь. Женька вздрогнула как от удара током.       — У тебя кожа такая нежная, — прошептала Лека и Женькиной рукой еще раз провела по груди, по животу, по плечам. — Я с ума схожу от твоих прикосновений, сердце такой теплотой отзывается.       А Женька осознала внезапно, что ей очень приятно касаться Лекиной груди, и уже сама начала поглаживать эти мягкие округлости.       За переживанием новых для себя ощущений, Женька не заметила, как Лека мягко уложила ее на постель и коснулась языком губ. От этого, казалось бы, невинного, прикосновения, по телу пробежала целая волна желания. Она обняла Леку за плечи и закрыла глаза. Ей было так хорошо, что страх снова куда-то улетел, испарился. А Лека, словно почувствовав это, целовала все крепче. Забиралась языком между приоткрытых губ, ладонью лаская грудь. И только через много-много минут подняла на мгновение голову и тихо спросила:       — Тебе хорошо, мелкая?       Женька только кивнула. Не было сил разговаривать, думать. Хотелось снова окунуться в теплоту этих ласковых прикосновений, которые становились все смелее и смелее.       До самого утра она открывала для себя невиданные раньше грани удовольствия. Лека была ласковой и осторожной, и именно эта боязнь причинить боль помогли Женьке расслабиться и забыть о страхе. Тем более, что в эту ночь Лена сняла с нее только футболку, и ничего больше.