Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Время шло. Остались позади зимние праздники, веселые гулянки всем этажом и составленные на подоконник бутылки из-под выпитого шампанского. За этот месяц Женька расцвела. Как будто наконец-то проснулась после долгой спячки, распрямила плечи и превратилась в молодую прекрасную женщину. Летала по коридорам общаги, по улицам города, с радостью отмечая, что стеклянный человечек внутри притих, успокоился, появлялся совсем-совсем редко.       Преддипломная практика, подготовка к выпускным экзаменам — все решалось как-то легко и само собой. И когда тетя сообщила, что государство выделило Женьке квартиру в Таганроге, это было воспринято как неотъемлемая часть счастливой судьбы.       Лека закончила, наконец, учебу в своем непонятном учебном заведении и устроилась на стажировку в какую-то местную фирму. Солнечным февральским утром она помогла Женьке перевезти на новую квартиру вещи, потосковала, глядя на просторные две комнаты и… решительно отказалась жить вместе. В этот день они впервые поссорились.       — Ну почему? — Женька стояла посреди сумок и пустых, оклеенных дешевыми обоями стен. — Объясни хотя бы, почему ты не хочешь?       — Потому что еще рано.       — Что рано, Лена? Мы встречаемся уже почти полгода. Я люблю тебя. Я хочу жить с тобой.       — Я тоже тебя люблю, мелкая, — Лека обреченно уселась на подоконник. — Но жить вместе нам пока рано.       — Я поняла, — Женька устало опустилась на стул и сжала ладони. — Ты боишься потерять свою свободу. Не хочешь ограничивать себя ничем. Я поняла. Прости.       — Глупости! Дело совершенно не в этом!       — Тогда в чем? Объясни пожалуйста, я действительно не понимаю!       — Хорошо, как пожелаешь! — Лека подскочила к Женьке и уставилась в глаза. — Вот когда я буду в состоянии сама купить нам квартиру, тогда мы и будем жить вместе.       Женька моргнула ошарашено. Она ожидала чего угодно, какую угодно причину, но только не эту.       — Ты с ума сошла! Чем тебя не устраивает эта квартира?       — Тем, что она твоя. Мелкая, пойми — для меня это очень важно. Я люблю тебя, я хочу быть с тобой всегда, но есть вещи, которые для меня имеют огромное значение. Мы будем жить вместе только тогда, когда я сама куплю нам квартиру.       Лека говорила так жарко, что сумела убедить Женьку. Скрепя сердце, она согласилась, а вскоре поняла, что это вообще не имело никакого значения, потому что каждый вечер с работы Лека шла уже не к родителям, а домой. Долго купалась в душе, пила чай, ела приготовленный Женькой ужин и рассказывала свои немудреные новости. «Этакая имитация семейной жизни», — как выразился однажды Шурик.       Само собой разумеется, вся компания, собиравшаяся раньше в триста одиннадцатой комнате, теперь перебралась к Женьке. В маленькой комнате поселились Кристина и Ксюха, а на кухне постоянно пили чай гости. Но в эти дни Женька была рада всем и каждому – настолько переполняло ее чувство всеобъемлющего счастья.       За три зимних месяца она совсем забыла о том, что был когда-то в ее жизни Виталик, забыла обо всей боли, что он ей причинил — просто жила и наслаждалась тем, что живет. Каждой ночью она позволяла Леке все больше и больше, выгоняя из души противный въедливый страх, но перейти черту окончательно пока не получалось.       Ночами, когда Лека засыпала, уютно укутавшись в ватное одеяло, Женька иногда выходила на кухню и сидела там одна или с Кристиной, бесконечно кипятя чайник и догрызая принесенные дневными гостями сушки и засохшие пряники.       — И что тебя не устраивает, Ковалева? — спросила Кристина, когда Женька впервые рассказала ей о странных Лекиных принципах. — Хочет купить вам квартиру — пусть старается, зарабатывает. Она же не халявщица, а партнер!       Кристина так похоже изобразила в лицах не сходящего с экранов телевизоров Леню Голубкова, что Женька чуть не захлебнулась смехом.       — Перестань, — отсмеявшись, попросила она. — При нынешней ситуации в стране на квартиру Лека сможет заработать лет через пятьдесят, и то если не есть, не одеваться и бросить курить наконец. И я почему-то слабо верю, что дело именно в том, что она говорит: я же эту квартиру тоже не купила, мне ее государство выдало из-за смерти родителей.       — Что поделаешь, Ковалева, хочешь жить — умей договариваться. То, что ты не понимаешь, не отменяет того, что для Леки это действительно может быть важно. Впрочем… — она наклонилась ближе к Женьке и понизила голос. — Возможно, она просто не может почувствовать тут себя хозяйкой, а? Ты когда нам с Ксюхой разрешила у себя пожить, Ленкино мнение спрашивала?       Женька вспыхнула, раскраснелась, быстро глотнула остывшего чая.       — Конечно, спрашивала! Она сказала — «Мне-то что, пусть живут»       В ответ на многозначительный Кристинин взгляд, Женька опустила глаза. А что, если Лека и впрямь не чувствовала себя здесь хозяйкой? Что, если на самом деле «пусть живут» означало «я не имею права решать»?       — Завтра поговорю с ней и все объясню, — решила Женька.       Но назавтра навалились другие дела: нужно было писать диплом, ехать на базар за картошкой и морковью, вымыть полы и сварить хоть какой-то обед. Только управилась, выдохнула, как прибежал запыхавшийся Шурик и сообщил, что на мусорной свалке в центре Таганрога, где жили теперь новоявленные бизнесмены и фирмачи, они с Толиком нашли отличный диван, и теперь Толик его сторожит, а Женьке надо бежать в общагу договариваться с парнями, чтобы помогли донести.       Пока бегала, пока договаривалась, пока на руках тащили диван в квартиру, уже и вечер наступил. Голодные ребята начисто смолотили сваренный Женькой борщ, и пришлось, охая и стеная, заводить тесто на блины — ничего другого из имеющихся в наличии продуктов приготовить было невозможно.       К тому времени, как приехала Лека и принялась стучать в дверь, Женька уже чувствовала себя выжатой как лимон, но усталость как рукой сняло, едва она увидела на пороге хаотично покачивающееся туда-сюда тело.       — Чудовище, что с тобой? — она проводила удивленным взглядом качающуюся Леку и, принюхавшись, ясно ощутила запах алкоголя. — Ты напилась?       — Н-нет! Я трезва как сты… сти… стеклышко! А впрочем, да. Я напилась как последняя свинья.       Кое-как доковыляв до дивана, Лека остановилась и принялась его разглядывать. Женька едва сдерживала смех от вида искренней озадаченности на ее лице. Так и не сумев толком сфокусировать взгляд, Лека махнула рукой и плюхнулась на диван, ударившись локтем о подлокотник и взвыв от резкой боли.       — Ленка!       На первый взгляд, серьезных повреждений на локте не было, зато, присев рядом с Лекой, Женька заметила грязь на ее рубашке и свежую прореху на брюках.       — Что случилось? — теперь уже встревоженно спросила она. — Где ты была?       Дверь в коридор приоткрылась, впуская узкую полоску света и круглую Кристинину голову.       «В чем дело? — беззвучно, одними губами. — Помощь нужна?»       Женька покачала головой, и Кристина, кивнув, снова скрылась, плотно прикрыв за собой дверь. Лека громко втянула в себя воздух и попыталась улечься, но Женька не дала: усадила ровно, взяла за руку, заставила посмотреть на себя:       — Лена, в чем дело?       Взгляд, еще секунду назад бывший пьяным и каким-то жалостным, сфокусировался вдруг.       — Я родителям все рассказала. Про себя, про тебя, про нас. И вообще — все.       Женька ахнула.       — Ты с ума сошла, — задрожали руки и где-то в горле заходил вверх-вниз противный комок. — И что они?       — Ничего неожиданного, — Лека со злостью шмыгнула носом. — Мама орала, папа пил валокордин. Потом сказали, что отведут меня к психиатру. Потом — что выпишут из квартиры, потом — что заявят в милицию, потом — что переедут от позора подальше в другой город. Короче говоря, полное понимание со стороны любящих родственников.       От злости и обиды она так четко выговаривала слова и предложения, будто алкогольный хмель ушел, испарился. А вот Женьке наоборот захотелось немедленно выпить: слишком неожиданной оказалась для нее эта новость, слишком много чувств и проблем она влекла за собой.       — Ох, Ленка, а ты чего от них ждала? — Женька осторожно обняла Леку и поцеловала в висок. — Чтобы они благословили нас? Они же родители… Тебе не стоило им рассказывать.       — А что стоило? — возмутилась Лека. — Продолжать прятаться? Скрываться? Мне надоело. И потом, мы же не будем вот так всю жизнь. Когда-нибудь в любом случае пришлось бы рассказать.       Говорить об этом вот так — наспех, с нетрезвой и сердитой Лекой — Женька отчаянно не хотела. В последние месяцы она тоже не раз задумывалась о будущем, не раз пыталась понять, как они будут жить дальше, но решения не находилось и приходилось скрепя сердце отвлекаться, трусливо откладывая мысли на дальнюю полку.       Была бы Лека парнем, можно было бы думать о свадьбе, о детях, о долгой и счастливой семейной жизни… А с девушкой как? Замуж не выйдешь, детей не будет ни при каких условиях, и получалось, что вместо будущего в любом случае — черная дыра.       — Скажи мне, — было похоже, что Лека окончательно протрезвела и теперь отчаянно хотела ответов. — Как ты себе представляешь наше будущее, а? Всю жизнь будем прятаться или однажды ты заведешь для отвода глаз мальчика?       — Что ты такое говоришь? Успокойся, пожалуйста.       — Я не хочу успокаиваться! — Лека соскочила с дивана и принялась ходить туда-сюда по комнате, то и дело натыкаясь бедром на колченогую тумбочку, в которой Женька хранила постельное белье. — Я же не дура и все понимаю: сейчас ты любишь меня и тебя все устраивает, а через пару лет тебе захочется настоящую семью, мужа, детей. И все это перевесит твою любовь. Да чтоб тебя!       Она в очередной раз налетела на тумбочку и выругалась, зажимая рукой еще одну прореху на брюках. Женька сидела на диване, сложив руки на коленях как школьница, и молча смотрела за ее метаниями.       — Молчишь? — прищурилась Лека. — Нечего сказать, да? Я знаю, так все и будет: придешь однажды и скажешь, что встретила хорошего парня, что выходишь за него замуж, что он даст тебе то, чего я никогда не смогу дать!       — Лена, остановись, — севшим голосом попросила Женька. — Ты несешь чушь, о которой завтра будешь жалеть.       — И в чем же здесь чушь? Думаешь, ты не захочешь замуж? Не захочешь детей?       Это ударило сильнее, чем Женька готова была выдержать. Она кое-как сползла с дивана и отошла мимо замершей Леки к окну. Уткнулась лбом в холодное стекло и почувствовала, как по лицу побежали тонкие дорожки слез. Колыхнулся, разрастаясь, старый страх. И сразу вспомнилось все и навалилась огромной скалой, и стеклянный человечек в груди радостно растопырил ручки-палочки.       Лека тихо подошла, обняла и сомкнула ладони на Женькином животе.       — Прости меня. Я не хотела, само вырвалось, честное слово.       Потерлась носом о затылок, поцеловала легонько.       — Жень… Ну, прости меня, я идиотка, знаю. Прости.       — Прощаю, — Женька тяжело вздохнула и стала смотреть, как запотевает стекло от ее дыхания. — Я тебе все прощу, Лена, все и всегда. Но постарайся понять, что я тоже человек и мне тоже бывает тяжело и плохо.       — Я понимаю! Неужели ты думаешь, что я не понимаю? — Лека щекотала своим дыханием ухо и едва ощутимо водила ладонями по животу.       — Не знаю, чудовище. Когда ты такая, когда ты так злишься и никого не слышишь, я пугаюсь. Мне кажется, что в такие минуты для тебя становишься важной только ты одна, и тебе совершенно плевать, что при этом чувствую я или другие.       Женька обернулась в крепком кольце рук и положила ладони на Лекины опущенные плечи. Заглянула в глаза — синие любимые глаза, глядящие виновато и с толикой стыда в зрачках.       — Что мы теперь будем делать, Лен?       Ответ оказался для нее полной неожиданностью.       — Жить будем, мелкая. Вместе. Заберу свои шмотки — и к тебе, насовсем. Пустишь?       — Жить? Вместе? — Женька ахнула и неверяще стиснула Лекины плечи. — Ты серьезно?       — Конечно, серьезно! К черту все мои комплексы, я хочу быть с тобой. Сейчас и каждый день, и каждую ночь. Всегда.       Женька взвизгнула от радости и прижалась к Лекиным губам. Мимолетный поцелуй благодарности очень быстро стал крепче, сильнее, и вот уже Лека со стоном забралась руками под Женькин халат, нащупывая жадными ладонями мягкую грудь. Наклонила голову, впилась губами, лаская нежно и осторожно, а потом резко поднялась и снова поцеловала в губы, забираясь в рот языком, постанывая так, что от этих тихих наполненных звуков острое желание рванулось от Женькиного живота к горлу.       Снова развернув ее к себе спиной, Лека целовала шею, толкаясь языком, добралась до мочки уха и, лизнув, шепнула: "Мелкая… Любимая… Я так сильно хочу тебя".       Простонав что-то неразборчивое, Женька закинула руку назад, найдя колючий Лекин затылок, в ее ушах и глазах загремели фейерверки, и все дальнейшее было будто в тумане, отдельными вспышками картинок и образов.       Вот халат окончательно падает на пол, за ним — Лекина рубашка, а после — брюки. А вот они уже на диване, беззащитно-обнаженные, горячие.       Женька тяжело дышит, сверху вниз глядя как Лека тянется к ее соску губами, пальцами лаская второй. Эти ладони, эти мягкие кончики пальцев — они везде, касаются, гладят, разжигают пьянящие волны желания. От груди к бедрам, от бедер к животу, от живота к шее — легкими ударами тока, заставляющими тело выгибаться струной.       Лека задевает вдруг пальцем треугольник волос между Женькиных бедер, и из груди сам собой вырывается дрожащий вздох. И тут же — горячий шепот: «Прости, мелкая, прости, я не буду, обещаю, я случайно, прости». И ответный — не менее горячий — «Иди сюда, иди ко мне, я хочу тебя, хочу тебя всю»       Все взрывается и плывет перед глазами, и запретов больше нет, и два обнаженных тела крепко стиснуты друг с другом поверх наброшенного на тесный диван покрывала, и Лекино бедро между Женькиных ног, и сердце рвется на кусочки от яростной смеси любви и желания.       И как приятно, оказывается, касаться женской груди, как сладко слышать тяжелые стоны, ощущать уже на собственном бедре пьянящую влажность. И никаких запретов, никакого стеснения — только мокрая от пота кожа, только что-то тянущее внизу живота, только стискивающие ягодицы пальцы с коротко остриженными, но все равно немного царапающими ногтями.       А потом вдруг — огромные синие глаза, в которых так легко прочитать вопрос, и коротко кивнуть, и повинуясь настойчивому движению, раздвинуть ноги, и выгнуться навстречу первому касанию языка, и раствориться до капли в безудержном потоке счастья. ***       «Лека», — первое, о чем подумала Женька, проснувшись утром. Но рядом никого не было: на разложенном (когда они вообще успели его разложить?) диване беспорядочной кучей лежали одеяло и подушка, а Женькин халат валялся почему-то на подоконнике.       Судя по стрелкам на будильнике, шел уже десятый час, яркие лучи солнца пробирались сквозь приоткрытое окно и щекотали Женькины ресницы. Делать нечего — пришлось сползать с дивана, закутываться в халат и, кое-как пригладив торчащие во все стороны кудри, выходить в коридор, а оттуда — на кухню.       На кухне — странное дело — не было обычной толпы, только Кристина сидела на табуретке, задумчиво курила и отхлебывала кофе из огромной, почти на литр, кружки.       — А где все? — спросила Женька, зажигая газ на плите и оглядываясь в поисках чайника. Чайник нашелся на столе — уже остывший и покрытый со всех сторон черными потеками. — Что вы тут делали ночью с Ксюхой? Шашлыки в чайнике жарили?       Кристина изобразила подбородком жест отрицания. Она не отрывала взгляда от передвигающейся по кухне Женьки: смотрела, как та достает из холодильника полбатона хлеба, как отрезает кусок, как намазывает тонким слоем масло «Рама», как выключает вскипевший чайник и насыпает в кружку растворимый кофе.       — Сдается мне, Ковалева, что под «всеми» ты подразумеваешь одну нашу общую знакомую, которая нынче утром на этой самой кухне краснела и бледнела разом, когда я стала спрашивать, что это за звуки доносились ночью из вашей комнаты и не сел ли у тебя голос от таких пронзительных воплей.       Женька засмеялась счастливо, ухватила тарелку и кружку, и пристроилась рядом с Кристиной.       — Долго репетировала? — спросила, прищурившись. — Хорошая фраза получилась, длинная и насыщенная деталями.       Теперь пришла очередь Кристины смеяться. Она потушила окурок, хлебнула еще кофе и подмигнула:       — Ну, так что? Тебя можно поздравить?       Женька только плечом дернула — и понимай как хочешь. Но от Кристины не так-то просто было отвязаться.       — Брось, Ковалева, колись. Вопли твои мы слышали, так что вывод, что Лека оказалась на высоте, сделали. Но я жажду подробностей! Тем более, что Ксюха очень удачно в институте, а при ней никаких подробностей лучше не рассказывать.       — Почему?       — Потому что поздно ночью я обнаружила ее сидящей здесь напротив выкипевшего чайника. И больше деталей нашей полуночной беседы не будет, так что давай рассказывай уже!       Кольнуло немного под сердцем чувством вины, но счастья и радости было так много, что Женька отмахнулась от этого чувства, решив: «Если Ксюхе невыносимо видеть нас вместе, пусть съезжает, только и всего»       — Ковалева, прекрати трепать мне нервы! — напомнила Кристина, закурив новую сигарету.       Женька подавила усмешку.       — Полтора часа.       — Что «полтора часа»? — не поняла Кристина.       — Это длилось полтора часа или даже больше, в какой-то момент я просто перестала считать.       Кристина выглядела пораженной, ошарашенной, растерянной — все сразу.       — Чем можно заниматься полтора часа? Судя по твоим крикам, я, конечно, поняла, что было долго, но чтобы настолько…       — Кристь, — перебила Женька. — Дело вовсе не во времени, как оказалось. Мы же не только… Ну, ты понимаешь. Мы гладили друг друга, целовали, мы…       — Ковалева, нет! — с притворным ужасом воскликнула Кристина. — Знаю, я сама просила подробностей, но не до такой же степени!       Посмеялись хором, а после Женька принялась за свой бутерброд, а Кристина, кряхтя, пошла налить себе еще кофе.       — Скажи мне еще кое-что, — попросила она, не оборачиваясь. — Вы вообще обсуждали с ней, как дальше жить будете?       Женька покачала головой, забыв, что Кристина ее не видит, но тут же спохватилась:       — Нет, толком не обсуждали. Вчера Лека рассказала все своим родителям, и теперь собирается окончательно переехать ко мне.       — Плохо восприняли?       — Плохо, конечно. Скандал, судя по всему, был тот еще — Ленка даже умудрилась после где-то напиться и брюки порвать, представляешь? А я теперь, кажется, буду бояться на улицу выходить.       Кристина бухнула свою чудовищную кружку на подоконник и сверху вниз посмотрела на Женьку:       — Это еще почему?       — Вдруг случайно встречу ее маму или папу… Понимаешь, я же старше, и они наверняка думают, что это я ее с пути истинного сбила.       — Мне кажется, это глупости, — возразила Кристина. — Что, они свою дочь не видели? Там же только слепой не догадается.       Женька пожала плечами и отвернулась к окну. Пусть теперь придется ходить по улицам с оглядкой, пусть они с Лекой никогда не смогут пожениться и завести детей, — пусть. Что угодно, лишь бы сохранить то ласковое и нежное счастье, которое поселилось в ее душе и в одну секунду стало самым важным и сильным чувством на свете.