Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Весной в Таганроге открылся первый ночной клуб. Ходили слухи, что входной билет в него стоил примерно двадцать стипендий, да и с билетом пускали не всех: в обиход плотно вошло загадочное выражение «фейс-контроль».       — Как вы не понимаете? — то и дело сердилась Лека. — Мы обязательно должны увидеть это собственными глазами, это же настоящее веяние свободы, веяние демократии.       — Увидеть глазами или пощупать руками? — смеялась Кристина, покуривая тонкую иностранную папироску, которые в последние месяцы ей блоками таскал с работы Толик. — Лек, тебе ли мечтать посмотреть на голые женские задницы?       — Причем тут задницы? — Лека краснела от злости. — Стриптиз меня ни капли не интересует, и занимаются им одни проститутки, так что дело вообще не в этом!       — Ух ты, какая моральность и чистота нравов, — Кристина переходила на хохот. — Послушай себя: стремишься попасть в «веяние демократии», а голозадую профессию осуждаешь.       Женька старалась не вмешиваться в их споры: знала, что бесполезно. Когда разговор выходил на повышенные тона, под благовидным предлогом уводила Леку, а когда не успевала и дело доходило до криков — уходила сама.       А споров с каждым днем становилось все больше и больше. Страну лихорадило, и Таганрог лихорадило вместе с ней.       — Опять ругаются? — равнодушно спрашивала Ксюха, когда Женька пряталась в их с Кристиной комнате.       — Да. Одна орет, что коммунисты нам свободно дышать не давали, а вторая — что демократы с их рыночной экономикой скоро окончательно всех передушат.       Когда приходили Толик с Шуриком и очередным блоком сигарет или коробкой иностранных шоколадных батончиков, споры обычно стихали: все радостно бросались греть чайник, усаживались на кухне и с удовольствием слушали сюрреалистичные рассказы о рабочих буднях в огромном коммерческом магазине, открывшемся недавно на улице Чехова.       Трудились ребята грузчиками: каждый день таскали туда-сюда сотни тяжелых коробок с красивыми яркими наклейками, помогали продавцам раскладывать товары по прилавкам, а вечерами получали «зарплату» — те самые блоки сигарет, шоколадок или пачек печенья.       — Представьте, — отчаянно жестикулируя, в лицах рассказывал Шурик. — Приезжает сегодня хозяин: голова лысая, морда лица красная, зато на поясе слева — пейджер, справа — сотовый телефон. Ну, пиджак, цепь на шее, тачка, — само собой. Идет, значит, с обходом по магазину: наши тетки все притихли, испуганные, а он ходит, разглядывает, будто потерял чего.       Он так похоже изобразил «нового русского», осматривающего свои владения, что все покатились от хохота.       — Заходит к нам в подсобку, а мы с Толяном «Анаком» себе заварили, лапшу, значит, и обедаем. Что, говорит, устали, пацаны? Мы помялись — черт его знает, какой ответ ему нужен. Сидим, молчим. А он в миски заглянул, головой качает. Что ж вы, говорит, всякую дрянь жрете? На таком пайке и работать нормально не сможете. Мясо надо есть, мол, а то мышцы расти не будут.       — Ага, мясо, — перебил Толик. — Мы, говорим, этого мяса уже год как в глаза не видели. В лучшем случае — рыба мороженая, по три тысячи за килограмм.       — Тут он лысину почесал, — снова вступил Шурик. — Пошли, говорит, со мной. Ну, что нам делать? Миски оставили, пошли. А он подходит к машине, багажник открывает, а там — мама дорогая!       Кристина стукнула ладонью по столу.       — Да не томите вы уже!       Парни с усмешкой переглянулись.       — Тащи, — велел Шурик весело. Толик сбегал в прихожую и вернулся с большим цветастым пакетом с ручками.       — Чур, сумка мне! — немедленно заявила Женька.       — Да погоди ты с сумкой, — засмеялся Шурик. — Внутрь глянь.       Под общее «ничего себе» Толик вытряхнул из пакета на стол содержимое — четыре палки копченой колбасы, здоровенный, килограмма на полтора, кусок докторской, и — чудо из чудес! — ярко-желтый треугольник сыра.       Все молча смотрели на лежащее поверх старой клеенки богатство и не могли поверить своим глазам. Шурик торжествующе улыбался, Кристина забыла закрыть рот, а Женька с Лекой с силой стискивали под столом руки друг друга.       — Полный багажник? — первой отмерла Ксюха.       — Полный багажник, — подтвердил Шурик. — Берите, говорит, сколько хотите, только имейте в виду: продукт скоропортящийся, так что не переборщите.       Кристина всплеснула руками и бросилась Толику на шею. Поцеловала пунцовую щеку, осмотрела место поцелуя и поцеловала еще раз.       — Больше надо было брать, бестолочи! — сказала, аккуратно трогая пальцем колбасу. — Сейчас на куски разрежем, и в морозилку. Будем понемногу размораживать и есть.       Ужин в тот день у них был царский: досыта ели бутерброды с маслом и колбасой, пили сладкий чай вприкуску с сыром, а потом еще и последний оставшийся «Сникерс» попилили ножом, чтобы на всех хватило.       После еды всех разморило, Кристина и Лека закурили, Ксюха включила стоящий на подоконнике магнитофон.       Посмотри налево, там идет война.       Посмотри направо, там идут маршем.       Только не смотри в небо,       Иначе умрешь от страха.       Лезвие бритвы уже близко.       — Ну, хоть не «Наутилус», — лениво заметила Кристина. И Лека немедленно отреагировала:       — Скажи спасибо, что не «Самоцветы». И в следующий раз, когда будешь защищать своих коммунистов, не забудь, что при них иностранная музыка была почти полностью запрещена!       Женька с Ксюхой обменялись взглядами «Ну, началось». А Шурик неожиданно для всех включился в разговор:       — Кристь, с каких пор ты за красных?       Она махнула рукой, разгоняя сигаретный дым.       — Я не за красных, а за здравый смысл! Лека пытается доказать, что в Советском Союзе не было ничего хорошего, а я говорю: было, и многое.       — И что хорошего? — побагровела Лека. — Всеобщая уравниловка? Железный занавес? Отсталые технологии?       Было ясно, что хороший вечер стремительно перерастал во что-то другое, и Женька поежилась, ощутив, как стеклянный человечек в груди напрягся, ожидая скандала.       И ведь не сбежишь же никуда: сказать, что спать пора — не поймут, молча уйти — будут скрестись в дверь и спрашивать, что случилось, попросить перестать ругаться — даже не услышат.       Обреченно вздохнув, она повернулась к плите и зажгла под чайником газ. С подоконника гремели тяжелые звуки AC/DC, и под них продолжала разгораться очередная ссора.       Ты балансируешь на краю,       Не понимаешь, что верно, а что нет.       Тебе уже дышат в спину,       С тобой практически покончено.       И лезвие бритвы уже близко.       — Благодаря СССР мы все были равны! Не было богатых и бедных, а сейчас сходи в центр города, посмотри, что там происходит — бабки последние иконы продают, чтобы хлеба купить и с голода не сдохнуть!       — Переход к рыночной экономике простым не бывает, и ты отлично это знаешь! Как ты можешь считать всеобщее равенство чем-то хорошим? Люди не могут быть одинаковыми, это порочная и гнилая система их заставляла!       Они орали друг на друга, больше не сдерживаясь, перекрикивая гремящие басы, а остальные сидели рядом и смотрели то на одну, то на другую.       — Что ты несешь? — кричала Кристина, нависая над столом и уставившись бешеным взглядом на багровеющую все сильнее Леку. — По-твоему, возможность быть разными — это вершина счастья? В клуб собралась на голые жопы смотреть — зачем, Лен? Чтобы подчеркнуть свою уникальность? А мне эта уникальность ни за одним местом не нужна, если платить за нее приходится разрухой, бандитами и нищими!       Лека с силой стукнула кулаком по столешнице, и Женька испуганно отпрянула. Человечек в груди радостно запрыгал, царапая нутро ручками-палочками.       — Нет, это ты что несешь? Привыкли счастье колбасой измерять, и сидите тут жалуетесь, что ничего купить невозможно. А как по мне, пусть хоть до небес цены взлетят, зато у нас появилась свобода слова, свобода печати! Давно газетку «Правда» в руках держала? Все больше на «Спид-инфо» налегаешь, так ведь?       Кристина вытаращила глаза.       — Я не говорю, что демократия — это однозначно плохо, Лена! — выкрикнула она. — Я говорю о том, что нельзя огульно хвалить новый строй и ругать старый. И в одном, и в другом есть и хорошее, и плохое.       Лезвие бритвы уже близко.       Оно приближается, чтобы порезать нас всех на куски.       Лезвие бритвы близко.       — А я говорю о том, что не было и не могло быть ничего хорошего в стране, где всех заставляли быть одинаковыми! Вспомни школу: мы ходили в одной одежде, у нас были одни и те же прически, и в головах у нас были одни и те же мысли. Патриотизм, любовь к родине, преданность и верность…       — Лек, перестань, — не выдержал Шурик. — Патриотизм и преданность тебе чем помешали?       Засвистел закипевший чайник, но в пылу спора никто не обратил на него никакого внимания.       — Только тем, что они не рождались изнутри, а навязывались пропагандой! — Лека со злостью прикурила новую сигарету.       — А сейчас лучше, да? — усмехнулась Кристина. — Раньше навязывали любовь к родине, а теперь — любовь к сексу, насилию и моральной проституции. Лен, успокойся, ладно? Повторяю: я не говорю, что сейчас плохо все. Я просто пытаюсь…       — Подожди, — впервые за все время Женька услышала такой тон Лекиного голоса. Низкий, угрожающий, тяжелый. — Я, кажется, понимаю.       Она затушила сигарету, оперлась обеими руками о стол, стиснула зубы так, что Женьке показалось, будто стал слышен их скрип. Все притихли, магнитофон щелкнул, оповещая о том, что кассета закончилась, и в этой тишине остался только резкий свист исходящего паром чайника.       — Ты пытаешься сказать, что если не вкладывать людям в уши патриотизм, то патриотизма не будет, — процедила Лека сквозь зубы. — Пытаешься сказать, что ни у кого из нас нет достаточно мозгов, чтобы самостоятельно выбирать, чего мы хотим и во что мы верим. Нам всю жизнь твердили, что нравственность и самопожертвование — это хорошо, а индивидуализм — плохо, и теперь, когда личное стало выше общественного, ты пытаешься сказать, что мы слишком тупые, чтобы выбрать свой собственный путь.       Женька ахнула, Шурик покачал головой, но Лека смотрела только на Кристину.       — В отличие от тебя, — продолжила она, — я не считаю людей тупыми. Я думаю, у нас достаточно мозгов и сил на то, чтобы при обилии появившегося выбора сделать свой собственный. Мы вместе смотрим передачу «Тема» по телеку, и что, ты хочешь сказать, что всегда и во всем согласна с Листьевым и его гостями? Чушь собачья, я сама слышала, как ты ругалась, когда в сентябре они обсуждали челябинских учителей, которые требовали запретить пропаганду насилия и порнографии в кино, на телевидении и в прессе. Ты выслушала разные мнения и составила свое, так? В этом и есть смысл демократии, в этом и есть смысл свободы слова, в этом и есть то, чего раньше мы были лишены.       Ласковое тепло затопило Женькину грудь, и в этом тепле растворился, растаял стеклянный человечек — будто и не было его никогда. Ужасно захотелось обнять Леку, но Женька постеснялась и вместо этого сняла наконец с плиты уже начавший пахнуть гарью чайник.       — Кому налить? — ее голос звучал чуть фальшиво, но никто не обратил на это внимания.       Толик нагнулся к Кристине и что-то прошептал ей на ухо, после чего вынул из кармана брюк чистый платок и торжественно привязал его к вилке.       — Правильное решение! — засмеялся Шурик. — Сдавайся, Кристь, сегодня победа безоговорочно достается Леке.       Но Кристина не поддержала его смеха: даже тени улыбки не появилось на ее сердитом лице. Медленно выбралась она из-за стола, плотнее затянула пояс халата и сверху вниз посмотрела на примостившуюся на краешке табуретки Леку.       — Если смысл в этом, то что ж ты тогда так нетерпима к чужому мнению, Леночка? Если каждый из нас теперь имеет право и возможность думать по-своему, то почему ты пытаешься вместо моего навязать свое? Подумай об этом, когда будешь смотреть своего Листьева и читать «Спид-инфо».       С этими словами она вышла из кухни, аккуратно прикрыв за собой дверь. Остальные остались сидеть с открытыми от удивления ртами. ***       Если бы не работа над дипломным проектом, Женька едва ли выдержала бы период холодной войны, продолжающийся в ее квартире почти всю весну. Кристина и Лека больше не ругались — теперь они демонстративно не замечали друг друга, и если одна сидела с компанией на кухне, то вторая старалась без особой необходимости там не появляться.       Попытки помирить ничего не дали: Лека только отмахивалась, а Кристина заявила, что говорить с человеком, не уважающим чужое мнение, ей не о чем и незачем. Попытавшись еще несколько раз, Женька оставила эту затею. Решила: если не хотят общаться — пусть не общаются. Имеют право.       Их с Лекой комната постепенно обрастала мебелью и милыми предметами быта: скопив денег с зарплаты, Лека договорилась со знакомым и купила по человеческой цене новый раскладной диван; Шурик с Толиком потратили две недели, но все-таки смастерили навесные полки, а широкий подоконник Женька заставила самодельными горшками, в которые высадила комнатные цветы.       Стало уютно и как-то по-домашнему: на полках стояли книги, в старом, найденном на все на той же помойке шкафу висела одежда, а подоконник скоро зацвел всеми цветами радуги.       Конечно, будь у них возможность, они бы купили и настольную лампу, и удобное кресло, и ковер, и много других полезных и нужных вещей. Всякий раз сидя за учебниками, Женька мечтала, как наконец закончит институт, устроится на работу, и тогда, сложив их с Лекой зарплаты, можно будет постепенно сделать квартиру такой, как им захочется, не считая каждую копейку и не ожидая каждый день звонка от регулярно посещавшего помойку Шурика.       Благодаря Ксюхе, которая еще в начале весны несмотря на всеобщее неодобрение купила несколько акций «МММ», а через два месяца снова обменяла их на деньги, в доме даже появилась невиданная доселе вещь — видеомагнитофон. Черный «Панасоник», торжественно установленный в их с Кристиной комнате, загадочно поблескивал мерцающими в темноте кнопками и издавал пьянящий пластмассовый запах.       И понеслось: боевики, мелодрамы, комедии, — на каждой видеокассете по два фильма плюс несколько выпусков «Любви с первого взгляда». Кассеты брали напрокат, просматривали за вечер оба фильма, и следующим утром возвращали — так выходило дешевле.       Одна только Лека не принимала участия в вечерних посиделках: либо задерживалась на работе, либо пораньше укладывалась спать.       Как-то, после просмотра фильма «День сурка», Женька не стала смотреть второй фильм, а, демонстративно зевая, ушла в свою комнату с надеждой обнаружить Леку еще не спящей. Ей повезло: свет не горел, но Лека лежала на диване с открытыми глазами и слушала какую-то музыку на стареньком плеере.       Женька прилегла рядом, поцеловала холодное ухо и стянула наушники.       — Ты чего, мелкая? — нахмурилась Лека. Ее лицо в темноте казалось абсолютно белым, только синие глазищи выделялись на фоне этой белизны.       — Мы сегодня такой фильм смотрели… Про мужчину, который застрял в одном и том же дне и вынужден был проживать этот день несколько лет. В самом начале он эгоист, высокомерный циник, плюющий на людей, но со временем меняется и становится по-настоящему хорошим человеком.       Лека пошевелилась, повернулась набок и положила ладонь на Женькино бедро, отчего кожа привычно покрылась теплыми мурашками.       — Хороший фильм, да? — лениво спросила она.       — Да, но дело не в этом. Мне показалось, он про то, как трудно в наше время опираться на истинные ценности — на доброту, на любовь к людям, на искренность и честность. И знаешь, о чем я подумала?       — М-м?       — О том, что ты была совершенно права, когда говорила, что каждый должен иметь право самостоятельно выбирать и строить свое мнение. Но если и правда из каждого утюга нам рассказывают, что честность и верность ничего не стоят, а значение имеет только выживание, — сколько людей поверят в это? Хороших людей, которые могли бы сделать другой выбор, но которые привыкли доверять тому, что говорят из телевизора?       Ладонь с бедра как ветром сдуло, Женька физически ощутила, как напряглась Лека, как появилась на ее лбу тонкая хмурая складка.       — Мелкая, не перегибай, — недовольно пробормотала она. — Ты же сама говоришь, что сегодняшний фильм пропагандирует как раз обратное.       — Да, все так! Но я попыталась вспомнить все кассеты, которые мы просмотрели за последнее время, и поняла, что это, пожалуй, единственный фильм с такими акцентами. Все остальные так или иначе вертелись вокруг денег, бизнеса, драк и секса.       Было еще кое-что, но Женька боялась заговорить об этом вслух. Когда по экрану телевизора побежали белесые титры, она задумалась о том, что люди, родившиеся и большую часть жизни (а то и всю!) прожившие в СССР, действительно привыкли верить тому, что говорилось с экранов телевизоров, из динамиков радио или на страницах газет. И не выйдет ли так, что они автоматически продолжат верить, не понимая, что теперь никакой общей истины нет и нужно разбираться, чему из написанного или показанного доверять, а чему не стоит?       Она вспомнила, как на втором курсе преподаватель по психологии провел эксперимент: пришел на лекцию и сообщил собравшимся студентам, что занятий сегодня не будет и все могут быть свободны. По аудитории тогда прокатился шум недоумения, но как только несколько студентов с первых рядов собрали свои вещи и вышли, остальные потянулись за ними.       На другой день стало известно, что на самом деле занятия никто не отменял, каждый из покинувших аудиторию (а покинули ее все до единого!) получил в ведомость отметку о прогуле, а преподаватель в ответ на обиженные вопросы сказал: «Я наглядно продемонстрировал вам, как работает психология толпы, полагающейся на авторитет лидера. Если бы я заявил, что по указу Партии и правительства все вы должны вместо учебы отправиться на субботник, вы бы и это сделали».       Лека тогда сказала расстроенной Женьке, что преподаватель был прав и что полученный урок стоил отметки о прогуле. Но и тогда, и сейчас Женька была уверена, что дело не только в этом, и что при всей своей правоте он по сути научил их только одному: тому, что доверять никому нельзя, и любые указания, даже полученные от человека, которому они привыкли верить, нуждаются как минимум в проверке.       — Мелкая, — позвала Лека, и Женька послушно посмотрела в ее потемневшие от серьезности глаза. — Ты знаешь, что уголовное преследование за гомосексуализм отменили только в прошлом мае?       Она не знала. Несмотря на то, что они с Лекой были вместе почти год, тема гомосексуальности практически никак не обсуждалась, на ней лежало негласное табу: как будто обе притворились, что все в порядке и обсуждать здесь нечего. И было ясно, что ничего не в порядке, и обсудить как раз нужно очень многое, но Женька отчаянно не хотела, а Лека послушно шла у нее на поводу.       — Это стало возможным только с приходом демократии, — продолжила Лека серьезно. — Я читала статью о том, сколько гомосексуалов посадили в тюрьму за годы существования СССР, и поверь, это устрашающая цифра. Ты говоришь о том, что люди привыкли верить тому, что им говорят с экранов телевизоров, и я согласна — это действительно так. Но ведь смысл именно в том, чтобы отучить их верить всему подряд! Смысл в том, чтобы у каждого появилась своя точка зрения, своя, а не навязанная извне.       Она дернулась, села по-турецки, сверху вниз посмотрела на замершую Женьку.       — Ко мне на работу на той неделе приходила мама. Знаешь, зачем? Хотела узнать, не одумалась ли я, не завела ли себе хорошего парня и не собираюсь ли на этой почве помириться с ней и отцом. Когда я сказала, что нет и ничего не изменилось, она принялась рыдать, а потом сказала, что дочь-гомосексуалистка — это позор для семьи, и я должна выбросить это из головы, обратиться к врачу и пройти курс лечения.       Все это было для Женьки новостью. И кольнула внутри нежданная обида: почему сразу-то не рассказала? Зачем было ждать неделю?       — Не хотела тебя расстраивать, — ответила на незаданный вопрос Лека. — Я же вижу, как ты дергаешься, когда речь заходит о наших отношениях и о будущем. Ты боишься, я понимаю, и приучила себя не задумываться. Это твой выбор, и я уважаю это, потому и не сказала.       На Женькиных глазах выступили слезы. Ей ужасно захотелось притянуть Леку к себе, сказать, как сильно она ее любит, и немедленно согласиться обсуждать что угодно, в какой угодно форме.       Но она не могла. Ступор, родившийся еще до начала их отношений, ступор, не позволяющий произнести вслух ужасное и стыдное слово на букву «л», ступор, из-за которого она ходила раз в месяц на переговорный пункт, звонила тетке в Пятигорск и врала, что живет с парнем, ненавидя себя за это и ощущая предателем… Этот ступор был слишком силен для одной маленькой Женьки, и она не знала, понятия не имела, как с ним справиться.       И Лека поняла, без слов поняла, и выдавила улыбку, и коснулась ладонью щеки, и погладила — ласково, будто говоря: «Все хорошо, мелкая. Тебе не обязательно произносить это вслух»       — Я даже не могу толком на них злиться, — продолжила тихим голосом. — Они родились и выросли в Союзе, они всю жизнь слышали и знали, что гомосексуализм — это плохо и отвратительно, и понятно, что для них это единственная правда, другой они не знают. Но вот в чем дело, мелкая…       Она запнулась, моргнула, и про глотательному движению, прошедшему по ее горлу, стало ясно: волнуется, и куда больше, чем хочет показать.       — Получается, для них правда, в которую они привыкли верить, оказалась важнее, чем их собственная дочь. Они ведь даже не пытаются разобраться, не пытаются услышать другую точку зрения, они просто знают, что правы, и это автоматически означает, что такая как есть я, им не подхожу.       Стукнуло что-то болезненное в груди, и Женька, не выдержав, бросилась на Лекину шею, обняла, стиснула крепко, прижалась щекой к щеке.       — Я тебя люблю, — зашептала горячо, срываясь словами, дрожа всем телом. — Я научусь, обещаю! Научусь говорить об этом и принимать это, обязательно научусь!       — Мелкая…       Она не дала Леке продолжить: на ощупь нашла ее губы, поцеловала с силой, слизывая соленые капли, ладонью крепко держа коротко остриженный и колющийся волосами затылок. Другой рукой лихорадочно дернула футболку, вытаскивая ее из-за пояса пижамных штанов.       Ей не хотелось сейчас секса, совсем нет. Но потребность показать Леке, как она важна, настолько она нужна, оказалась такой сильной, что Женька не знала, как еще ее можно выразить.       Футболка полетела с дивана на пол, а следом за ней — и Женькин халат. Воздух в комнате нагрелся, стал разреженным, чуть сладковатым. Лека попыталась опрокинуть Женьку на спину, но та не дала: вцепилась пальцами в плечи и надавила, заставляя лечь.       — Мелкая, ты что? — выдохнула Лека, осознав, что Женька стаскивает с нее штаны и усаживается сверху, на бедра.       — Молчи, — попросила хрипло. — Пожалуйста, просто молчи.       Несколько секунд она сверху вниз смотрела на лежащую под ней Леку. На раскрасневшееся лицо, длинную тонкую шею, на капли пота, выступившие на груди и животе, на торчащие бедренные косточки и треугольник курчавых волос ниже. Все это было таким родным, таким близким, таким любимым. И невозможно было представить, как можно это не хотеть? Как можно добровольно от этого отказаться?       Кончиком пальца она осторожно провела линию от Лекиного горла к животу и обратно. Завороженно смотрела, как вздрагивают от ее касания мышцы, как наливается и становится чуть больше грудь, как розовато-темнеющий жар распространяется со щек на шею, как размыкаются все еще сверкающие от недавних поцелуев губы, как становятся почти черными синеющие в темноте глаза.       В груди горячо, а в голове почему-то совершенно пусто, и два противоречащих друг другу желания — продолжить и остановиться — сбивают дыхание и покрывают тело новой порцией дрожи.       — Я тебя люблю, — только и удалось прошептать Женьке, прежде чем, зажмурившись, опустить ладонь на Лекину грудь.       Все не стало легче, и волнение только усилилось, но гладить округлую мягкость оказалось настолько приятно, что колени сами собой сжались, стискивая Лекины бедра, и тихий, едва различимый стон вырвался между приоткрытых губ.       Наверное — и даже наверняка! — она многое делала неправильно. Осмелившись наклониться и поцеловать шею, промахнулась и ткнулась носом в беззащитную косточку на горле; взяв между губами торчащий сосок, слишком сильно стиснула и отпрянула, испугавшись Лекиного вскрика; а когда, окончательно покрывшись потом от напряжения, рискнула положить ладонь поверх треугольника волос, застыла, не в силах пошевелиться и не понимая, что и как делать дальше.       Лека мужественно терпела эти неловкие издевательства над своим телом, и Женька была благодарна ей за это: мысленно она клялась, что научится и этому, что разберется со временем, получит опыт, и тогда, однажды, может быть…       — Мы можем остановиться, если хочешь, — прошептала вдруг Лека, и Женька вздрогнула всем телом.       — Нет, — с неизвестно откуда взявшейся решимостью сказала она. — Я хочу попробовать.       Судорожно пытаясь вспомнить все, что делала с ней Лека во время жарких ночей, Женька сползла чуть ниже и, шалея от собственной смелости, взялась за голени и раздвинула Лекины ноги. Села между ними на колени, стесняясь собственной наготы и тяжело втягивая в себя воздух. Погладила ладонями внутреннюю сторону сильных бедер, разгладила пальцами кудри на треугольнике.       — Просто потрогай, — услышала сквозь звон в ушах. — Не думай, правильно или нет, просто потрогай как тебе хочется.       Откровенно говоря, ей не хотелось никак. Слишком страшно было, что она снова сделает что-то неловкое или глупое, слишком пугало незнакомое ощущение влажной кожи под пальцами. Некстати вспомнилось, как Лека целовала ее там, и ее макушка белела между Женькиных ног, и в животе все горело огнем и плавилось, и руки сами собой стискивали простыню в кулаки от интенсивности испытываемого чувства.       Решившись, она все-таки потрогала кончиком пальца чуть ниже белесого треугольника. Вопреки ожиданиям, влажность оказалась приятной, и, осмелев, Женька принялась водить пальцем вверх-вниз, легко скользя между блестящих в темноте складок.       Она пропустила момент, когда Лека начала выгибаться навстречу ее движениям, а когда осознала, ахнула от того, насколько сильное удовольствие разлилось из груди вниз по ее собственному телу.       — Скажи, что мне делать, — попросила хрипло, не прекращая гладить и прикусывая нижнюю губу.       — Только то, что хочешь, — услышала в ответ и рассердилась:       — Черт, хватит обо мне заботиться, Ленка! Скажи, что сделать, чтобы я могла позаботиться о тебе!       Вместо ответа Лека нащупала кисть ее руки, обхватила и нажала, вдавливая Женькины пальцы вглубь пьянящей влажности. Женька охнула, ее качнуло, но от нескольких движений, направляемых Лекиной рукой, поняла, что нужно делать, и задвигалась: внутрь и обратно, внутрь и обратно, и снова, и снова, и еще раз, и еще.       Было похоже, что теперь она все делала правильно, потому что Лека, отпустив ее кисть, изо всех сил вцепилась в простыню, а бедрами двигалась навстречу Женьке. Она казалась сейчас настолько беззащитной, настолько открытой и слабой, что это вызвало новую волну восторга, прокатившуюся вниз по позвоночнику.       Рука быстро устала, но Женьке было плевать: она наслаждалась новыми для себя ощущениями, вслушивалась в хаотичные стоны, вырывающиеся между приоткрытых Лекиных губ, подстраивалась под движения бедер, с каждой секундой становящиеся все быстрее и быстрее.       Глянув вниз, на собственные пальцы, покрытые влагой, то скрывающиеся глубоко внутри, то почти полностью выходящие наружу, не смогла поверить, что это правда делает она, что это ее движения вызывают такую реакцию, что она вообще способна приносить кому-то такое удовольствие!       Это длилось очень долго — Женька совершенно потеряла счет времени и перестала чувствовать собственную руку, — но закончилось ничем: Лека просто схватила ее плечо, повалила рядом с собой, поцеловала покрытые влагой пальцы и задышала еще тяжелее, чем раньше.       — Ты чего? — не поняла Женька.       — Все хорошо, — Лека обняла ее, попыталась накрыть одеялом, но это было слишком глупо и странно, чтобы просто повиноваться.       — Ленка, в чем дело? Я сделала что-то не так?       Она замотала головой, но Женька настаивала:       —  Скажи. Я не отстану, ты же знаешь. В чем дело?       По Лекиному лицу снова разлилась краска, глаза почему-то посветлели почти до голубизны, и она закрыла их, и, решившись, выпалила:       — У меня не бывает оргазма от пальцев. Никогда.       До Женьки дошло не сразу, а когда дошло, она мучительно покраснела и стала одного цвета с Лекой — пунцового, с редкими светлыми крапинками.       Представив себе то, чего не хватало Леке, она поняла, что не сможет. Слишком много открытий за одну ночь, слишком много эмоций, слишком много ощущений. Но Лека и не думала настаивать: укутала их обеих в одеяло, прижала к себе, разгладила спутавшиеся на голове кудрявые пряди.       — Я научусь всему, что нужно, — шепнула Женька сквозь накатывающий приятной тяжестью сон. — Обещаю тебе, я научусь.       — Я знаю, мелкая. Я знаю.