Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      — Здравствуйте, Полина Александровна! — улыбнулась Женька, пытаясь проскользнуть мимо вахтерши.       — А ну, стоять! — не получилось.       — Ну, Полина Александровна!       — Евгения, насколько я знаю, ты здесь больше не прописана, а значит без пропуска не пущу.       — Ну Полина Александровна, я только на минутку! Я за… Э… Ксюхой, — умоляюще захлопала ресницами.       — Да что ты говоришь? Евгения, весь студгородок судачит о твоих отношениях с этой… Я не совсем понимаю этих новомодных веяний, и это целиком и полностью твое дело, с кем отношения заводить. Но в общежитие ни тебя, ни ее без пропуска не пущу.       — Но почему, Полина Але…       — По кочану, — жестко закончила вахтерша и демонстративно отвернулась.       Женька вышла на улицу. Ей было одновременно обидно и смешно вспоминать поджатые губы и грубоватые слова.       — Привет, Жень! — на крыльце общежития обнаружилась группа студентов и среди них Паша, старый знакомый, эльф с прошлогодней игры.       — Привет, — было ясно, что день не задался с самого утра.       — Слушай, — Паша отвел ее в сторону и смущенно уставился в плечо. — Ты прости меня за то, что я тогда… Я вел себя как придурок, и теперь хорошо это понимаю. Просто Виталик тогда про тебя много всякого рассказывал, это мы потом поняли, что он ерунду болтал. А тогда… Прости, в общем.       Виталик рассказывал про нее гадости. Странно, но Женьке даже больно не стало. Зато возникла идея.       — Слушай, Паш, — улыбнулась она. — А ты не мог бы мне помочь?       Вдвоем они обогнули общежитие и остановились под окном четырнадцатой комнаты.       — Подсадить? — спросил догадливый Паша.       — Ага. Представляешь, все годы учебы Лека через это окно лазила, а на последнем году мне вот приходится. Ну давай.       Паша сложил руки ковшиком и рывком подсадил Женьку наверх. Ее голова оказалась как раз на уровне окна четырнадцатой комнаты. И то, что она увидела внутри, ей совсем не понравилось.       — Да ты с ума сошла! — воскликнула она, спрыгивая с Пашиных рук, и, не помня себя, понеслась обратно к крыльцу. Испуганный Паша побежал следом.       — Женька! Ковалева! А ну стоять! — закричала вахтерша, но Женьку было не остановить. Как вихрь она пронеслась по первому этажу и с грохотом влетела в четырнадцатую комнату.       — Ленка! Ты что делаешь, сумасшедшая? — выдохнула, с ужасом глядя на голый Лекин живот. Живот, мышцы которого так трогательно подрагивали, живот, посреди пупка которого гордо блестела камушком сережка.       — Жень, ты чего? — засмеялась Лека, одергивая майку. — Ты же знаешь, я давно мечтала.       — Вот дурочка… Теперь болеть будет, — Женька устало поздоровалась с незнакомым парнем, собирающим инструменты и снова задрала Лекину майку. — Ну зачем, а?       — Тебе не нравится? — Лека демонстративно надула губы и кивнула стоящему в дверном проеме Пашке.       — Мне не нравятся потенциальные последствия вроде отека или заражения. Ленка-Ленка, ну когда ты наконец повзрослеешь, а?       — Брось, мелкая. Иглы стерилизованные, так что никакого заражения не будет. И потом, красиво же, правда?       Она притянула Женьку к себе и крепко, с удовольствием, поцеловала. А потом развернула спиной и, обняв, глянула на продолжающего мяться в проходе Пашу.       — Что, ушастый? Мириться пришел?       Паша во все глаза смотрел на сцепленные на Женькином животе Лекины пальцы.       — Да, я… Я перед Женей уже извинился, но если надо, еще могу…       — Еще порция извинений? — перебила Лека. — Заманчиво, но лучше забудь — дело прошлое, и мы не обижаемся. Кстати, мелкая, как ты думаешь, пригласим ушастого на новоселье?       — Конечно, — улыбнулась Женька. — Паш, в следующее воскресенье мы тебя ждем, адрес Шурик знает.       В пятницу вечером они с Лекой были дома вдвоем. Кристина с Толиком прихватили Ксюху и убежали на дискотеку, а Женьке вдруг захотелось посидеть вдвоем в тишине за хорошей книжкой.       Было тепло и славно полулежать вдвоем на диване, вдыхать свежий весенний воздух, проникающий сквозь открытые настежь створки окна, слушать рассказы Джека Лондона, зачитываемые вслух Лекой, и украдкой разглядывать ее точеный профиль, острые скулы, не менее острый нос и очки на этом носу.       — Лен, погоди! — Женька прервала Леку на одной из самых динамичных сцен книги. — Помнишь, ты говорила, что если есть возможность избежать драки, то нужно это сделать?       — Конечно, — Лека вложила в книгу закладку и поплотнее натянула на бедра тонкий плед. — Просто так кулаками машут только дураки и самоуверенные идиоты.       — А если, например, на твоих глазах кого-то из близких людей обижают, тоже лучше без драки дело решить?       — Если есть такая возможность, то да, конечно, — Лека задумалась на секунду. — Ты же понимаешь: то, что делает другой человек — это на его совести. Но все, что делаешь ты — останется на твоей.       Женька улыбнулась ее серьезности.       — Какой мерой меряете, такой и вам будет отмеряно, да?       — Вроде того. Мелкая, а почему вдруг тебя взволновал этот вопрос? Ты собираешься кого-то побить?       Нет, Женька не собиралась. Но сегодня утром она снова встретила эльфа Пашу, и тот рассказал ей о Лекиной драке с Виталиком: «Влетела как чокнутая, набросилась на него и давай дубасить. Он даже сказать ничего не успел!», и как-то не сочеталось такое описание со вдумчивыми и мудрыми словами о том, что если есть возможность избежать драки, то надо это сделать.       Получалось, что Лека врет? На самом деле считает иначе? Или для разных ситуаций у нее припасена разная правда?       Додумать мысль до конца она не успела: из коридора послышались трели телефонного звонка, и Лека пошла брать трубку. Через приоткрытую дверь было хорошо слышно, как менялся в процессе разговора ее голос: от ленивого и безмятежного до холодного и злого.       — Слушаю. Погоди, не реви… Да не реви ты, говори толком! Где? Из наших кто там был? Твою ж мать… Стой там, я скоро приду.       Встревоженная Женька подскочила навстречу ворвавшейся в комнату Леке, а та рывком содрала с тела домашнюю футболку и принялась быстро одеваться.       — Какие-то козлы Кристину побили, — сквозь зубы объяснила она. — Надо бежать.       — Я с тобой!       Через пятнадцать минут, разгоряченные быстрым бегом, они уже были у студенческого клуба. У Женьки сжалось сердце, когда она увидела сидящую на скамейке Кристину и двух врачей, склонившихся над ней. На щеке ее алела огромная ссадина, а левая часть макушки покраснела от запекшейся крови.       Лека первой шагнула к Кристине и придирчивым взглядом осмотрела ее раны.       — Как ты? — спросила отрывисто, не обращая внимания на присевшую рядом Женьку.       — Уже лучше, — Кристина не плакала, только морщилась. Врачи обрабатывали ей голову каким-то раствором. — Жень, дай мне руку, а то очень больно.       Никаких «Ковалева», никаких шуточек, никакого ехидства, — было очевидно, что боль и впрямь сильная, поэтому Женька просто схватила Кристину за руку и принялась гладить, холодея от ужаса и мечтая хотя бы часть боли каким-нибудь образом забрать себе.       — Что тут случилось? — Лека обращалась к бледному до серости Толику. На его лице расцвел целый калейдоскоп разных цветов — от желтого до ало-красного. Он вытирал с губы кровь и баюкал неестественно выгнутую руку.       — Сама не видишь? — буркнул, морщась от боли. — Местные против неместных, все как обычно.       — А Кристина?       — А у Кристины головы нет на плечах! Полезла разнимать, вот и попала под горячую руку. Козел какой-то ее об ступеньки… головой.       Лекины глаза загорелись. Расширились зрачки, превращая некогда синие глазищи в черный сгусток энергии.       — Какой козел? — прошипела сквозь зубы.       — Да вон он стоит, белобрысый, за уши держится. Я ему того… По уху зарядил.       Женька испуганно вскрикнула, но Лека, не обращая на нее внимания, рванулась к группе парней, стоящих в стороне. За широкими спинами возникло какое-то движение, а сразу после белобрысый парень полетел лицом на асфальт в метре от Кристининых ног. Лека нагнулась, поднимая его за шиворот и швырнула еще ближе к скамейке.       — Ленка, сзади!       Обернулась, сверкнув глазами и увидела молодого парнишку, готовящегося ударить.       — Уйди, — прошипела. — Покалечу же…       Парень испуганно отступил, а Лека за волосы приподняла стонущего белобрысого, держащегося за окровавленное лицо, и заглянула ему в глаза.       — Прощения проси у девушки, урод.       Он тихо выругался сквозь зубы, и тут же закричал от удара носком ботинка в ямку под ключицей.       — Извини, извини! — завопил, подвывая и держась то за лицо, то за грудь. Его нижняя губа, поцарапанная об асфальт, хлюпала и наливалась кровью. — Прости меня! Я не хотел! В запале все!       Кристина испуганно таращилась то на Леку, то на белобрысого парня. Но в глубине ее зрачков Женька вдруг разглядела удовлетворение и даже радость.       Лекин гнев прошел. Она вытерла руки о штаны и огляделась.       И все разом заговорили, как будто кто-то сказал «отомри». Зашевелились студенты, один из врачей подхватил под руки белобрысого, другой посмотрел на Леку, открыл было рот, но так ничего и не сказал. ***       — Лека — защитница слабых и обездоленных! Гроза местного мужского населения, а? Интересно, а если бы меня толпой побили, ты бы каждого за это мордой об асфальт?       Кристина полусидела на кровати, откинувшись спиной на подушки. На ее умытом лице и причесанной голове красовались огромные куски пластыря.       Позади был этот длинный и суматошный вечер. Позади была и травматология, где Кристине сделали рентген и наложили швы, и отделение милиции, где Лека наряду со многими студентами давала показания и подписывала протокол. Закончились объяснения с охранниками студгородка и многочисленными любопытствующими.       Дома они оказались уже заполночь. Уложили Кристину в кровать, приготовили чай, Женька и Лека устроились на краю Кристининой кровати, Ксюха примостилась где-то в углу.       — Кристь, ты чего их разнимать-то полезла? — задала наконец Женька мучивший ее весь вечер вопрос. — Ну дрались и дрались, не первый раз и не последний.       — Среди них был мой приятель, мы встречались с ним несколько месяцев еще до Толика. Я думала, он меня послушает и остановит это все, а он, кажется, меня даже не узнал. А потом все так закрутилось, что уже не разобрать было, то ли я разнимаю, то ли меня разнимают, то ли еще что…       Женька усмехнулась, Ксюха из угла хмыкнула недоверчиво.       — Видели бы вы, как Толик их разбрасывал! — оживленно продолжила Кристина. — Как озверел, честное слово. И швыряет, и швыряет… А потом гляжу — уже его самого швырнули, и меня следом.       Нельзя было смеяться. Не тот был случай, не тот момент, но они ничего не смогли с собой поделать, и хохот четырех молодых голосов наполнил квартиру.       — Вот ты даже раненой нормально побыть не можешь, — посетовала Лека, вытирая слезы смеха. — Тебе бы лежать с томным видом, жаловаться на головную боль, а ты все шутки шутишь.       — Ой, с томным видом — это не ко мне, — запротестовала Кристина. — Ты мне лучше вот что скажи, Елена, ты-то какого черта полезла мою честь отстаивать? Тебя-то вроде не швырял никто, или я в пылу битвы не заметила?       Лека посерьезнела и покачала головой.       — Я им позвонила из автомата, когда драка уже кончилась, — подала голос Ксюха. — Сначала скорую вызвала, а потом решила, что надо и домой позвонить, а то мало ли.       — И правда, — согласилась Кристина. — Мало ли, вдруг бы начался второй акт битвы, а мы уже не в форме. Нужны были свежие силы!       Снова посмеялись, а после Лека твердым голосом велела всем ложиться спать.       — День был длинным, а нашей пострадавшей врач вообще велел лежать в полумраке и глаза не напрягать. Так что давайте, дамы, продолжим обсуждение случившегося утром.       Укладывались долго. Женька все никак не хотела выходить из ванной — то чистила зубы, то вдруг решила вымыть волосы, которые потом, конечно же, понадобилось высушить. У нее из головы никак не шли вечерние Лекины слова. Как удивительно не сочетался этот мягкий правильный разговор с почерневшими глазами и разбитым в кровь лицом молодого человека.       Конечно, умом Женька понимала, что, наверное, все было правильно, и парень этот получил по заслугам, но что-то в сердце кололо противно и царапало несоответствием.       — Мелкая! Ты там утонула? — Лека уже третий раз постучала в дверь ванной и Женька обреченно завязала на животе пояс халата.       Когда она вошла к комнату, Лека уже была в постели — в своей обычной голубой пижаме, белых носках и очках на кончике носа. Эти очки и вечерняя книжка обычно заставляли сердце сжиматься от радости и умиления. Но сегодня все было иначе.       Женька сбросила халат и влезла под одеяло, прижавшись к горячему Лекиному боку. В ответ Лека убрала книгу и сняла очки.       — Давай, спрашивай… — вздохнула. — Или, если хочешь, я сама отвечу, без всяких вопросов.       Она развернулась и заглянула в Женькины глаза.       — Я не отказываюсь ни от единого слова из тех, которые говорила тебе сегодня вечером. Да, мои поступки пошли несколько вразрез с этими словами, но когда я увидела кровь на Кристином лице… — Лека запнулась, сделала несколько быстрых вдохов, пытаясь успокоиться. — Я была в бешенстве, мелкая, и позволила своему телу действовать по воле инстинктов, а не разума. Знаю, что это неправильно и глупо, что я не должна была бить этого мальчика, что нужно было ему все объяснить или и вовсе не трогать. Но я хотела ударить, и я ударила, и теперь мне за это расплачиваться муками совести, ощущением стыда и вины, а еще — сознанием того, что я тебя разочаровала.       Женька молча слушала. И когда Лека закончила, обняла ее за шею и поцеловала — крепко, с силой, удивившей даже ее саму.       — Ты не разочаровала, — шепнула на ухо. — И я вообще-то хотела спросить не об этом, а о вашей с Кристинкой ссоре.       Лека фыркнула и отодвинулась, а Женька спрятала насмешливую улыбку. Ей было радостно оттого, что несмотря на натянутые отношения, Лека все же полезла защищать Кристину, но хотелось услышать причину.       И она услышала:       — Знаешь, мелкая, я думаю так: можно ссориться, можно злиться, можно не разговаривать или обижаться. Но если нужна помощь — я приду и сделаю все, что нужно. Потому что иначе какой вообще смысл в дружбе, верно?       Веселье как ветром сдуло. Женька через силу кивнула и потянула на себя одеяло, надеясь, что на этом разговор закончится. Но он не закончился. Лека уселась по-турецки, зачем-то подтянула на коленях брючины пижамных штанов и спросила:       — Что?       Врать смысла не было, да и не любила Женька врать, поэтому ответила как есть:       — Я просто вспомнила ту историю в Ксюхой и Виталиком. Ну, когда он встречался и с ней, и со мной, помнишь?       Лека молча кивнула.       — Тогда я считала, что правда была на моей стороне, а теперь уже не уверена. Понимаешь, я же не знала, что он встречается и с ней тоже! Но если забыть о том, что я этого не знала, получается, что я и впрямь увела у нее парня. А потом увела тебя.       Женька выговорила это и почувствовала, как оживился внутри стеклянный человечек, пустился с места в пляс, раздирая внутренности на ошметки.       — Мелкая, — тихо позвала Лека. — А ведь это еще не все, правда?       Да, это было не все, но остальное Женька не хотела рассказывать, не хотела вытаскивать наружу. Остальное было делом ее и стеклянного человечка, только он мог слышать ее мысли, только он мог осуждать ее, — никакого другого осуждения она бы не выдержала.       — Помнишь, мы говорили о том, что друзья ничего друг от друга не скрывают? — спросила Лека, так и не дождавшись ответа. — Если не делиться тяжелым с друзьями, тогда зачем они вообще нужны?       Женька замотала головой. Стеклянный человечек радостно подпрыгнул куда-то под горло.       — Мелкая, ты что? Не веришь мне? Просто скажи, в чем дело, и тебе станет легче, обещаю! Поделись, не надо хранить это в себе.       Дышать стало почти невозможно, и Женька перестала дышать. Она чувствовала, как бьется внутри что-то горячее и мерзкое, ощущала капли пота, выступившие на позвоночнике, и ничего не могла с этим поделать.       Сказать Леке значило бы вытащить из себя самое плохое, самое злое и отвратительное. Она знала, что не сможет, а если и получится, то Лека больше никогда не будет смотреть на нее как раньше — в ее взгляде навсегда появится настороженность, а то и презрение.       В дверь постучали. Лека крикнула «Не сейчас», но Кристина все равно приоткрыла, и заглянула, и зачем-то поцарапалась ногтями о косяк:       — Чай будете?       — Попозже. Крис, не сейчас, ладно?       Дверь снова закрылась и Лека посмотрела на сжавшуюся в комок, дрожащую то ли от озноба, то ли от страха Женьку.       — Ты знала, что он встречался с Ксюхой, верно?       Что? Нет! Женька вскинулась, спихнула с себя одеяло, отбросила со лба мешающие волосы.       — С ума сошла? — почти выкрикнула. — Я понятия не имела!       Лека внимательно смотрела на нее.       — Тогда что?       — Ничего! — сердце заколотилось как сумасшедшее. — Как ты могла подумать, что я знала? Как ты могла вообще такое обо мне предположить?       По Лекиному лицу невозможно было ничего прочитать — настолько невозмутимым и спокойным оно оставалось. Синие глазищи оставались синими, не меняли цвет, и щеки бледнели в полумраке, и губы были такими же как обычно — узкими и твердыми.       — Я не знала, — отчаянно повторила Женька. — Откуда мне было знать?       Ее выкрик ударился о Лекино молчание и как будто рассыпался со звоном на сотни осколков. И каким-то звериным чутьем она поняла: если сейчас не скажет — это будет конец. Лека не будет больше настаивать, не станет спрашивать, но не простит. Никогда не простит, и какое-то время еще будет по инерции продолжать отношения, но однажды больше не сможет, и тогда все закончится — совсем все.       Сказать и увидеть осуждение в любимых глазах или не говорить и потерять самое важное, самое ценное, самое дорогое?       — В тот день я узнала сразу две новости. Одну — о том, что он встречался с нами обеими, а вторую — о тебе, — зажмурившись, выпалила Женька. — И вторая была больнее, обиднее, ударила сильнее. Когда я ушла из твоего дома, я знала, чувствовала, что иду выбирать. Между…       — Между мной и Виталиком.       — Да. После того, что он сделал, я могла быть с ним только на его условиях, понимаешь? Если бы я не пошла к нему, он больше никогда бы не пришел, не стал бы извиняться, и ничего бы не было дальше. Это…       — Подожди, — попросила Лека, и Женька послушно замолчала. Она боялась открыть глаза, боялась посмотреть, боялась увидеть осуждение. — Получается, если бы ты в тот день не узнала о том, что я лесбиянка, то не вернулась бы к Виталику?       Женька замотала головой, морщась от услышанного ненавистного слова.       — С тобой я смогла бы это пережить, Ленка, — с отчаянием выдохнула она. — Зная, что ты рядом, я бы ни за что не пошла к нему в тот вечер, и мы не помирилась бы, и ничего бы не было!       — Но ты выбрала его.       — Да.       Она вспомнила, как шла по улице Чехова — вся в слезах, почти не видя, куда идет, поминутно спотыкаясь обо что-то. Было так больно, что казалось, будто она вся состоит из боли, что кроме этой боли не осталось вообще ничего — ни света, ни радости, ни самой Женьки.       «Видишь, как все вышло? — нашептывал мерзким скрипом стеклянный человечек. — Ему одной тебя мало, а ей ты не нужна вовсе. Если бы она правда была твоим другом, то сказала бы правду сразу, давно!»       От его скрипа веяло могильным одиночеством и холодом, и было ясно, что если ничего не сделать, то так будет и дальше — холодно, пусто, отвратительно-больно.       «Давай-давай, вернись к ней обратно, — хохотал человечек. — Скажи, что тебе все равно, скажи, что прощаешь! Она даже не извинилась, не попросила прощения, а ты принесешь ей его на блюдечке, — бери, дорогая, владей, не жалко!»       — Девушка, у вас все в порядке?       Женька отшатнулась от громыхнувшего совсем рядом голоса и побежала бегом, окончательно перестав замечать что-либо вокруг. Напуганная, она бежала и от вопросов, и от голоса, сверлившего голову изнутри.       «Он тоже не станет извиняться, и ты отлично это знаешь! Давай, зайди к нему в комнату, отдай свое прощение ему, а не ей, и он будет знать, что с тобой можно делать что угодно, предавать, смешивать с грязью, — ты все равно приползешь и будешь просить остаться»       — Мелкая!       От неожиданности Женька открыла глаза. Лека смотрела на нее с тревогой, синие глазищи потемнели, а ладони — о, боже, неужели правда? — лежали поверх Женькиных.       — Ты что… не сердишься?       Лека моргнула, усмехнулась — не насмешливо, а с горечью, с жалостью даже.       — Нет, мелкая, я не сержусь. На что здесь сердиться?       — На то, что вы оба тогда сделали мне больно, но пошла я в итоге к нему, вот на что! А еще на то, что я бросила тебя, оставила одну и сделала вид, будто тебя никогда не существовало. Я идиотка, Ленка, эгоистичная дура, которая думала только о себе. Если бы ты не нашла меня тогда на пляже, если бы ты не настояла на разговоре, если бы…       Она захлебнулась в крепких Лекиных объятиях, продолжение фразы утонуло в уверенном кольце рук и ласковых поцелуях в макушку.       — Мелочь, не забивай себе голову этими «если бы», — Лекин голос звучал приглушенно, слова едва можно было различить. — И подумай вот о чем: мы почти всегда знаем, как поступить правильно, и ты, и я, и все люди на свете. Но знать и найти в себе силы сделать — это не одно и то же, правда? Я знала сегодня, что не должна бить пацана, который обидел Кристинку, но все же сделала это. Мы растем и учимся, совершая ошибки, набираемся сил для того, чтобы в следующий раз все-таки сделать все как надо. И прекрати себя винить — ты выбрала то, что выбрала, и в тот момент это было для тебя лучшим решением. Сейчас ты наверное поступила бы иначе, но ты сейчас другая, так? Ты отличаешься от той Женьки на целых два года, в которые уместилось очень много событий, опыта и мыслей. Та Женька сделала хороший выбор, мелкая, потому что в тот момент он правда был правильным. Понимаешь?       Нет, едва ли она понимала. Нахлынувших разом чувств оказалось так много, что думать больше не было никаких сил, их хватало лишь на то, чтобы вжаться в Леку всем телом и скулить куда-то в ее шею, пытаясь уравновесить внутри и гордость, и нежность, и безмерную любовь, а еще — счастье, счастье от того, что она такая, счастье от того, что она рядом.       На следующее утро Женька проснулась первой — поворочалась немного, потянулась всем телом, повернулась набок. Лека мирно сопела рядом, и в приливе острой нежности Женькины пальцы сами собой потянулись к ее лицу и принялись водить туда-сюда, нащупывая каждую ямочку, каждый изгиб кожи.       — Ты настоящая… — прошептала чуть слышно. — Настоящая и правильная, и ты не представляешь, как я рада, что ты такая.       — М-м-м, — промычала Лека сквозь сон и неловко протянув руку, обняла Женьку. — Мелкая… Давай еще поспим, а?       — Чудовище, — улыбнулась. — Мое любимое чудовище.       Долго и сладко продолжалось это утро, наполненное негой и свежестью. Долго и ласково Женька гладила пальцами Лекино лицо. Пока, наконец, лицо не приобрело осмысленное выражение и не скривились ворчливо губы:       — Мелкая… Выходной же. Ты че не спишь?       Это «че», сказанное спросонья, окончательно развеселило Женьку, и она принялась щекотать Леку, попутно пытаясь потрогать ее живот под курткой пижамы. Потрогать не получалось — Лека сопротивлялась, хохотала и уворачивалась от цепких пальцев.       — Ленка! Прекрати дергаться, я твой пупок хочу…       Ее слова потонули в глубоком поцелуе.       — Ты хочешь мой пупок? — хрипло прошептала Лека, забираясь ладонями под ночную рубашку. —  А я думала, что в этой жизни ты хочешь только меня в целом.       — Глупая, посмотреть… Хочу… Ох… Ленка… Ленка…       И их голоса утонули в звуках раннего любовного утра.       Встали поздно. Сначала долго занимались любовью, потом искали разбросанную по всей комнате одежду, затем долго завтракали и по очереди плескались в душе. Потом сбегали на рынок за цветами для Кристинки.       А потом пришла Юля.       — Привет, Жень! — на пороге стояла она, та самая, Светлова. — А я к Кристинке, услышала, что случилось, и сразу прибежала.       — Привет, Юлька, — радостно улыбнулась. — Заходи, Кристя там с Ксюхой о чем-то спорят уже битый час. Может, хоть ради тебя перестанут.       Юля быстро разувалась, а Женька смотрела на нее сверху вниз и улыбалась. Надо же, как повзрослела она за последний год — прибавилось солидности, и прическа совсем взрослая, женская, и туфли классические, и даже брючный костюм, заменивший вечные легкие сарафаны.       — Идем? — пригласила Женька и, опомнившись, по студенческой привычке закричала громко: — Ленка, иди сюда! У нас гости!       — Что это еще за… гости? — Лека запнулась на секунду, выходя из кухни и быстро сняла очки с носа. — Здравствуй.       — Привет! — Юля набросилась на нее с объятиями. — Куда ты пропала совсем, бессовестная? Я тебя в общаге искала и у родителей… Что случилось?       — Я потом тебе расскажу. А ты каким судьбами здесь?       — Сама как думаешь? Весь студгородок гудит от вчерашнего события, обсуждают, кто с кем дрался, кого совсем убили, а кого только поранили. Я слышала даже версию, что в итоге Кристинка всех победила, представляете?       Втроем они ввалились в комнату и засмеялись, глядя на красное, возмущенное лицо Кристины. Она что-то выговаривала Ксюхе, стоя на коленях на кровати и подняв вверх руку. С приходом гостей спор и впрямь прекратился: Ксюха переместилась на свою кровать, остальные расселись вокруг, и понесся привычный студенческий треп — о вчерашней драке, о стипендии, о грядущей защите дипломов.       Потом все вместе обедали, потом пили чай и снова болтали. Поздно вечером Лека, накинув куртку, пошла провожать Юлю. А вернувшись, быстро скользнула в кровать и уснула, отвернувшись лицом к стенке.       Следующий день целиком был наполнен приятными хлопотами. Лека проснулась радостная и какая-то просветленная, но о вчерашнем вечере говорить отказывалась. Съездила с Женькой и Ксюхой на рынок за продуктами, приволокла откуда-то новый набор бокалов, без напоминаний подмела пол в квартире, а потом, пока Женька готовила праздничный стол, то и дело пыталась засунуть любопытный нос в каждую тарелку.       К вечеру квартира до отказа наполнилась друзьями. Кристина будто королева восседала в кресле, замотанная в одеяло и против обыкновения странно молчаливая.       И будто заразившись ее настроением, все остальные тоже никак не хотели веселиться. Ксюха пила один бокал вина за другим, Лека следовала ее примеру, Шурик пытался произносить тосты и рассказывать анекдоты, но быстро стух, не получая никакой реакции кроме вежливых смешков.       Только около полуночи, когда количество выпитого алкоголя превысило допустимые нормы, народ словно проснулся. И полетели радостные речи в честь новоселов, и танцы начались, и игра в «бутылочку». И во всей этой суете никто не заметил, как Женька тихонько пробралась в другую комнату и упав на кровать, долго лежала, глотая соленые капли слез и пытаясь заснуть.       А наутро, проснувшись, обнаружила рядом с собой только плюшевого кота. И никого больше.