Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Конечно, сначала она решила, что это ошибка. Предположить, что Лека могла вот так — молча, не сказав ни слова — уйти, было бы слишком глупо, слишком странно.       Нет, она не беспокоилась — была уверена, что все в порядке, что Леке просто нужно побыть одной, что это такой период, что она обязательно позвонит или придет.       Не пришла. Ни через неделю, ни через две. А через еще одну прислала Пашу-эльфа, чтобы тот забрал ее вещи. И только тогда, складывая в клетчатую клеенчатую сумку Лекины футболки и джинсы, Женька окончательно поняла: она действительно ушла, и уже не вернется.       Тем же вечером они с Кристиной и Ксюхой напились — впервые в жизни. Пили долго, молча опрокидывая в себя одну стопку за другой. Женька все ждала, когда, ну когда же алкоголь начнет действовать и хоть немного приглушит мерзко-ядовитую, яростную, сильную боль в груди? А он все не действовал и не действовал, и вот уже кончилась вторая бутылка, и Кристина, покачиваясь, притащила из комнаты вино в нарядной упаковке — подарок сокурсников, и Ксюха, красная как помидор, помутнела взглядом и все чаще пристраивала голову к стене, а боль все не приглушалась.       Даже стеклянный человечек не знал, что сказать. Съежился где-то под сердцем, сжался в комок и боялся лишний раз двинуться. Наверное, даже он немного жалел Женьку.       Уже под утро, когда Кристина и Ксюха кое-как добрались до своей комнаты и Женька осталась одна, через нарядные кухонные шторы начал пробираться солнечный свет. И было так странно смотреть на расползающиеся по стенам лучи и пятна: ведь когда мир рушится, не должно быть солнца, ведь правда? Ни солнца, ни слов, ни света, ни затейливой игры гитары на кассете, забытой в магнитофоне, — ничего из этого.       Но оно было, все было, все вокруг продолжало жить так, словно ничего не случилось, словно Лека всего лишь уезжала ненадолго, и скоро вернется, и притащит нарванных в парке цветов, и будет сверкать глазами, и целовать Женькины щеки, и насмешливо кривить губы, и сдувать со лба непослушную челку, и надевать очки для чтения, и…       Хлопнула в коридоре дверь, и Женька вздрогнула всем телом: на мгновение ее с головы до ног пронзило таким острым, таким трепетным, таким сильным чувством надежды, что закружилась голова и стали ватными ноги. Она вся сжалась, она прикусила губу и прикрыла глаза, молясь про себя всем имеющимся на свете богам: «Пожалуйста, пусть это будет она».       — Женька!       Шурик налетел на нее, набросился, захватил в медвежьи объятия. И долго-долго она рыдала, утыкаясь носом в его большое и мягкое плечо, а он прижимал ее к себе и молча укачивал, будто младенца.       Когда слезы закончились и вместо них наружу стали выходить только сухие и болючие всхлипы, Шурик заставил Женьку умыть лицо, приготовил чай, бухнул в кружку четыре ложки сахара и пока она, подчиняясь сердитому «Пей давай, а то заставлю!» через силу глотала переслащенный кипяток, он прибрал на кухне: выбросил пустые бутылки, сложил в раковину посуду, вытер полотенцем клеенку стола. И сел рядом, опустив на Женькины плечи тяжеленную руку.       — Она хоть что-нибудь тебе объяснила? — спросил мрачно.       Женька всхлипнула и покачала головой. Она не могла говорить: слова не шли, да и откуда бы им было взяться, когда все внутри заполнила собой боль?       — Пей давай, не филонь, — напомнил Шурик. — Со мной она тоже говорить не стала, сказала только, чтобы я не лез не в свое дело.       Конечно, Женька понимала, что Лека по-прежнему живет, говорит, видится с людьми и даже общается с ними. Но почему-то информация о том, что Шурик видел ее, что пытался с ней говорить, удивила и взволновала одновременно.       — Мы случайно вчера столкнулись, — объяснил он. — Я с работы возвращался, а она шла от порта по набережной.       — Одна? — хрипло выдохнула Женька.       — Одна. Я подошел и спросил, какого черта она творит, но в ответ получил только «отстань, это не твое дело».       В коридоре послышались шаги, следом за этим в ванной зашумела вода. «Кто-то проснулся, — отстраненно подумала Женька. — И сейчас придет сюда»       — Жень, вы, может, поссорились перед этим? — спросил Шурик осторожно. — На новоселье обе как-то странно себя вели, так я подумал, возможно…       Она замотала головой. Нет, они не ссорились, почти никогда не ссорились, и перед новосельем тоже — нет. Все было как обычно, верно? Только вот за ночь до ухода Леки Женька рассказала ей свою тайну, рассказала то, чего стыдилась, то, что отравляло ей жизнь. Но ведь уже после Лека была нормальной, обычной! Они вместе готовились к новоселью, вместе закупали продукты, пили чай с…       — Жень, ты что? Женька! Побледнела вся, на мертвую похожа. А ну, посмотри на меня, дай лоб потрогаю — может, у тебя температура?       Она послушно терпела Шурикову заботу: дала пощупать лоб, допила чай, съела подсунутый бутерброд. Кивнула зашедшей на кухню, держащейся за голову Ксюхе.       — Дайте кофе, — хрипло выговорила та, падая на табуретку и не обращая внимания на распахнувшийся на груди махровый халат. Ее волосы были мокрыми после душа, а глаза походили больше на узенькие щелки. — Боже, как плохо-то.       Шурик моргнул и принялся шарить по полкам в поисках кофе, а Женька выхватила из выложенной Ксюхой пачки сигарету и закурила, тоскливо глядя в окно.       Она все знала, все понимала, но не хотела, не могла об этом думать. Подумать так означало бы признать, что все было враньем, от первого до последнего слова, что Лека вовсе не такая, какой казалась, что вся их любовь, все их отношения были всего лишь глупостью, развлечением, и ничем больше.       Лека, которую она знала, не могла так поступить. Она не могла молча уйти только лишь из-за встречи с…       — С каких пор ты курить начала? — спросил Шурик, бухнув на стол две большие, исходящие паром кружки. Ксюха ухватила одну и принялась пить, обжигаясь. — А ну, дай сюда, и больше не смей в рот эту гадость тащить.       Еще неделю назад Женька послушалась бы, и отдала бы сигарету, и улыбнулась бы виновато. А теперь — нет, теперь она покачала головой и продолжила курить, не обращая внимания ни на сидящую рядом с кружкой в руках Ксюху, ни на самого Шурика.       Вспомнила расставание с Виталиком: такое же глупое и странное. Его обещание «Я буду писать тебе, звонить, а потом заберу к себе», обещание, которое он не собирался выполнять, и несколько мятых купюр, суетливо вытащенных из всех карманов и стыдливо сунутых в ее влажные ладони.       А ведь от него она тоже такого не ожидала. Была уверена, что он хороший, добрый, порядочный, любит ее… Получается, любой человек, каким бы прекрасным он ни казался, может поступить подло? Получается, Лека тоже… могла?       «Она не просто могла, она уже делала это раньше, — захихикал стеклянный человечек. Его ручки-палочки почему-то сегодня были не в груди, а внизу живота, и не втыкались в плоть, а выкручивали ее, словно белье после стирки. — Вспомни, как она бросила Ксюху»       Женька вздрогнула, сигарета дотлела до самого фильтра, обожгла пальцы, и она затушила окурок прямо в кружке с остатками чая.       — Ксюш, — повернулась, заглянула в глаза-щелочки. — Когда вы с Лекой расстались, она объяснила тебе, почему уходит?       Ксюхино лицо все покрылось красными пятнами, будто сквозь бледную кожу стали проступать линялые после стирки кусочки. И только теперь, впервые за все это время, Женька вдруг поняла: а ведь ей тоже было тогда больно. Пусть она не показывала этого, пусть пряталась ото всех и не искала поддержки и сочувствия, но ведь было же, было!       — Когда мы с Лекой «расстались», — Ксюха сделала акцент на последнем слове, — или, вернее, когда она меня бросила, никаких объяснений не было. Впрочем, она сказала что-то вроде «погуляли и хватит», но едва ли это можно назвать объяснениями, верно?       Женька с ужасом смотрела, а Ксюха, распаляясь с каждой секундой, говорила все громче и громче:       — Она влюбилась в Светлову, Жень, и ушла ее покорять, понятно? Я думала, ты знаешь, что и сейчас происходит ровно то же самое. На новоселье, когда ты ушла спать, они сидели вдвоем, чуть не обнявшись, и почти до утра трепались о чем-то.       Шурик делал ей знаки, хмурил брови, но Ксюха не видела, или не хотела их видеть. Ее волосы растрепались, а глаза (Зеленые! Надо же, раньше Женька и этого не замечала) горели праведным гневом.       — И не смей по ней страдать, поняла? Она этого не заслуживает!       Ксюха вдруг моргнула, будто очнувшись, резким движением запахнула окончательно расползшийся на груди халат, и встала на ноги.       — Прости, — в ее голосе не было слышно ни грамма раскаяния. — Это не мое дело, и я не должна была лезть. Не сдержалась.       Все последующие дни они постоянно старались быть рядом: и заботливая Кристина, и терзаемая чувством вины Ксюха, и неловкий Шурик, и Толик, который никогда не знал, что сказать, и потому усаживался рядом и смотрел слоновьими глазами. Женька видела их старания, но даже на благодарность у нее не оставалось сил: все они уходили на надежду и ожидание.       Женька ждала. Ждала, что все пройдет, ждала, что Лека одумается и вернется, ждала, что с приходом лета боль в сердце станет хоть чуточку меньше, ждала, что однажды зазвонит телефон и знакомый голос весело скажет: «Мелкая, идем гулять?»       Но так и не дождалась. ***       — Паша! Паш! — Женька, запыхавшись, догнала его и с жалкой улыбкой заглянула в смущенные глаза. — Погоди секунду, пожалуйста!       — Привет, Жень. Ты извини, я того… Тороплюсь.       — Куда торопишься? Давай провожу и поговорим заодно?       — Да нет, Жень… Потом… Ладно?       — Паш… — против воли Женькины глаза стали мокрыми. — Ты же общаешься с ней, правда? Что происходит? Где она? Неужели я не имею права знать?       — Жень! — он испугался, обнял крепко и зашептал на ухо отчаянно: — Жень, она жива и здорова, все у нее нормально, слышишь?       Женька силой выпуталась из его объятий и глянула исподлобья, сердито:       — Почему она исчезла? Чем я это заслужила? Неужели она не может хотя бы поговорить со мной? —  сквозь всхлипы вырывались отчаянно-горькие слова. — Она с Юлькой, да? С ней?       — Нет! Нет, Жень. Они… общаются. Но Юлька… Нет.       — Тогда почему? Почему так?       — Жень, я не знаю, правда. Да перестань ты реветь! — выкрикнул вдруг Паша. — Не стоит она того, слышишь? Ушла — и скатертью дорога!       — Да нет, я… — Женька отшатнулась и усилием воли сдержала подступившие к горлу рыдания. — Я думаю, она просто запуталась, знаешь? Я пойду, пожалуй. Прости.       Он не стал ее останавливать, и Женька поплотнее запахнула воротник олимпийки и пошла по слякотной улице, слизывая с лица весенние дождевые капли. То и дело навстречу ей попадались студенты, веселые и радостные в своей беззаботности и вдруг годы, прожитые в общаге, огромным камнем обрушились на голову. Она вспомнила время, когда все было легко и просто, были друзья, была Лека, были сильные руки, всегда готовые обнять и успокоить. А теперь ничего не осталось.       Дома, как ни странно, тоже почти никого не было. Только Кристина сидела с обычной сигаретой на кухне и работал магнитофон, из которого вылетал и ударялся о сердце голос Бутусова. На холодильнике, поставленные на блюдца, горели свечи, которые Женька никогда не разрешала зажигать при ней. Но сегодня они были даже к месту.       Она сбросила олимпийку прямо на пол и села за стол. Молча вытащила из Кристининой пачки сигарету и закурила. А Бутусов продолжал дергать за истрепанные жилы и бить в сердце.       Я пытался уйти от любви,       Я брал острую бритву и правил в себя       Я укрылся в подвале, я резал       Кожаные ремни, стянувшие слабую грудь.       — Я хочу быть с тобой… Я так хочу быть с тобой, и я буду с тобой… В комнате с белым потолком, с правом на надежду. В комнате с видом на огни, с верою в любовь.       Потушила окурок в пепельнице и замолкла, втягивая в себя острый запах свечей и никотина.       — Ковалева, — чуть слышно прошептала Кристина. — Не лезь так глубоко в это болото. Там плохо, там темно и холодно.       Женька не ответила. Она боялась, что если скажет хоть слово, то снова вырвутся из горла рыдания, а рыдать уже не было сил. Ни на что не было сил. Ничего не было.       — Женя! — чей-то голос колокольчиком прозвенел в прихожей и кто-то с грохотом протопал на кухню.       Вскочила. Заметалась взглядом, сжимая кулаки. Острое-острое в своей безысходности чувство надежды снова вонзилось в сердце. Широко раскрылись глаза.       — Жень! — Ксюха, запыхавшись, влетела в кухню. — Как ты?       Это стало последней каплей. Женька потом не могла вспомнить, кто и как укладывал ее, бьющуюся в истерике, в кровать. Не могла вспомнить ни слов, что ей говорили, ни воплей, которые издавала она сама. Только через несколько часов, открыв глаза, она удивилась, почему лежит на Кристиной кровати, и почему у Ксюхи с Кристиной такие испуганные встревоженные лица. ***       С Лекой ей удалось увидеться только в июне, да и то случайно. Шла в общагу забрать обходной лист, поднялась по ступенькам, а из двери навстречу — она. Незнакомая совсем с новой короткой стрижкой, в джинсах без единой дырки и в черной футболке.       Замерла Женька на месте и удивилась — внутри только что-то горячее разлилось, а боли будто и не было.       — Привет, — Лека растерялась и сделала шаг назад. — Извини, я спешу.       — Лена, — Женька устало заглянула в синие глаза. — Поговори со мной, а? Просто поговори. Как ты? Как твои дела?       Смутилась, спрятала взгляд.       — Я… У меня все нормально. А ты как?       — Я тоже хорошо. Скоро защита диплома, знаешь, даже не верится, что наконец наступит финал путешествия под названием «высшее образование».       Лека засмеялась.       — А я как раз думаю в последнее время: может, все-таки в институт поступить? А то за плечами ПТУ и куча всяких курсов, а вышки-то так и нету.       — Конечно, стоит! Высшее образование не помешает.       Женька почти физически ощутила, как расслабилась Лека от ее спокойного, веселого тона. И только бог знал, каких усилий ей стоило поддерживать этот тон и улыбку на горящем огнем лице.       — Ты где живешь сейчас? — спросила, продолжая улыбаться.       — У приятеля с мехмата. На новую работу сейчас устраиваюсь, если будут платить как обещали, возможно, смогу и квартиру снимать. Жень, прости, мне правда бежать пора.       Встрепенулась, моргнула, закивала часто-часто.       — Конечно! Удачи тебе с работой, Лен, и забегай как-нибудь в гости.       — Обязательно забегу.       Лека махнула рукой и ушла, а Женька долго стояла, прижав к груди дрожащую ладонь. Ей все казалось, что если отнимет сейчас руку, сердце выскочит из грудной клетки и размажется кровью об асфальт.       Поздно вечером вернувшись домой, она застала в своей комнате встревоженных Ксюху и Кристину. Последние недели обе они старались не выпускать Женьку из виду: ходили с ней в институт, гулять, даже спали по очереди на расстеленном на полу матрасе.       — По какому поводу мировая скорбь? — весело спросила, проходя в комнату.       Ксюха и Кристина переглянулись.       — Жень, ты где была? — вкрадчиво спросила первая.       — Гуляла, — беспечно получилось. Хорошо. Правильно. — А перед этим ходила в деканат, назначили наконец дату сдачи диплома, так что осталось только диаграммы нарисовать.       Кристина откашлялась, наблюдая, как Женька сбрасывает с себя уличную одежду и натягивает на отощавшие за весну плечи халат.       — Ковалева… У тебя все нормально?       — Да, конечно, — улыбнулась весело. — Я сегодня Леку видела.       От неожиданности Ксюха дернула рукой и ваза, стоящая на тумбочке, с грохотом разбилась о деревянный пол. Кристина взвизгнула, унеслась за веником, а Ксюха уставилась на Женьку:       — И что Лека?       — У нее все хорошо, передавала вам привет. Устраивается на работу, собирается снимать квартиру, обещала как-нибудь в гости зайти.       — Вы что, помирились? — спросила застывшая с веником в руках Кристина.       Женька покачала головой.       — Мы и не ссорились. Давай сюда, Кристь, я сама вымету, а ты лучше чайник поставь, ладно?       Одним чаем дело, конечно, не ограничилось. Чтобы удержаться в новой роли, Женьке пришлось через силу съесть полную тарелку борща, а потом — свежеиспеченные Ксюхой плюшки, а после еще выпить огромную кружку чая.       Она старалась изо всех сил. Держала на лице улыбку, сосредоточенно держала – чтобы не отвлечься, не дать отчаянию отразиться на уставшем лице. И верно — хватит уже. А то Кристина и Ксюха с ума от беспокойства сходят, и Шурик каждый день приходит навестить, и Толик никак не отстает со своей заботой. Пора прекращать этот кошмар, люди-то вокруг ни в чем не виноваты.       Усилием воли Женька запретила себе вспоминать и думать о том, что было раньше. Как будто придумала себе новую жизнь, вырвав из нее кусок начиная от памятной июльской игры и заканчивая весенним новосельем. Ничего не было, Лека просто хороший друг, просто близкий человек, только и всего.       Кажется, помогало. И когда через неделю Лека зашла-таки в гости, Женька была на высоте: улыбалась, смеялась, шутила про своего научного руководителя, слушала Лекины рассказы о новой работе, насмешливо журила Ксюху за ее новый имидж, и снова улыбалась, улыбалась, улыбалась.       А потом, когда за Лекой захлопнулась дверь, по инерции продолжила что-то болтать и размешивать в кружке чай, пока молчащая весь вечер Кристина не стукнула ладонью по столу.       — Хватит, Жень.       — Что хватит? — она еще не вышла из образа, но Кристине, похоже, было все равно.       — Прекрати. Никому не лучше от того, что ты так себя ведешь. Разве только этой… Перестань.       — Да что перестать-то? — Женька догадалась, что дальше притворяться нет смысла, но продолжала по инерции.       — Ты как струна натянутая, Ковалева, — сердито сказала Кристина. — Губы еще улыбаться не устали?       — Устали, — вздохнула Женька и полезла в карман куртки в поисках сигарет. — Но так легче, Кристь. Так правильнее. Моя боль – это моя боль. Ни к чему ею остальных отравлять.       — Неужели ты так и не поняла, что боль нужно с друзьями делить?       — Нет, Кристь. Я не буду больше ничего ни с кем делить. Извини.       И ушла, прихватив с собой пачку сигарет и растворившись в спасительном одиночестве собственной комнаты, наполненной музыкой и дымом. Приоткрыла окно, достала из сумки блокнот и ручку, и долго сидела, пытаясь выплеснуть на лист бумаги все то, что разрывало изнутри и не давало дышать.       Смешная и глупая, как мне тебя догнать?       И как объяснить, что все это и правда было:       Ночные свидания, нежность, полет и гладь,       Сияние снов и слияние губ… Забыла       Отдать тебе память, отдать тебе пару слов       О том, как точнее и горче стучится сердце,       О том, как в каленых нервах кричит любовь       И плачет: «Прощай навеки, прощай», согреться       Тебе не удастся больше, найти покой.       Да ладно, сумеешь, правда? Я знаю, сможешь.       Найдешь и добьешься, верно? Конечно, с той,       Кто снова вернулся, кого ты и правда любишь.       А я развернусь и молча… Наискосок.       По старенькому бульвару и бездорожью.       Я как-то очень скучаю, ты знаешь, но       Я как-то очень замерзла, и очень дрожью       От пяток до кончиков. Больно. И больше не       Смогу обнимать, и касаться, и гладить плечи.       Я как-то очень устала, и как-то мне       Осталось надеяться: вдруг оно правда лечит?       И снова понеслись события. Ксюха начала встречаться с каким-то парнем и уже через неделю съехала из квартиры, объяснив, что хочет попробовать построить с ним настоящие отношения, а для этого надо начать жить вместе. В конце июня они с Женькой защитили дипломы, облили их, по традиции, шампанским и немедленно начали искать работу. Работа скоро нашлась — Женьку взяли учителем русского языка и литературы в местную школу, на время летних каникул назначили вожатой в одном из младших классов, но с осени обещали выделить нагрузочные часы по специальности.       Начало полноценного преподавания совпало с отъездом Кристины: в сентябре она переехала к Толику, а в конце октября с шумом отпраздновали их свадьбу.       Женька осталась совсем одна. Но так было даже легче, потому что она устала держать лицо, устала улыбаться, и не было никаких сил выносить сочувствующие взгляды Кристины и Ксюхи, терпеть их нотации, выслушивать их советы и просьбы. Она знала, что поступает глупо, но иначе никак не могла.       Все дело было в том, что они с Лекой снова начали дружить. Женька сама не могла понять, как так вышло: просто однажды открыла входную дверь, а на пороге стояла она — мрачная, испуганная, какая-то растерянная и несчастная. Заглушив в себе всколыхнувшуюся снова надежду, Женька пригласила войти, долго отпаивала чаем, расспрашивала, успокаивала, гладила по голове. Слушала горестные рассказы о том, как Лека продолжает ухаживать, а Юля никак не хочет подпускать ее слишком близко. И успокаивала, и утешала, и сочувственно улыбалась, и обещала, что все получится, что все наладится, что однажды все обязательно станет хорошо…       С той ночи так и повелось: когда становилось особенно плохо, Лека приходила к Женьке и спрятавшись в сигаретный дым, долго жаловалась на жизнь. Женька снова слушала, снова успокаивала, снова гладила по голове. Делилась силами, которых с каждым днем становилось все меньше и меньше.       И Лека уходила, окрыленная, и снова пыталась.       Кристина первое время старалась объяснить, что эти отношения — неправильные. Что предательство нельзя прощать. Но Женька не слушала. Понимала, что так – больно, но без Леки было еще больнее.       Ночами, обнимая плюшевого кота Матвеича, она иногда позволяла себе окунуться в то время, когда Лека была другой: мягкой, открытой, нежной. Огромными синими глазищами летела навстречу Жениному взгляду. Как не похоже это воспоминание было на нынешнюю Леку: суровую, где-то жесткую, с головы до ног наполненную тоской и печалью.       Порой даже казалось, что Женька была бы рада, если бы Лека смогла, наконец, покорить Юлю. Не один год длилась эта странная любовь, и если бы случилось – разве не было бы это сказкой? И чудом?       Одним из тех, в которые Женька больше не верила.       Как-то раз поздно вечером в гости пришла Кристина, и привела с собой смутно знакомую Женьке девушку — кажется, она жила в общаге этажом ниже и, кажется, ее звали Ирой.       — Вот, Ковалева, — сказала Кристина, когда чай был разлит, а сигареты прикурены. — Ирина Лемешева, во всей своей красе. Явилась несколько часов назад ко мне домой с весьма необычной просьбой.       Женька молча ждала продолжения. Знала: если Кристина начала веселиться, ни прервать, ни остановить ее невозможно. Но следующие произнесенные слова все-таки пробили брешь в ее равнодушии и заставили удивиться:       — А просьба, Ковалева, вот какая: Ирина изволит переезжать в Москву и хочет, чтобы мы уговорили Ксюху ехать с ней.       Странное дело: вроде и слова были сказаны знакомые, и общий смысл фразы Женька поняла, но почему-то все равно никак не могла уложить в голове. Ира (как только Кристина назвала фамилию, Женька вспомнила ее окончательно) хочет уехать в Москву с Ксюхой? Почему? И почему саму Ксюху нужно уговаривать?       — Вы дружили на первом курсе, — вспомнила Женька. — Прости, я не сразу тебя узнала, ты… изменилась.       Ира кивнула. Она вообще не произнесла пока ни слова, сидела с идеально ровной спиной, курила, стряхивая пепел в блюдце.       — Судя по тому, что я сегодня услышала, они не просто дружили, — поправила Кристина. — У них был роман, Ковалева, и не просто был, а есть до сих пор.       Что? У Ксюхи был роман с девушкой? То есть…       — Я думала, Лека была исключением, а не правилом.       — Что ж, сама Ксюша до сих пор так думает, — сказала Ира грудным низким голосом, очень приятным, мелодичным. — Я пришла к вам, потому что мне кажется, ее нужно спасать. Она творит черт знает что со своей жизнью, и если вы действительно ее друзья, то поможете мне это прекратить.       Женька с Кристиной переглянулись. Только недавно они видели Ксюху — та была такой же, как обычно, разве что одеваться стала более стильно, прическу сделала, краситься стала ярко.       — Что ты имеешь в виду, говоря, что она творит черт знает что?       Ира вздохнула.       — Вы знаете, где она работает? Нет? Так вот, она работает в стрип-клубе. Нет, не волнуйтесь, она не танцует, а пишет сценарии, но тем не менее, эта ее жизнь… Она пьет, кажется, даже употребляет наркотики, спит со всеми подряд и на все попытки объяснить, что так нельзя, посылает меня по известному адресу.       — Подожди, — ошеломленно пробормотала Женька. — Ксюха работает в стрип-клубе?       Она посмотрела на Кристину, и та покачала головой — нет, мол, я тоже не знала. А Ира поморщилась и затушила сигарету.       — Послушайте, — сказала она строго. — Вы вообще друзья или нет? Девочка погибает, а вы, оказывается, даже не в курсе, как именно она живет? Похоже, я пришла не совсем по адресу, стоило поискать тех Ксюшиных друзей, кто хоть что-то о ней знает.       Кристина, нахмурившись, схватила Иру за руку не дала ей встать со стула.       — Да подожди ты! Мы знаем только то, что она сама рассказывает, ясно? По последней версии она переехала жить к своему парню. Это что, вранье?       — Нет, это правда.       — Тогда я не понимаю.       На Ирином лице отразилось сомнение: говорить или нет. Похоже, то, что она собиралась сказать, было не слишком приятным. Но все же она решилась:       — Она встречается с нами обоими, ясно? И с ним, и со мной. А спит, по-моему, еще с кем-то, кто под руку попадется. И я хочу вытащить ее из этого кошмара и увезти в Москву.       Кристина открыла рот, но Женька успела первой:       — Насколько я знаю Ксюху, у тебя ничего не выйдет, — сказала она глухо. — Она не поедет туда, куда не хочет ехать. Она… Всегда делает только то, чего хочет сама.       Ира молча смотрела на нее, и Женька продолжила.       — Не знаю, какая она с тобой, а с нами — закрытая, холодная, отстраненная, даже злая. Всякий раз, когда мы пытались ей помочь или поддержать, она лишь рычала или посылала по тому же адресу, что и тебя. Иногда мне кажется, что мы вообще ей не нужны, что она продолжает с нами общаться только по инерции, потому что привыкла.       — Думаю, там была какая-то драма, — добавила Кристина. — Мы замечали, что она одно время всюду таскала с собой старые фотографии, а потом перестала.       — Крис, помнишь, ты рассказывала, что она говорит во сне? — вспомнила Женька.       — Да, верно! — Кристина покачала головой. — Мы с ней спали в одной комнате несколько месяцев, и примерно раз-два в неделю ей снились кошмары и она говорила во сне. Что-то про то, что она не сможет этого пережить, про то, что все неправильно, что ей нужно назад.       — Куда «назад»? — глухо спросила Ира.       Но Кристина не знала.       — Она никого не пускает в свою жизнь, — добавила Женька. — Никогда не пускала и, мне кажется, никогда не пустит. Не знаю, была ли там на самом деле драма, но что-то с ней точно произошло, что-то очень плохое.       Посидев еще полчаса и допив остатки чая, Ира принялась прощаться. Было ясно, что они ничем ей не помогли, и когда она ушла, еще долго сидели в комнате на Женькином диване и сокрушались о том, как мало, оказывается, они знают о своих друзьях.       Когда Кристина собралась уходить, Женька вдруг обняла ее и спрятала лицо на плече.       — Плохо все, Ковалева? — услышала грустное.       — Плохо, Крис. Пока еще очень плохо.