Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      А потом пришел новый год. Совсем другой, не такой, как прошлый. И уже без труда разместила Женька елку в большой комнате, и закуски ей помогала готовить Кристина, и гостей собралось совсем немного.       Отгремели куранты, зазвенели бокалы, застучали вилки, собирая с тарелок фирменные Женькины блюда.       Лека, мрачная, сидела, откинувшись на спинку стула. Она привела с собой Юльку, и Женька даже не удивилась этому, и нашла в себе силы улыбаться, быть гостеприимной, распоряжаться за столом и не смотреть — старательно не смотреть на ту, кто невольно стал причиной кошмара, в который превратилась ее, Женькина жизнь.       — И ты вот так просто ей это позволишь? — спросила Кристина, поймав ее на кухне и сильной рукой прижав к стене. — Ковалева, это мазохизм, ты понимаешь?       Она понимала. И, наверное, именно поэтому не стала отвечать: обняла Кристину, взъерошила ее бывшие когда-то длинными, а теперь превращенные в «каре по плечи» волосы, и поцеловала в раскрасневшуюся щеку.       — Ладно, — сдалась Кристина. — Но если передумаешь, скажи — я ее своими собственными руками на шкирку отсюда выброшу.       Женька улыбнулась и ничего не ответила. Она хорошо понимала, что сегодня желающих выгнать Леку и без Кристины было немало.       Шурик с ней демонстративно не разговаривал, на вопросы не отвечал, в глаза не смотрел. Явился весь какой-то напомаженный, чисто выбритый, облитый с ног до головы одеколоном. Даже галстук завязал в неловкий узел: зачем? За столом сел рядом с Женькой, глаз не сводя, и то и дело пытался то по плечу погладить, то за руку подержать.       Толик беседу поддерживал, но как-то без особенного желания: впрочем, Женька подозревала, что это из-за Кристины, которая совсем его зашпыняла. После каждой выпитой рюмки косилась, что-то шептала на ухо: воспитывала. Было видно, что не пошла Толику семейная жизнь на пользу, ох, не пошла: растолстел, усики зачем-то отрастил, а лицо — несчастное-несчастное.       А вот Ксюха изменилась к лучшему за эти полгода: похорошела, ухоженная, красивая, — будто с картинки. Сидит, закинув ногу на ногу, небрежно отбрасывает назад волосы, бесстыдно улыбается. Пришла с парнем, сказала — с работы, но на стриптизера он мало походил, да и не стала бы Ксюха, которую они знали, со стриптизером встречаться.       — Что ж, дамы и господа, давайте выпьем за наступивший девяносто пятый! — провозгласил Толик, не обращая внимания на шипение сидящей рядом Кристины. — Год был трудный, это я вам говорю, человек, который женился через месяц после того, как рубль обвалился и превратился из денежного знака черт знает во что…       Все вежливо посмеялись.       — Но так или иначе, все наладилось, и я рад видеть вас всех практически в том же составе, что и обычно.       — Толян, завязывай, — усмехнулся Шурик. — Водка нагревается.       — Простите, — кивнул Толик. — Так вот, предлагаю выпить за дружбу: за то, чтобы каждый из нас всегда знал, что может полностью положиться на своих друзей, за то, чтобы у нас хватало сил в любой ситуации вести себя достойно, при необходимости приходить на помощь, и никогда не предавать друг друга.       Последние слова он произнес, глядя прямо в потемневшие Лекины глаза. В полном молчании выпил и с шумом поставил рюмку на стол.       — Ура, товарищи! — неловкую паузу прервала ничего не понимающая Юлька. — С новым годом!       Все выпили, принялись передавать друг другу салатницы, толкаться локтями. Женька едва пригубила шампанское, пить не хотелось, она и без алкоголя ощущала себя странно: кружилась голова, подкатывала тошнота к горлу, отчаянно хотелось спрятаться в маленькой комнате и запереть за собой дверь.        — Ковалева, а с каких пор ты очки носишь? — через весь стол спросила вдруг Кристина. — Неужели преподавание неокрепшим умам основ русского языка и литературы способно так быстро испортить зрение?       Зазвенел над столом смех, на этот раз искренний, и взгляды переместились на Женьку, а она растерялась, не знала, что ответить: из всех взглядов чувствовала на себе только Лекин, и от этого взгляда голова кружилась еще сильнее.       На помощь пришел верный рыцарь — Шурик.       — Ей просто директор сказал, что без очков теперь в учителя не берут, — объяснил он, сжимая под столом Женькину руку. — Пришлось соответствовать.       Когда с закусками было покончено, сделали громче музыку, отодвинули к стене стол. Ксюха вытащила на середину комнаты Леку, поправила воротник ее рубашки и обняла за шею, ритмично двигая бедрами под несущиеся из динамиков пьянящую мелодию и голос Элтона Джона. Кристина танцевала с Толиком, Женька — с Шуриком. Ксюхин парень — конечно же, с Юлькой.       Мне и не снилось, что я могу плакать так горько,       Как не должен плакать мужчина.       Когда-то я умел летать, словно птица,       Когда-то у меня было место, которое я мог назвать домом.       Я мог поклясться, что каждый из нас никогда не был свободен,       Хоть ты всегда и считала иначе.       Я не знал, что можно пораниться так больно,       Оттого, что любовь потеряла свою силу.       — Жень, я с тобой поговорить хотел, — сказал Шурик ей на ухо и Женька вздрогнула от неожиданности. — На днях зайду, ладно?       Он был до странности серьезен, и Женька понимала, о чем именно он хотел поговорить, и это пугало ее до ужаса, до дрожи. Чтобы не отвечать, она поймала момент, когда Лека с Ксюхой оказались близко, и с натянутой улыбкой и вежливым «Поменяемся?» обняла Ксюху за шею.       — Ты чего это? — удивилась та.       — Соскучилась, — краем глаза Женька видела, как Шурик с Лекой смерили друг друга ненавидящими взглядами и разошлись по разным углам комнаты. — Ты давно не появлялась.       — Времени не было, — проворчала Ксюха, обнимая Женьку за талию. — А ты, я смотрю, по-прежнему всепрощающая Мать Тереза, верно?       Они танцевали одни — остальные разошлись: кто к столу, кто на кухню. В комнате было темно, и даже в очках приходилось прищуриваться, чтобы видеть выражение Ксюхиного лица.       Но сдаться на милость ночи       Это не спасение от боли.       Тебе нужно перейти эту воду вброд,       Тебе нужно снова научиться жить.       — Ты сердишься на нее, но улыбаешься ей и приглашаешь на танец, — сказала Женька, когда молчать уже стало просто неприлично. — А меня называешь Матерью Терезой. В чем смысл?       Ксюха засмеялась, прижимая ее крепче к себе.       — Смысл в том, что меня она бросила давно, и никогда не говорила, что любит. Поэтому я вполне могу себе позволить быть к ней снисходительной. Я все о ней понимаю, Ковалева: она ребенок, не способный привязываться надолго, ищет приключений, ищет острых эмоций, ищет смысла. Ищет то, чего ты никогда не могла ей дать.       Это прозвучало так зло и отталкивающе, что Женька ахнула от неожиданности. И все эти обидные слова говорит ей Ксюха? Та Ксюха, с которой они несколько лет делили одну комнату? Та Ксюха, которая пусть молча, пусть не слишком тепло, но все же была рядом?       — Это не для того чтобы тебя обидеть или задеть, Ковалева, — услышала она тихое. — Это для того, чтобы ты открыла глаза и поняла: если она останется в твоей жизни, если ты позволишь ей остаться, она еще не один раз и не два сделает тебе очень и очень больно.       Всё, что я искал, – это повод,       Чтобы утонуть в твоих глазах.       Я никогда не знал такого беспокойного сна,       Пустые объятия так холодны.       Это не то, на что я рассчитывал,       Это не те чары, на которые я поддался.       До конца композиции они танцевали молча, а когда музыка стихла, Женька выдавила улыбку и ушла в ванную, где хотя бы несколько минут можно было побыть в тишине, вдали от всех.       Из кухни доносился шум, смех, радостные вопли. Кассету с песнями Элтона Джона заменили на «Металлику», послышался грохот, как будто кто-то уронил стул. А Женька все стояла и стояла, уткнувшись лицом в висящее на крючке полотенце, и не могла себя заставить выйти к гостям.       В ушах звенело Ксюхино «Она ищет то, чего ты никогда не могла ей дать», и эта правда, эта произнесенная вслух правда ошеломила, ударила, забрала себе остатки воли и сил.       Женька всегда знала, что для Леки она слишком скучная, слишком обычная, слишком правильная и слишком простая. Но принять, что причина была именно в этом, оказалось гораздо больнее, чем те тысячи причин, которые Женька перебирала одинокими ночами все последние месяцы.       Слезы подступили к глазам и пришлось снять очки, чтобы вытереть лицо полотенцем. А в следующую секунду Женька почувствовала прикосновение ладоней к спине, и ноздри наполнил знакомый запах, от которого ком подступил к горлу.       — Лен, уйди, пожалуйста, — выдавила она, мысленно умоляя себя не рыдать. — Я скоро приду.       Но Лека, конечно, не ушла. Обняла за талию, прижалась сзади всем телом — так, как делала это десятки, сотни раз раньше. Вот только Женька теперь не могла положить свои ладони поверх ее, и обернуться чтобы поцеловать, не могла тоже.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Лека, щекоча дыханием ее ухо. — Тебе плохо?       — Мне хорошо. Лен, уйди, пожалуйста.       Она боялась, что еще немного, и все рухнет. Слезы вырвутся наружу, а вместе с ними придут слова, и тогда — точно конец. Она разрушит негласную договоренность «не говорить об этом», и Лека снова уйдет, на этот раз навсегда.       — Мелкая…       Повинуясь движению сильных рук, Женька развернулась всем телом, но Лекины ладони по-прежнему остались на ней — скользнули по талии к спине. Синие глаза сверкали в темноте ванной, пахло свежим потом и — совсем немного — смесью туалетной воды и алкоголя.       — Лен, я прошу тебя, уйти, — сердце билось как бешеное, глаза наливались слезами, и Женька прикусила губу, чтобы удержать себя еще несколько секунд, еще несколько маленьких-маленьких секунд.       — А если не уйду? — чертята в Лекиных зрачках будто взбесились — прыгали, дурачились и сходили с ума. — Что будет тогда?       — Лен, пожалуйста…       Женька сжала зубы и попыталась разомкнуть кольцо обнимающих ее рук. Она боялась, что сейчас задохнется, упадет в обморок, или сделает еще что-то, куда более безумное и нелепое.       — Ты правда этого хочешь? — Лека наклонилась и Женька вдруг почувствовала влажное прикосновение сначала на шее, потом на плече, следом — на щеке. — Ты правда хочешь, чтобы я ушла?       Нет, она не хотела. Единственное, о чем она мечтала в эти секунды — чтобы время замерло, остановилось, чтобы никогда не кончался этот запах, чтобы всегда были нежные губы, и холодный твердый язык, и ласковые пальцы, расстегивающие платье, и страстный шепот, и бесконечное счастье с примесью острой и горькой боли. ***       Светало. Женька лежала на боку, опираясь щекой об ладонь, и смотрела на спящую Леку: на ее растрепавшиеся волосы, острые скулы, подергивающиеся во сне тонкие губы.       «Неужели это ты? — думала она, усилием воли удерживаясь, чтобы не коснуться. — Неужели это все еще ты?»       В комнате стоял терпкий запах, куда ни глянь — везде валялась разбросанная ночью одежда. Они даже не расстелили постельное белье — сил хватило только на то, чтобы разложить диван и рухнуть на него, сплетясь в горячих и яростных объятиях.       Никогда еще любовь с Лекой не была такой яркой, такой всепоглощающей, отнимающей остатки разума. Впервые в жизни Женьке было все равно, как она выглядит, как пахнет, какие звуки издает. Она отдавалась так, словно это в последний раз, и брала так, будто вознаграждала себя за долгие месяцы тоски и ожидания.       В какой-то момент, когда они — мокрые и обессиленные — лежали рядом и смотрели друг другу в глаза, Женька прошептала:       — Я никогда не знала, что счастье может быть настолько горьким.       И Лека притянула ее к себе, и поцеловала вспухшие губы, и прижала к себе так крепко, что стало почти невозможно дышать.       — Доброе утро.       Женька вздрогнула и посмотрела в узкие ото сна синие глаза. Лека лежала, не шевелясь, смотрела пристально, без улыбки. И от этого взгляда все сжималось в груди и животе, наливалось новой — да, теперь уже новой — болью.       — Привет, — тихо сказала Женька, до шеи натягивая на себя покрывало. — Хорошо спала?       Лека моргнула и слезла с дивана. Нашла в разбросанных вещах футболку, натянула брюки, пригладила взъерошенные волосы и зачем-то осмотрела на свет помятую рубашку.       — Я в душ, — сказала, не глядя на Женьку, и вышла из комнаты.       Прошло несколько долгих минут, прежде чем Женька смогла выбраться из постели и кое-как, поминутно останавливаясь чтобы передохнуть, одеться. Ей было очень трудно дышать, сердце долбилось в груди неровными толчками, а в животе будто узел завязали — узел из новой — действительно новой — боли.       Затих шум льющейся воды в ванной, послышались неровные шаги, стук чая о плиту, смех: кажется, Лека здоровалась с Ксюхой. Снова шаги, скрип двери, слегка смущенный голос:       — Кофе будешь?       — Буду.       Умываться не стала: побоялась, что потом не сможет дойти от ванной до кухни. Завязала пояс халата, кое-как выбралась из комнаты, кивнула сидящей рядом с окном Ксюхе, пристроилась на свободный стул, поджала под себя ноги и попыталась согреть ледяные ладони о горячую кружку.       Ксюху как ветром сдуло — унеслась, что-то пробормотав о работе и важных встречах. А Лека зачем-то поправила ремень на брюках и уселась напротив Женьки.       — Мелкая, ты… Ты прости меня.       За окном кто-то громыхнул крышкой от мусорного бака, и долго еще этот грохот эхом отдавался в Женькиных ушах.       — Не надо, — попросила, стараясь чтобы голос звучал обычно, без надрыва. — Не извиняйся, ладно? Это просто случайность, мы были навеселе и… Просто сделали это. Но это ничего не значит, не бойся. Я все понимаю.       Один бог знает, чего ей стоило произнести эти слова. Костяшки пальцев, сжимающих кружку, побелели от напряжения. А Лека немедленно повеселела, прикурила сигарету, быстро выпила чашку кофе и… откланялась. Убежала на работу.       Не успели затихнуть звуки шагов на лестнице, не успела Женька сглотнуть подступивший к горлу комок, как тут же, с полпинка распахнув дверь, влетела Ксюха. Бросила сумку на пол, упала на стул и в лоб спросила:       — Ты с ума сошла?       — Ты о чем? — не сдержалась Женька, не смогла сохранить голос обычным, нормальным.       — Ты совсем больная, — прищурилась Ксюха. — Мазохистка! Зачем тебе это все? Ты не видишь, что она над тобой издевается?       — Она не издевается. Просто сама не знает, чего хочет.       — Ну, конечно! Она не знает, чего хочет, а страдаешь ты, идиотка. Немедленно выкинь ее из своей глупой головы и при первой же встрече пошли ее куда подальше.       — Я бы уже давно это сделала, Ксюш, — проскрипела Женька, поднимаясь на ноги и медленно, чтобы не упасть, двигаясь к коридору. — Но я не могу.       — Почему?       — Я люблю ее. Я просто ее люблю. ***       Конечно, это повторилось, и не раз. Постепенно Женька привыкла к нечастым, где-то раз в неделю, визитам Леки, и даже научилась скрывать их от всех. Привыкла рычать на друзей, когда они пытались задавать вопросы, привыкла прятать в глубине души слова, которые хотелось сказать и привыкла говорить те, которые Лека хотела слышать.       И было каждый раз грустно и очень одиноко, и каждый раз хотелось послать «визитершу» далеко и надолго… И каждый раз не получалось.       Впрочем, проблем и без Лекиных визитов было немало. Поругалась с Толиком и вернулась назад Кристина — оказалось, что «он просто подлец и все это было большой ошибкой». Шурик окончательно бросил университет и занялся поиском, как он выражался, «настоящей любви». Поиски заключались в постоянной смене претенденток на это почетное звание. Каждую из них он обязательно приводил к Женьке, знакомил, и… на следующей неделе приводил другую.       Немного спасала работа: на уроках нельзя было ни плакать, ни думать свои тяжелые мысли. Женька старалась давать материал так, чтобы детям было интересно, а для этого требовалось готовиться к каждому занятию.       Она привыкла, приучилась одеваться в строгие костюмы, непослушные кудри волос собирать в узел на затылке, привыкла к обращению по имени-отчеству, привыкла даже к нудным педсоветам и бесконечным курсам повышения квалификации.       Вечерами обычно либо проверяла детские сочинения, либо доставала из холодильника бутылку коньяка и, кутаясь в сигаретный дым, пила его маленькими глоточками — одна или с Кристиной.       Но и Кристина больше не была жизнерадостной насмешливой девушкой. Недолгая совместная жизнь с Толиком изменила ее: она стала злее, молчаливее, целыми днями сидела на балконе у старенькой печатной машинки и сочиняла какие-то бредовые, по мнению Женьки, рассказы. Хамила поклонникам по телефону и частенько сердилась, глядя на старые студенческие фотографии.       Только темными вечерами на кухне становилась прежней: куталась в плед, изящно прикуривала сигарету и всеми силами пыталась тянуть Женьку к свету.       — Я не понимаю, почему? — говорила она сухо и строго. — Объясни мне, Ковалева, а?       — Что «почему»? — пожимала плечами Женька.       — Почему люди не пытаются беречь друг друга? Почему причиняют боль вместо того, чтобы просто быть рядом?       Женька уже знала, что Кристина поймала Толика на связи с продавщицей из коммерческого магазина. Все вышло как в дурном анекдоте: пришла к нему на работу с завернутым в пуховый платок обедом, и застала их в подсобке — нетрезвых и полураздетых.       — Мне кажется, просто кому-то хватает обычной жизни, а кому-то подавай яркую и насыщенную, — сказала Женька, сделав маленький глоток коньяка. — Ты сама говорила, что он изменился из-за дружбы с этим его… «новым русским».       — Изменился, — передразнила Кристина. — Не изменился, а стал абсолютно другим: с людьми сквозь зубы разговаривает, хамит, дома ведет себя как король недоделанный. Большой начальник, как же, видали мы таких.       Карьера Толика и впрямь была странной и стремительной: трудились с Шуриком грузчиками, потом подружились с хозяином магазина, и вскоре он назначил каждого из них администратором. Толик остался в том же магазине, где начинал, Шурик же работал теперь на другом конце города.       Появились деньги, возможности. А вместе с ними — «барские замашки», как со злостью говорила о них Кристина.       — И ладно бы просто командовал, это я еще стерпела бы. Но бабу эту зачем трахать, Ковалева? Мы женаты меньше года, а он уже налево пошел — это как вообще?       Женька не знала. Она понимала, что измена оказалась последней каплей, что Кристина и до этого подумывала об уходе, но почему-то именно этот бестолковый, никому не нужный секс в подсобке ударил сильнее, чем все остальное.       — Складывается ощущение, — продолжала Кристина, бухнув на плиту чайник, — что в головах людей остались только две вещи: деньги и секс, а все остальное отмерло, как ненужный атавизм. Помнишь, мы все спорили с Лекой? Я говорила, что всестороннее навязывание насилия и простых удовольствий не приведет ни к чему хорошему. Так и вышло.       — Не знаю, Кристь, мне не кажется, что дело в этом. Просто мы с тобой почему-то всю жизнь пытаемся понять всех и каждого, пытаемся учитывать, как отразятся на близких наши поступки и решения, а остальным это просто больше не нужно. Каждый думает только о себе и собственных желаниях, вот и все.       Коньяка больше не хотелось, и Женька убрала бутылку, выставив вместо нее две кружки и сухарницу с пряниками. Она недавно купила новую скатерть и тихо радовалась, проводя пальцами по ее украшенной яркими цветами белизне.       — Я одного не могу понять, Ковалева, — сказала Кристина, когда чай был разлит, а сахар в нем размешан. — Она же предала тебя, предала твою любовь. Как ты можешь теперь дружить с ней? Как ты можешь с ней спать?       Женька даже не удивилась. Спросила просто так, без интереса:       — Откуда ты знаешь, что я с ней сплю?       Фыркнула Кристина, расплескивая брызги чая по скатерти, и тут же, под внимательным Женькиным взглядом, вытирая их салфеткой.       — Брось, — усмехнулась, — мы же не слепые. По тебе всегда видно, посещала она тебя на этой неделе или еще не успела. И каждый раз, — она подчеркнула голосом это слово, — каждый раз, Жень, после проведенной с ней ночи, на тебя еще несколько дней смотреть страшно.       Отвечать не хотелось, но было ясно: Кристина не отстанет, пока не получит объяснений. И Женька, прикурив сигарету, сказала:       — Я думаю, что когда мы влюбляемся, то становимся очень эгоистичными, Кристь. Нам кажется, что если мы счастливы, то и все вокруг счастливы тоже. И в этом состоянии действительно очень сложно заметить, что кому-то рядом может быть плохо, тоскливо или грустно. Это выбивается из идеальной картинки мира, это не дает наслаждаться влюбленностью, и нам просто не хочется всего этого видеть.       Она улыбнулась, вспоминая.       — Знаешь, Ленка уже давно не приходит просто поговорить, она приходит только когда хочет согреться, хочет получить от меня кусочек любви, чтобы с этой любовью идти дальше сражаться на выдуманных ею войнах и фронтах. Мне кажется, ей давно не нужна Светлова, и она ухаживает за ней только для того, чтобы доказать себе, что однажды все-таки сумеет покорить и эту вершину, взять и этот бастион тоже.       — Это не отвечает на вопрос, зачем ты с ней спишь, — проворчала Кристина.       — А по-моему, как раз отвечает, — возразила Женька. — Понимаешь, мне не жалко для нее этого кусочка любви, я же вижу, как сильно он ей нужен, вижу, что она не умеет без него обходиться. Поэтому я с ней сплю, поэтому я позволяю ей приходить.       Она перегнулась через стол и ласково погладила Кристину по покрасневшей щеке.       — Она маленькая, Кристь, — сказала с нежностью. — Маленькая и глупая, и не понимает, что жизнь — не тарелка с вкусными печеньями, а огромная миска, в которой эти печенья еще поискать. Ей все кажется, что где-то за поворотом ее ждет другое: что-то активное, яркое, ежедневно счастливое, что-то… Необычное, возможно. Она ведь всегда такой была, помнишь? Всегда говорила, что не желает серости и обыденности, что уж ее-то жизнь точно будет другой. Вот и пытается построить ее — так, как умеет, так, как может. Если что-то не нравится — машет кулаками, а если и кулаки не помогают — прячется, будто ребенок, считающий, что если закрыть лицо руками, то тебя никто не увидит.       Тяжелы были эти бесконечные ночные беседы, но без них было бы совсем темно — с усмешкой, прячась за банальными словами и отстраненным тоном, обе выплескивали накопившуюся усталость. А тут и друзья стали вдруг отдаляться: сначала Ксюха перестала звонить и приходить в гости, потом Лека исчезла, передав через Шурика, что уезжает в длительную командировку и не знает, когда вернется.       Женька с Кристиной остались вдвоем. Если не считать, конечно, старых и новых знакомых, Толика, заходившего иногда и смущенно молчащего на стуле, и Шурика с его очередной «настоящей любовью».       С приходом лета на душе стало немного полегче: размахивая сумкой и стуча каблуками по асфальту, Женька по утрам спешила в школу, здоровалась с коллегами, проводила летние занятия для отстающих и общалась с ребятами на кружках любителей поэзии. Иногда, забывшись, начинала вслух читать любимые стихи, и радовалась тому, как внимательно слушали ее дети, как загорались их глаза, как спрашивали они, кто это написал и где можно взять почитать.       Примерно в то же время Шурик начал встречать ее после работы. Караулил у крыльца, курил, пряча сигарету в кулаке и каждый раз оправдывался, что «случайно проходил мимо и решил проводить».       Женька радовалась этим «случайностям»: вдвоем было приятно идти домой длинной дорогой, вдвоем можно было забежать в кино и посмотреть свежий фильм, вдвоем даже мороженое, купленное в «Красном маке» казалось вкуснее, а шоколадный коктейль — насыщеннее.       — Осторожно, Ковалева, — не раз и не два предупреждала ее Кристина. — Заморочишь парню голову, что потом с ним делать будешь?       И как водится, она оказалась права. Шурик долго ходил вокруг да около, то пытался намекать, то просто заглядывал в глаза и вздыхал тяжело, а в один из летних дней решился наконец и сказал, краснея:       — Я тебя люблю, Жень, уже давно — с того лета, когда мы только познакомились. Ты встречалась с Лекой, и я никогда не понимал, что ты в ней нашла, но ты была счастлива и я смирился. Когда она тебя бросила, единственное, чего я хотел — это избить ее до полусмерти, за эти слезы твои, за то, как больно тебе было.       — Хорошо, что ты этого не сделал, — перебила Женька.       — Да, — Шурик откашлялся. — Наверное, хорошо.       Они сидели на лавочке в сквере, и вокруг никого не было, только зелень цветущих деревьев и запах наливающихся соком абрикосов на ветках.       — Сань, ты чего? — улыбнулась Женька, заметив, как помрачнел Шурик, как отвернулся, принялся копаться в карманах брюк в поисках сигарет. — Ты меня любишь, я поняла, и я тоже тебя люблю, ты это отлично знаешь.       — Нет, — он перестал рыться в карманах и посмотрел на нее серьезно и строго. — Я говорю о другой любви, не такой, как у тебя. Если бы ты согласилась, я бы женился на тебе, хоть сегодня.       Женька молча прикусила губу. Она не знала, что сказать, и Шурик — как обычно — пришел на помощь.       — Жень, я понимаю, — сердито сказал он. — Все понимаю, правда, и ничего не прошу. Просто хотел, чтобы ты знала, что если когда-нибудь…       — Сань, не надо.       — Нет, дослушай. Если когда-нибудь ты вдруг поймешь, что тебе снова начали нравиться мужчины, обещай, что я узнаю об этом первым.       Секунду они смотрели друг на друга — пристально, немного испуганно, а потом Шурик вдруг хмыкнул, Женька усмехнулась, и вскоре они уже оба громко смеялись, не в силах остановиться.       — Давно я не ощущал себя таким кретином, — хохотал он, хлопая ладонями по доскам скамейки. — Как в идиотском любовном романе, да? Обещай, что я узнаю об этом первым… Как мне такое вообще в голову пришло?       — А это «мне ничего от тебя не нужно», — вторила ему Женька. — Это что вообще? Признание романтического героя романтической барышне? Санька, сознавайся, ты точно готовился и штудировал женские романы, правда?       Отсмеявшись, закурили, глядя друг на друга веселыми глазами. Повинуясь нахлынувшему из ниоткуда желанию, Женька протянула руку и взъерошила волосы на Шуриковой макушке.       — Я ничего не буду отвечать, ладно? — попросила серьезно. — Не хочу больше никаких слов, не хочу никаких договоренностей, ничего такого. Я рада, что ты есть у меня, и давай просто посмотрим, что из этого выйдет.