Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Лека вернулась как всегда неожиданно. Просто возникла в один из хмурых осенних дней на пороге Женькиной квартиры, сияя улыбкой и букетом белых роз, и улыбнулась Кристине:       — Приветствую врагов развивающегося капитализма. Женька дома?       Женьки дома не было. Кристина, поддерживая выросший живот, проводила Леку на кухню и сама присела рядом.       — Ты где шлялась? — спросила насмешливо.       Лека подняла брови:       — Даже чаю не предложишь, сразу расспрашивать начнешь?       Их взгляды пересеклись, каждая пыталась молча дать понять, что думает о другой, но первой, конечно же, опустила глаза Лека.       — Я за эти месяцы побывала городах в тридцати как минимум, — сказала она. — А уж сколько людей встретила, даже не сосчитать. И знаешь, как бы интересно ни было, почему-то все равно домой тянуло.       Кристина фыркнула.       — А он у тебя есть, дом-то?       — А как же, — невозмутимо сверкнула улыбкой. — Только здесь, я смотрю, мне не слишком рады.       Кристина не успела ничего на это ответить: из прихожей послышался звук открываемой двери, и через несколько секунд на кухню в обнимку ввалились Шурик и Женька.       — Лека? — растерянно протянул Шурик, убирая руку с Женькиных плеч. А та и не заметила: вспыхнув зрачками, никак не могла оторвать взгляда от Леки, от ее улыбки, от стильной стрижки темных волос, от нового — совсем незнакомого — выражения лица.       Ужасно хотелось обнять: обхватить за шею руками, стиснуть крепко-крепко, прижаться — как раньше, когда все было легко и просто, когда взгляд был открытым и ясным, и можно было не бояться.       — Привет, мелкая, — она сама ухватила Женьку за руку, притянула к себе и поцеловала в переносицу. — Я скучала.       Сердце пропустило несколько ударов: слишком уж по-знакомому пахло от Леки, слишком уж знакомым было ее плечо, обтянутое тканью белой футболки, слишком уж близко оказались ее губы, и щеки, и лоб, и переносица…       — Ковалева, чай сделаешь?       Женька вздрогнула и отступила назад, с благодарностью глянув на Кристину.       — И правда, что мы стоим? — почти спокойно спросила, даже улыбнуться получилось. — Санька, Лека, садитесь, сейчас свежего заварю.       Пока грела чайник, пока гремела чашками и доставала заварку, украдкой поглядывала то на повзрослевшую Леку, то на мрачного и серьезного Шурика, то на ухмыляющуюся Кристину. И правда, ситуация — лучше не придумаешь: еще бы Светлову сюда для полноты картины, и все участники водевиля были бы на месте.       — Ты говорила, поездила по городам в этой своей командировке, — снова пришла на помощь Кристина, повернулась к Леке, принялась разглядывать. — И чем конкретно занималась?       Под ее внимательным взглядом Лека убрала обратно вытащенные было сигареты, дернула плечом:       — У фирмы, где я работаю, много филиалов по всей России, и мы занимались тем, что проводили интернет в каждый из офисов.       — Что еще за интернет? — удивился Шурик.       Лека засмеялась.       — Ты как всегда, — она отвесила ему шутливый подзатыльник, и он стерпел, покраснел только. — Интернет — это глобальная сеть данных, к ней подключаются через компьютер и получают возможность брать и отдавать информацию.       — Какую информацию? — Женька бухнула на стол кружки и начала наливать кипяток.       — Любую. Например, ты можешь отправить электронное письмо, и абонент получит его не через неделю, а через несколько секунд. Или можешь загрузить важные документы, а все филиалы получат к ним доступ. Это революционная технология, народ, и странно, что вы о ней ничего не слышали!       Лека подтянула к себе одну из кружек, дунула и сделала глоток. Потом подняла голову и посмотрела на Женьку. И та вздрогнула от взгляда этих чертовых синих глаз, и прочитала в них все, что Лека на самом деле хотела сейчас сказать.       — Я смотрю, у вас многое изменилось, пока меня не было, — произнесла она вслух.       — Верно, — кивнула Женька, тщательно пытаясь скрыть дрожь в пальцах и коленях. — Мы с Саней теперь встречаемся, а Кристинка ждет ребенка.       Усмехнулась, снова сверкнула глазами.       — Двойной повод для поздравлений, а? Кристь, а где Толик? Разве он не должен ухаживать за тобой и ни на шаг не отпускать? Впрочем, я не самый большой специалист в гетеро-отношениях, возможно, у вас это как-то иначе принято, а, Жень?       Все было ясно с самого начала, но Женька все равно не могла ничего с собой поделать: побледнела, схватилась руками за спинку стула, прикусила нижнюю губу. На помощь немедленно бросился Шурик:       — А в гомо-отношениях как дела обстоят? — спросил, угрожающе придвинувшись к Леке. — Принцип старый: сегодня с одной, завтра с другой?       Несколько секунд казалось, что они сейчас сцепятся друг с другом всерьез, по-настоящему, но потом Кристина громко охнула и все посмотрели на нее:       — Все нормально, — улыбнулась. — Малыш толкается.       Все немедленно засуетились, обступили ее, начали трогать живот и умиляться. Потом Лека, слегка расслабившись, долго рассказывала про поездку, ехидно улыбалась демонстративно держащему Женьку за руку Шурику.       А Женьке хотелось только одного: выгнать их всех — и самоуверенную Леку, и гордо задирающего подбородок Шурика, и ехидную Кристину, — и остаться одной, наедине с музыкой и сигаретами.       Уже ближе к ночи, прощаясь, Лека поймала ее за руку в тесном коридоре, прижала к себе и шепнула на ухо:       — Ты уверена, мелкая? Уверена, что все правильно и все будет хорошо?       — Да, — ответила, выпутавшись из цепких объятий. — Я уверена, все будет хорошо.       И все действительно стало хорошо.       Кристина помирилась с Толиком, заявление о разводе было публично порвано в клочки, а клетчатые сумки с вещами снова перекочевали в их семейную квартиру. Женька потосковала немного, но постоянное присутствие Шурика не давало скучать, да и Кристина несколько раз в неделю приходила в гости.       Снова стала приносить удовольствие работа: с сентября Женька максимально нагрузила себя учебными часами и добавила к основным занятиям классное руководство.       На осенних каникулах съездили на неделю в Пятигорск, Шурик понравился дяде и тете, а сама Женька выбрала день и сходила на кладбище, где были похоронены ее родители.       Так и жили: днем на работе, вечерами — в долгих прогулках по Таганрогу или совместных ужинах у Женьки. Иногда она допоздна засиживалась над проверкой сочинений, Шурик рядом смотрел что-то по телевизору, а после либо уходил домой, либо оставался, и укладывался с Женькой в постель, и целовал, и шептал на ухо какие-то нежности, и постепенно это даже перестало раздражать, и близость стала приносить хоть какое-то, но все же удовлетворение.       И было в этом что-то спокойное, светлое, настоящее. И выходя из школы, Женька знала, что у калитки ее будет ждать Шурик с привычной сигаретой в кулаке, и он, не спрашивая, заберет у нее тяжелую сумку, подставит локоть, и пойдут они вдвоем по осенней улице, пиная ногами желтые листья и ловя на себе улыбки и взгляды редких прохожих.       В конце октября Кристина родила мальчика, все друзья во главе с Толиком встречали ее у роддома — даже Ксюха приехала на новой машине, а огромный букет нес за ней какой-то незнакомый парень. И поздравляли, и обнимались, и умилялись розоватой мордашке, торчащей из плотно завернутого одеяльного кулька.       — Теперь ваша очередь, — заявил Толик, когда вся компания ввалилась к ним домой, а Кристина ушла укладывать малыша.       — Конечно, — улыбнулась Женька, не глядя на стоящую вблизи Леку. — Мы будем работать над этим, обещаю.       Сына Кристина и Толик назвали Женей, и в последующие недели все постоянно путались в именах, смеялись и уточняли: наша Женька или наш Женька. А потом привыкли и все покатилось по-старому: работа, дом, прогулки, редкие теперь уже встречи с Кристиной, танцы с Шуриком на учительских праздниках, и снова работа, и снова дом…       Пока в один зимний вечер все снова не рухнуло к чертовой матери.       — Привет, — Женька застыла, не дойдя до квартиры всего один лестничный пролет. Лека сидела на ступеньках и как-то жалко смотрела сверху вниз, пряча руки между коленями. — Я к тебе в гости. Можно?       — Заходи, конечно, — вздохнула и подала руку, помогая встать. — Что случилось?       — А что, уже нельзя зайти к старому другу без повода? — как всегда съехидничала Лека, проходя в квартиру и стаскивая с плеч теплую куртку, а с головы — шапку.       Женька бросила сумку на пуфик, стянула с уставших ног сапоги, повесила на вешалку пальто, и только после этого ответила:       — Без повода ты все больше к другим ходишь, насколько я помню. Идем на кухню, у меня суп есть куриный, могу покормить.       Лека послушно прошла, села за стол, зачем-то поковыряла пальцем скатерть.       — Мелкая, а выпить у тебя есть?       В полном молчании разлили коньяк по бокалам, так же молча выпили. Верная своим привычкам, Женька зажгла свечи и погасила свет. Подумала, не включить ли магнитофон, и отбросила эту идею.       — Суп греть? — спросила, не глядя на Леку.       — Не надо супа, просто посиди со мной, пожалуйста.       Села на всякий случай не рядом, напротив. Сложила пальцы в замок, глянула на трепыхающееся от налетающего в форточку ветра пламя свечи, подумала некстати: «Пора уже окна заклеивать, скоро морозы ударят».       — Мелкая…       Никак не получалось заставить себя посмотреть. Знала: нужно, очень нужно, просто жизненно необходимо, но — увы — не получалось. Достаточно было и того, что она здесь, рядом, и вокруг только ее запах, и стол, разделяющий их, — единственное препятствие, за которым снова тьма, полная кошмаров и ужасов.       — Я…       — Ленка, не надо, — выдохнула, тщетно стараясь успокоить бьющееся отчаянно сердце. — Не произноси этого вслух.       — Почему? — Лекин голос звучал тихо и с надрывом.       — Ты знаешь, почему. Не смей говорить этого вслух, хорошо? Просто давай выпьем и ты пойдешь домой.       Женька подтянула к себе забытую на столе пачку сигарет, нащупала на плите зажигалку, но прикурить не успела: сильные ладони сжали ее плечи, а раскаленное дыхание обожгло макушку.       — Мелкая, возвращайся, а? Возвращайся ко мне. Давай попробуем еще раз?       Мир перевернулся с ног на голову. Случилось то, о чем Женька мечтала каждую из безумных бессонных ночей. Случилось то, о чем она грезила на уроках, думала, прогуливаясь по тихим таганрогским улицам. Случилось то, ради чего стоило жить дальше и то, что могло бы сразу воскресить и детскую наивность, и юношескую любовь, и жизнь, жизнь — настоящую жизнь, в которой было бы место чувствам, а не только холодному равнодушному существованию.       Но Женька зажмурилась и сказала:       — Нет.       И Лека убрала руки.       — Почему? — спросила, вернувшись обратно за спасительную ширину разделяющего их стола. — Ты любишь меня, я отлично это знаю.       Женька кое-как смогла улыбнуться.       — Потому что я не одна, Лен.       — Ты о Шурике? — Лека засмеялась с облегчением. — Брось, мелкая, ты не любишь его, и он прекрасно это понимает.       — Ну и что? Он любит меня, и я даже представить не могу, как больно ему будет, если я уйду, если я его брошу. Я прошла через это, Лен, и не хочу быть причиной такой боли.       Она все-таки закурила, с силой втягивая в себя горький дым, и, решившись, посмотрела на Леку. Та сидела ровно, положив на стол острые локти, смотрела из-под упавшей на лоб челки. Кажется, пыталась улыбаться.       — Это не жизнь, мелкая, — сказала строго и холодно. — Если, конечно, ты не собираешься до пенсии морочить ему голову, рассказывать о неземной любви, и любить при этом меня.       Женька покачала головой.       — Не говори глупостей, — попросила. — Я не лгу ему, он знает всю ситуацию, и все равно остается со мной. Между нами есть то, что тебе вряд ли удастся понять, Лен. Жизнь не сводится только к сексу и неземным страстям, в ней есть еще многое, очень многое, и очень важное.       На Лекином лице расплылась гримаса, от которой Женьку вдруг передернуло. Подумала: сейчас скажет что-то, после чего дальнейшие отношения — любые! — станут окончательно невозможными. И чтобы не дать ей этого сделать, чтобы остановить, Женька нагнулась, протянула через стол руки, и коснулась пальцами Лекиных ладоней.       — Ты не была экспериментом, — прошептала, крепко сжав и глядя в обеспокоенные синие глаза. — Я знаю, ты хочешь сказать именно это, и я отвечу снова: ты не была экспериментом, никогда не была. Ты была целой жизнью для меня, Ленка, и я никогда и никого не любила и не буду любить так, как тебя. Но быть с тобой — это значит снова поверить, а этого я больше не могу себе позволить.       — Женька, — Лека вскочила на ноги, подбежала, опустилась вниз, к коленям. Ухватилась за них обеими руками, крепко и сильно. — Я перестану видеться с Юлькой, обещаю, даю слово. Мы снова будем вместе, и ты сможешь мне верить, клянусь! Просто… Просто давай попробуем еще один раз, и все получится, я обещаю, все обязательно получится!       Она говорила так горячо, так жарко, и от ее слов что-то в груди плавилось, растекалось, и кружилась голова, и становились ватными ноги, и поступали к глазам непрошенные слезы.       — Если я хотя бы что-то для тебя значу, — едва сдерживая рыдания, прошептала Женька. — Если ты хотя бы что-то ко мне чувствуешь… То прямо сейчас ты выйдешь в прихожую, оденешься и уйдешь. И мы обе сделаем вид, что этого разговора никогда не было. Если ты хотя бы что-то… Ко мне… Чувствуешь…       Она держалась из последних сил, а Лека не двигалась, продолжая держаться за ее колени. И капала вода из плохо закрученного крана, и свистел через приоткрытую форточку холодный зимний ветер.       — Хорошо, — спустя много жутких и бесконечных секунд Лека тяжело поднялась на ноги. — Я уйду, раз ты этого просишь, но ты должна знать: это не конец. Я не позволю, чтобы это стало концом.       Проскрипели полы в коридоре, зашуршала одежда, с грохотом захлопнулась дверь.       Ушла.       Все-таки ушла.       Как во сне, Женька прикурила новую сигарету и, потянувшись, нажала на кнопку магнитофона. Все было кончено. Она сама отказалась от возможности собственного счастья.       Он пpожил много лет, он пpожил много зим.       Тянулись сеpые дни и никого pядом с ним.       Он пpосто пил и ел, спал, тянулись сеpые дни,       Тянулись сеpые дни, они и только они.       Небо, улицы, люди, все в сеpой золе.       Одиночество стынет на пыльном столе.       Он петляет петлей от окна до окна,       Из котоpых уже не видна, не видна, а она…       Она кое-как доковыляла до ванной и встала перед раковиной, уткнувшись лбом в зеркало. Вокруг витал терпкий запах, и сильный мужской голос толчками ударялся в уши. Ничего больше не имело значения, ничего больше не имело смысла.       — Зачем я живу? — едва шевеля губами, спросила у своего отражения. — Ради чего? Единственного человека, который был по-настоящему важен мне, я прогнала. Прогнала из-за страха, прогнала из-за того, что испугалась. Я сама отказалась от возможности снова быть счастливой. Меня больше нет, давно уже нет, и я устала бесконечно врать самой себе.       Острое лезвие оставило первый след на коже, но больно не было, и слезы не застилали глаза. Женька просто водила лезвием бритвы по венкам и удивлялась капающей на кафель крови.       — Как просто… — прошептала. — Как это, оказывается, легко и просто.       На руке появился еще один надрез. Женька глубже вдавила лезвие, и вот теперь действительно стало больно. Кровь уже не капала, а текла на холодный пол.       — Еще чуть-чуть, — уговаривала она себя. — Потерпи немного, и все закончится.       Снова надрез. Странно — оказывается, в жизни все совсем не так, как в кино. Больно, холодно, и кровь больше не течет, ей нужны все новые и новые надрезы, этой крови. Женька осторожно присела на пол. Закружилась голова, кровь стекала и вместе с ней потихоньку уходила жизнь.       — Мне не нужна эта жизнь без нее, — снова прошептала Женька. — Без нее ничего не имеет смысла. А я сама отказалась… сама…       Откинулась назад голова, кожа стала совсем белой, и веки отяжелели так, что показалось: уже не поднять. Женька старалась не думать, и это было не так уж сложно: вместе с кровью утекала не только жизнь, но и мысли. Тяжелые, горькие. Все они растворялись на ледяном кафеле.       Сквозь туман в голове послышался резкий и настойчивый звонок. Женька долго не могла понять, в дверь звонят или это телефон. Оказалось – второе.       Тяжело поднялась на ноги, доковыляла до аппарата, прислонилась к плечом к стене и смотрела, как кровь из руки стекает вниз, на затертый ногами многочисленных гостей линолеум.       — Привет, милая, — Шурик, смешной и несчастный. Все понимает, но довольствуется тем, что ему дают. Знает, что никогда не получит больше, знает, что никогда не получит того, чего на самом деле хочет, но все равно остается рядом.       — Санька… Скажи мне, только честно. Ты счастлив?       Он помолчал немного, ошарашенный неожиданным вопросом. Подышал тяжело в трубку, а потом ответил:       — Я люблю тебя, и в этом, наверное, и есть мое счастье. Знаю, что однажды ты уйдешь и даже знаю, к кому, но это не имеет для меня значения, Жень. Пока ты есть, пока ты просто есть, для меня этого будет достаточно.       В трубке послышались гудки. Женька слизнула с губ неизвестно откуда взявшиеся слезы и посмотрела на лужицу крови, блестящую в сумерках ночи.       Вздохнула и пошла за аптечкой. ***       Прошел еще один месяц. По Женькиной просьбе, Шурик теперь почти каждый день ночевал у нее дома. Странные это были отношения — между ними давно не было секса, не было физического притяжения. Как брат, он поддерживал Женьку, обнимал ночами и помогал справляться с выходками стеклянного человечка.       — Мой рыцарь, — улыбалась Женька и трепала Шурика по волосам на затылке. — Мой Ланцелот.       Февраль вместе с разыгравшейся метелью принес шокирующую новость: после всех этих лет Юлька сдала позиции и теперь имела статус постоянной Лекиной девушки. Впервые услышав об этом, Женька подумала, что сейчас умрет. А потом вдруг ощутила радость. Радость от того, что значит – все верно – и чудеса действительно бывают. И что правду говорили те, кто утверждал, что нужно ждать и верить. И тогда все действительно будет.       Идиотизм этих странных отношений дошел даже до того, что Лека, Юлька, Женька и Шурик ни с того, ни с сего сдружились, как они это называли, семьями. Ходили друг к другу в гости, выпивали литры чая, и почти не смущаясь целовали друг друга в щеки при встрече и прощании.       Вот только Лека и Женька все время опасались остаться наедине, даже на секунду не оставались, и Шурик усмехался понимающе, когда Женька ходила за ним, словно привязанная, а Юлька и не понимала ничего — она с головой была в этом новом для себя чувстве.       Иногда во время прогулок или за чаем Лека и Юлька начинали делиться планами. Рассказывали о своих мечтах, стремлениях, надеждах. И Женька слушала, кивала, улыбалась, и с тоской понимала, что все это — и мечты, и желания — Лека уже проходила с ней. Но со временем ей стало казаться, что это было слишком давно, и, возможно, никогда не было правдой, и, может быть, просто приснилось очередной холодной ночью, и осталось в памяти, но теперь потихоньку, капля за каплей, уходило из нее навсегда.       Как-то раз в один из весенних ясных дней Женька взяла на работе отгул и осталась дома, чтобы вымыть наконец успевшие покрыться за зиму слоем грязи окна. Когда прозвенел звонок, она стояла на подоконнике и протирала тряпкой фрамугу, подпевая доносящемуся из динамиков магнитофона хриплому голосу Шевчука.       — Привет! — вопреки обыкновению, Лека одна улыбалась Женьке с порога. Но какой же жалкой была эта улыбка, какой смущенной и растерянной.       — Здравствуй, — держа в одной руке мокрую тряпку, Женька другой распахнула дверь и впустила нечаянную гостью. — Что случилось, Лен?       — А почему что-то должно было случиться? — Лека покачивалась, стягивая кеды и стаскивая с плеч легкую ветровку. — Ты что, не рада мне?       — Рада, конечно. Просто я окна мою, а потом еще сочинения нужно проверять. Проходи в кухню и ставь чайник, я вымою руки и приду.       В ванной она крутанула оба вентиля сразу и глядя на бьющую в раковину струю воды, на секунду прикрыла глаза. Ей не хотелось выходить, не хотелось идти на кухню, не хотелось садиться там напротив Леки и слушать, что она будет говорить. Да и что она могла сказать? Все и без слов было понятно, вот только сил на то, чтобы это пережить, у Женьки совсем не осталось.       Вздохнув, она все-таки вымыла руки, переоделась в чистую футболку, кое-как пригладила встрепанные кудри, и вышла в коридор. Из кухни доносились звуки закипающего чайника, перебиваемые незнакомой музыкой: похоже, Лека перетащила из комнаты магнитофон и вставила новую кассету.       — Чай или кофе? — спросила Женька, выключив чайник и покосившись на застывшую в странной позе Леку. Она сидела на табуретке, прислонившись спиной к стене, закинув голову вверх и курила, не открывая глаз. Женька поежилась от того, как сильно ей захотелось вдруг обнять такую далекую и недоступную свою любовь. Обнять, прижаться крепко-крепко, напиться ее ароматом, коснуться губами колючих прядей волос. Но тяжким пульсом отдавалось в голове горькое и тяжелое: «нельзя».       — Лен, — позвала она снова. — Ты чай будешь или кофе?       Не отвечая на вопрос, Лека вдруг открыла глаза, затушила сигарету и, встав на ноги, зачем-то сняла рубашку. Женька смотрела на нее во все глаза.       — Я татуировку сделала, — Леку качнуло, но она все равно задрала рукав футболки и отвела взгляд.       А Женька ахнула, разглядев на ее плече рисунок: потрясающе красивую птицу с расправленными крыльями. И буквы над ней: четыре буквы ее, Женькиного имени.       — Ты с ума сошла, — она не верила своим глазам. Но — да — вот они, эти четыре буковки, выполненные каким-то интересным орнаментом. Как будто буквы позора и счастья одновременно.       — Я рассталась с Юлей.       — Я догадалась.       Женька вздохнула тяжело и присела, избегая смотреть на Лекино плечо. Почему-то эти буквы, это имя — все было чужим и как будто постыдным.       Дрожали руки. И приходилось сжимать их крепко-крепко, чтобы не было так больно.       — Ты вернешься ко мне, мелкая? Мы будем снова вместе?       В Лекиных словах прозвучала такая острая надежда, что из Женькиных глаз сами собой полились слезы.       — Ленка, да что ж ты делаешь, — прошептала с отчаянием. — Что же ты творишь?       — Что? — Лека одним движением оказалась рядом с ней, опустилась на колени, положила руки на Женькины бедра. Теперь она смотрела снизу вверх, и из-под падающей на лоб челки сверкали и переливались на свету синие глазищи. — Ну, что? Жень! Столько времени прошло, так много времени, а мы не вместе. Это ведь неправильно, и мы обе знаем, что это неправильно.       Ее ладони сжались на Женькиных бедрах, и тело немедленно отозвалось дрожью, но стеклянный человечек внутри был наготове: радостно закричал, выпятил ручки-палочки, прошелся от груди к горлу.       — Я не мо-гу, — простонала Женька, едва сдерживая слезы. — Не могу, понимаешь?       — Но почему? Юли больше нет, мы больше не вместе.       Не в силах ответить, Женька замотала головой. Она не могла найти слов, чтобы объяснить, не могла подобрать объяснений для того, чтобы Лека услышала наконец и поняла: нельзя. Нельзя выбрасывать людей как ненужный мусор, нельзя уходить молча, нельзя причинять такую боль, а потом возвращаться и причинять новую.       — Я тогда из-за нее тебя бросила! — выкрикнула Лека, раздражаясь. — Я смогла, а ты теперь не можешь, получается? Почему?       — Потому что я — не ты.       Женька очень хотела разозлиться, но почему-то не получалось. Она смотрела на Леку сверху вниз и никак не могла отвести взгляда от закушенной губы, от торчащего кончика носа, от острых скул и царапины на правой части подбородка.       И завывала тоскливо зажеванная кассета в магнитофоне, и сверкали на солнце так и не домытые окна, и яркая татуировка торчала из-под по-прежнему задранного рукава Лекиной майки.       — Ты же любишь меня, Жень. Я знаю, что любишь.       — Люблю. И ты знаешь не только это, но и то, что я скажу дальше. Пусть лучше все будет как раньше, ладно? Давай хотя бы попытаемся.       Ты не можешь задержаться ни на мгновенье,        Ты никогда не можешь остаться на ночь.       Твои ноги сами пускаются в путь, когда тебе скучно,        Но ты должна быть рядом, чтобы все получилось,       Так сделай все как надо!       Если ты хочешь покинуть меня, могу ли пойти за тобой?       Если ты хочешь покинуть меня, я пойду вместе с тобой.       Даже если ты скажешь нет, я все равно пойду!       Если ты хочешь покинуть меня, могу ли пойти за тобой?       И они попытались. Так старательно пытались, что все окружающие не знали, что и думать.       — Эти две сумасшедшие, кажется, снова вместе, — смеялся Толик в разговоре с Кристиной.       — Да они просто друзья! — доказывал Шурик.       — Мир сошел с ума, — резюмировал Паша и со смехом смотрел на парочку, идущую в обнимку вдоль общежития.       — Помнишь, как ты ко мне через окно на третьем этаже лазила?       — Ага… А Кристина на меня орала как сумасшедшая.       — А как ты пупок прокалывала, помнишь? А теперь бы стала прокалывать?       — Смеешься? Конечно, нет! Я же не враг своему телу, верно?       — Давай по каменной лестнице наперегонки?       — Ты что, мелкая? Мы не дети уже, какое там наперегонки.       — Эх ты, большая и старая!       — Ах, так? Догоняй!       И они, громко топая, неслись наперегонки по ступенькам, рискуя споткнуться и вопя от радости.       После работы Женьку теперь встречали и Лека, и Шурик. Прикрикивали на особо шумных детей и шли гулять или есть мороженое в любимой кофейне на улице Ленина. Как-то на каникулах все вместе съездили в Питер, моментально в него влюбились и хором решили, что несмотря ни на что, лучше Таганрога городов просто не бывает.       Женька летала. Как было хорошо быть рядом, как хорошо было в любой момент брать за руку, ничего не боясь, и чувствовать теплое дыхание за своим затылком. Как сладко было не думать ни о чем, и просто жить — так, как живется.       Вот только так и не остановился поезд времени, а лишь сильнее и сильнее разводил пары. Мелькали мимо недели, месяцы, отличаясь один от другого только снегом да листвой. Торопились сменить друг друга - боялись остаться в памяти или раствориться навсегда?       Непонятно было, чего же теперь ждать от будущего — ведь все трое знали, что вечно так продолжаться не может, и однажды точно кому-то придется что-то выбирать. И, как повелось с самого начала, выбирать пришлось, конечно же, Женьке.       — Что ты делаешь? — выдохнула она, всеми силами пытаясь отпихнуть Леку подальше. — С ума сошла?       Все это и впрямь было похоже на сумасшествие. Лека принеслась в выходной с самого утра и даже не сбросив ботинки, накинулась на Женьку с поцелуями.       — Ну что ты, мелкая, — просипела куда-то в ухо. — Иди ко мне… Ты не представляешь, как я соскучилась.       — Да перестань ты!       Лека согнулась от боли и застонала, а Женька вдруг начала смеяться. Как комично выглядела ее любовь, скорчившаяся в прихожей и баюкающая коленку.       — Ленка, что на тебя нашло-то?       — Да ну тебя, — проворчала Лека, снимая, наконец, куртку и кроссовки. — Ничем тебя не проймешь. Это страсть была, между прочим, а ты не поняла ничего.       — Страсть? — Женька снова расхохоталась. — Ленка, ты что? Какая это страсть? Это самая натуральная попытка изнасилования!       — Чего? — старательно пряча улыбку, Лека нагнулась и подхватила Женьку к себе на плечо. — Ах, ты так? Ну, держись!       Хохоча и брыкаясь, Женька приземлилась на диван, Лека упала сверху. Засопела в шею, бормоча что-то неразборчивое.       — Ленка! Ай, перестань щекотаться! Ленка! Ленка…       Смех оборвался. Сверху на Женьку глянули такие большие и знакомые синие глаза. И чертики в них прыгали через голову и стоили смешные рожицы.       — Ленка…       Она сама не смогла бы объяснить, как так вышло. Но ощущение тяжести теплого тела, знакомых рук, обнимающих за плечи, крепкого бедра, вжавшегося между ног, — все это свело с ума и заставило закрыть глаза и с головой погрузиться в страстный, нетерпеливый поцелуй.       В этих объятиях не было ничего нежного — царапая плечи, они срывали друг с друга одежду, впивались поцелуями в самые неожиданные места и всхлипывали сквозь стоны. Лека рывком сдернула с Женьки брюки и снова вдвинула бедро между ее распахнутых ног. Она знала каждый кусочек этого горячего и такого желанного тела. Но сегодня она не могла думать. Не было сил сдерживать себя.       — Лена… — Женька ахнула и кусая Лекино плечо, притянула ее еще ближе. Правая нога обвивала Лекину талию, а спина изгибалась в ритмичных, глубоких движениях.       Вжимаясь в горячую плоть, Лека сжалась вдруг и, опустившись чуть ниже, накрыла губами Женькину грудь. Страстный стон был ей ответом. Ладони переплелись, оставляя синяки и ссадины, и губы раздвинулись, стремясь принять в себя больше этой сладкой, дрожащей под поцелуями кожи.       И на последнем вздохе Женька снова закричала, каждая из ее мышц содрогнулась, и Лека поймала каждое из этих движений, прижимаясь к губам, лаская ладонями самые неожиданные места и царапая ногтями самые больные.       — Мелкая… — прошептала и закрыла глаза. — Мелкая… ***       Они сидели на уютной маленькой кухне, чуть неряшливой и до ужаса уютной — как раз в стиле Кристины. Толик ушел с коляской и сыном на прогулку, и им выдалась редкая в последние месяцы возможность поговорить спокойно, ни на что не отвлекаясь.       — Как семейная жизнь? — спросила Женька, когда чай был разлит по кружкам, а печенье насыпано в глубокую тарелку и украшено сверху несколькими, оставшимися после недавнего дня рождения конфетами.       Кристина пожала плечами.       — Жизнь как жизнь, — неохотно сказала она. — Толик вроде угомонился, замашки свои барские старается усмирять, обещал, что в следующем месяце на море поедем, представляешь?       — Ого, — восхитилась Женька, ощутив на секунду вспышку зависти. — На настоящее море? На Черное?       — Да, в Сочи или Адлер, там, говорят, теперь полноценные курорты, не то что при Союзе.       Они разом схватились за одно печеньице и заулыбались, отдергивая руки.       — А что с твоим недоразумением, Ковалева? Продолжаешь с ней спать?       — Кристь, я же просила ее так не называть, — поморщилась Женька. — Все у нас нормально, и мне теперь даже кажется, что не нужны мне больше признания в любви и красивые слова — все равно от них никакого толка. Ленка со мной, а на большее я уже давно не претендую.       — А Шурик? — глотнув чая, прищурилась Кристина.       — Шурик… Знаешь, он говорит, что рад за меня, и я почти ему верю. Знаю, что он до сих пор меня любит, но что поделаешь… Я бы и рада ответить на его чувства, но разве можно заставить себя полюбить кого-то по заказу?       Женька усмехнулась пришедшей в голову мысли.       — Ты чего? — спросила Кристина.       — Просто вспомнилось. Она позавчера приходила ко мне, оставалась на ночь, а утром показала пачку листовок с призывом голосовать за Ельцина. Можешь себе представить? Столько времени прошло, а в ее чудной голове по-прежнему сплошная борьба за демократию и свободу самовыражения.       Вопреки ожиданиям, Кристина даже не улыбнулась. Она смотрела на Женьку исподлобья, немного грустно, и от этого взгляда становилось как-то не по себе.       — А что насчет будущего? — спросила, никак не прокомментировав ситуацию с выборами. — Помнится, ты когда-то очень переживала из-за этого.       Теперь пришел Женькин черед вздыхать и отворачиваться. Кольнуло чуть-чуть в груди, но как-то совсем немного, самую малость.       — Какое будущее может быть с Ленкой, Кристь? Мы снова дружим, периодически спим вместе, но… Как будто ты ее не знаешь.       Знала Кристина. И Женька знала не хуже, поэтому и молчали они о том, что иногда въедливой змеей проникало в сердце. Вот только не помогали никакие разумные доводы затмить то, что происходило каждую секунду в душе. Вот только руки как и прежде тянулись к рукам, и не было никакой возможности прожить друг без друга и дня.       Вот только любые разговоры обычно заканчивались совсем не дружескими объятьями:       — Ленка, что ты делаешь? Прекрати! — это стало уже своеобразной игрой. Лека играла соблазнительницу, а Женька — невинную девушку. Доходили до предела, когда играть становилось невозможно, и улетали в свой собственный маленький мирок.       Тяжело бывало, конечно же. Порой переставали убеждать собственные доводы, и «свободная любовь» не казалась таким уж верным решением. И больно было, и тяжело, и холодно.       И ссоры были, как же без этого. Женька даже иногда плакала от обиды. Плакала и понимала: ничего, ничего, все пройдет, помирятся. И мирились. Вот только один раз так поссорились, что испугались. Показалось — навсегда.       В этот день Женька собрала у себя «девичник». Кристинка пришла на правах лучшей подруги, Марина и Аллочка — как бывшие соседки по общежитию. Распили пару бутылок вина и с удовольствием принялись перетирать кости мужчинам: все, кроме Женьки, уже давно были замужем.       Кристина первая заметила, как не по себе вдруг стало Женьке и поспешила на помощь:       — Ковалева, ну а у тебя-то что с нашим чудом-юдом? — эх, Кристина, грубовато у тебя получилось, не так бы надо.       — Все отлично, — неожиданно жестко ответила. — Как всегда: вечная любовь и полное согласие.       — Вот, девчонки, за кого замуж надо было выходить! За Леку! Видите как – любовь и согласие… Не то, что у нас.       Рассмеялись все, спало напряжение. Но осадок все равно остался. Белый, как известка, и такой же мерзкий.       Где-то около полуночи прозвенел звонок. Девчонки, уже слегка навеселе, начали смеяться, обсуждать, чей муж за кем пришел. А на пороге стояла… Лека. С букетом белых роз и бутылкой коньяка.       — Привет, мелкая! — заулыбалась, протискиваясь в квартиру. — А я к тебе. Можно?       — Можно, — вздохнула Женька, принимая цветы и бутылку. — Только у меня гости.       — Гости – это хорошо, — философски пробормотала Лека, развязывая шнурки на кроссовках, и вдруг заорала: — Гости, привет!       — Привет, — неуверенно ответили с кухни.       Но всю неуверенность как рукой сняло, когда Лека просочилась внутрь. Сразу пошли объятия, радость и общие воспоминания о «ушедшей студенческой юности».       Под разговоры незаметно прикончили коньяк, выпили даже «НЗ» — небольшую бутылочку ликера, которую Женька берегла на особый случай. И завели разговор о женской сущности.       — Ерунда! — авторитетно заявила Лека, даже не выслушав до конца Кристинин монолог. — Все женщины одинаковые по своей сути.       — Значит, и ты одинаковая? — влезла Аллочка, но на нее никто не обратил внимания. Лека сидела, оседлав стул и изящно покуривая длинную тонкую сигарету. Она всем своим видом показывала, что случайно оказалась в этой компании и уж точно не готова признать себя ее частью.       — И в чем же мы одинаковые, интересно? — обычная самоуверенность Леки сегодня вызывала у Кристины только раздражение. Ей хотелось, наконец, разобраться, кто прав, а кто виноват.       — Во всем, — усмехнулась Лека. — У меня на работе семеро баб, и если бы вы только знали, какие разговоры они ведут! Мужья, дети, дача, помидоры, цены в магазинах опять выросли… Господи, это же слушать невозможно!       — А ты каких разговоров хочешь? — удивилась Кристина. — О последней премьере модного спектакля и курсе доллара?       Лека фыркнула, с отвращением отодвинула от себя стакан с остатками коньяка и прищурилась на сердитую Кристину.       — Я хочу сказать, что в жизни каждого человека должно быть нечто важное, нечто ценное, нечто уникальное, если желаешь. Нельзя с головой погружаться в мещанские ценности и ощущать себя при этом полноценным человеком.       — Что для тебя не мещанские ценности? — подала голос молчавшая до сих пор Марина.       — Культура, искусство, человеческие отношения, мораль и взгляд на мир, — Лека вдруг перестала перечислять и тряхнула головой, будто что-то вспомнив. — В нашей стране каждый день происходит что-то новое, каждый день случается что-то необычайное, то, чего раньше не было, а эти бабы сидят себе на кухне за чаем и перебирают грязное белье и детали быта. Не может жизнь сводиться к этому, не должна, понимаете? В каждом человеке должна быть индивидуальность, а если ее нет, то как можно вообще называть это человеком?       Женька посмотрела на девчонок и поняла, что каждая из них приняла Лекину тираду на свой счет. Марина и Аллочка покраснели, Кристина закипела еще сильнее — казалось, секунда и от макушки пар пойдет.       И да, все было так, как говорила Лека — действительно, в последние годы на их редких посиделках обсуждались в-основном мещанско-бытовые темы: работа, мужья, дети, грядущие отпуска, сошедшие с ума цены в магазинах. Но разве это означало, что они недостойны называться людьми? Ведь это было всего лишь жизнью — обычной простой жизнью, которой они обычно и по-простому жили.       — Лен, поставь пожалуйста чайник, — попросила Женька, надеясь переключить внимание и тем самым не допустить надвигающуюся ссору. — Мне на День учителя столько конфет вкусных надарили, сейчас принесу коробку.       Не сработало: Лека даже не пошевелилась, она насмешливо смотрела на Кристину и, похоже, в ожидании нового конфликта, не услышала Женькиных слов. А Кристина вдруг отмерла, улыбнулась той самой, «сейчас-я-тебя-по-стене-размажу» улыбкой, и заговорила тихо и вкрадчиво:       — Значит, ваше величество не считает себя достойной вести пошлые и мещанские разговоры. Вам подавай интеллигентные беседы о культуре и судьбах мира. А мужья, дети, болячки и прочий быт — это как-то ниже вашего достоинства, так?       Лека дернула плечом: ни да, ни нет, понимай как хочешь.       — Что ж, разумно, — продолжила Кристина. — Когда у самой за душой ничего нет, остается только отрицать ценность того, что есть у других, верно?       — Ой-ей-ей, — прошептала Аллочка, а Женька поежилась и отодвинулась чуть дальше, к окну.       — Что ты хочешь этим сказать? — с вызовом спросила Лека, приподнимаясь со стула и упираясь ладонями об его спинку.       Кристина фыркнула насмешливо.       — А что, твой уровень интеллекта и индивидуальности не позволил понять мою мысль с первого раза? Что ж, я объясню, дорогая моя. Я хочу сказать, что ты так презираешь разговоры о близких людях, семьях и быте только потому, что ничего из вышеперечисленного у тебя нет и, возможно, никогда не будет.       — Что за чушь? — Лека вскочила на ноги и нахмурила лоб. — Мы говорили об индивидуальности, а не о семьях! Будешь отрицать, что в мире кругом сплошные посредственности? Стадо людей серо и безлико, и ты отлично это знаешь. Редко когда выбиваются из серой массы яркие личности, а в женское среде — и того реже.       На Кристинином лице расплылась новая улыбка: удовлетворенная, как будто она получила то, чего хотела, и теперь наслаждалась этим вовсю.       — Правда, Лек? Значит, ты именно такая яркая личность? Почему же, интересно? Потому что с женщинами спишь? А мы все со своими мужиками — серые мышки?       — Я этого не говорила! — по Лекиным щекам разлилась краска, она бросила короткий взгляд на застывшую Женьку и тут не отвернулась. — И ориентация тут совершенно ни при чем, просто кто-то до конца жизни будет жить как все, выходить замуж за средненького мужика, работать на средненькой работе и мечтать об отпуске. А кто-то будет добиваться успеха, наполнять свою жизнь яркими моментами и вообще жить так, как хочет.       — Это ты на Женьку намекаешь? Или на меня?       — Ни в коем случае, «дорогая»! — Лека усмехнулась, передразнивая, и эта усмешка завершила дело. Вне себя от злости, Кристина всплеснула руками, выхватила из вазы букет роз и со всей силой швырнула его Леке в лицо.       — Ты чего? — отпрыгнула, засверкала синими глазищами. Девчонки сжались, стараясь быть незаметными.       — А того! — выкрикнула Кристина, больше не пытаясь сдержать ярость. — Слушай сюда, ты, ярко выраженная индивидуальность! Ты еще в этом мире ничего настолько не добилась, чтобы иметь право оскорблять людей, ясно? Ты чего сюда притащилась сегодня, а? Индивидуальность свою показать? Кому? Женьке? Убедиться еще раз, что она готова за тобой на край света на животе ползти? Розы свои притащила — ты Женьку столько лет знаешь и до сих пор не смогла выучить, что она белые розы терпеть не может! Ты вообще хоть что-нибудь о ней знаешь? Знаешь, что она любит, а что нет? Знаешь, как переживает и о чем думает? Черта с два, ничего ты о ней не знаешь, кроме того, что она сама рассказывает. А спрашивать тебе некогда — ты же яркая индивидуальность. Эгоистка ты, и больше ничего! Женя, Ксюха, Юлька… Дальше перечислять? Что ж ты с посредственностями спишь, а, Лена? Заразиться не боишься? Или это половым путем не передается?       Лека вытерла лицо рукавом рубашки, ее глаза сверкали от злости, а румянец со щек спустился на шею и плечи.       — Ты не увлекайся! — сквозь зубы прошипела она. — В наших отношениях мы как-нибудь без тебя разберемся! Что-то я ни разу не заметила, чтобы Женька жаловалась.       — А кому она, по-твоему, жаловаться будет? Тебе? Или все-таки мне, как подруге, а? Ты у нас, конечно, ангел во плоти, но хоть иногда-то надо задумываться о том, что делаешь и как это на других влияет!       — Перестаньте… — тихий Женькин шепот к счастью остановил пикировку. Все замерли, глядя на нее, съежившуюся у подоконника. — Я вас очень прошу, прекратите.       — Жень, ей давно должен был кто-нибудь это сказать, — виновато пробормотала Кристина. — Прости.       Несколько минут в квартире стояла полная тишина: Лека яростными взглядами пронзала Женьку, Кристина – Леку, а Марина с Аллочкой вообще думали только о том, как бы половчее сбежать.       — Ладно, Жень, мы пойдем, наверное, - девчонки синхронно поднялись. — Спасибо тебе за все, здорово посидели…       Как во сне, Женька проводила их до двери. Молча смотрела, как Кристина застегивает молнию на куртке, а потом шагнула, обняла ее и, уткнувшись носом в пушистый воротник, прошептала: «Я тебя люблю, Кристь… Спасибо» ***       А на кухне мерила шагами линолеум Лека. Закуривала сигарету и тут же тушила. И снова закуривала. Не остановилась даже когда Женька аккуратно села на стул и закрыла глаза.       — Лена, сядь, пожалуйста, — виновато получилось.       — Не сяду. Что это было? Объясни!       — В смысле? — огромная усталость накрыла Женьку с головой и не давала дышать. Внутри было холодно и больно, стеклянный человечек на радостях расцарапал все, до чего смог достать, и теперь даже дышать было отчаянно сложно.       — Что Кристина мне тут говорила? — не отставала Лека. — Все это действительно так?       — Нет, Леночка, все не так. Я люблю тебя.       И снова не сработало: Лека с силой пнула ногой стул, и он с грохотом свалился на пол.       — Прекрати разговаривать со мной как с ребенком! Ты что, действительно жаловалась ей на меня?       — Я не жаловалась, а делилась. Советовалась.       — Вот как? И кто же дал тебе право обсуждать меня с какими-то посторонними людьми? — на Леку было страшно смотреть, настолько злой и яростной она выглядела, настолько пугающей и незнакомой. Шагнула к плите, схватила чайник, Женька испугалась — подумала, бросит и его на пол — но нет, всего лишь отпила воды прямо из носика, с шумом бухнула чайник обратно и оглянулась в ожидании ответа.       — Кристина не посторонний человек, а друг, — кое-как сквозь боль проскрипела Женька. — Лена, пожалуйста, давай остановимся, у меня нет сил, я устала и очень хочу лечь. Идем спать?       — Отлично, — сквозь зубы прошипела Лека. — Ты устала. Прекрасно. А ты подумала о том, как после всего это чувствую себя я? Мне наговорили столько гадостей, а ты просто устала и хочешь спать. А мне теперь что со всем этим делать?       — Забыть. Я прошу тебя, пожалуйста…       — Да не пойду я спать! — крикнула Лека, снова отбрасывая ногой табуретку. — Хватит так со мной разговаривать! Я тебе не игрушка, чтобы вот так себя вести! Отвечай немедленно, что из того, что говорила Кристина — правда. Или я уйду сейчас. Ну?       Не смогла Женька ответить. Опустила голову на сложенные руки и заплакала тихонько — чтобы не видно было. А Лека постояла, буравя ее взглядом, и вылетела, хлопнув дверью.       Этот звук будто отпустил натянутую пружину, и боль наполнила Женьку целиком. Она была такой сильной, такой острой, что сопротивляться не было никаких сил, и она не стала сопротивляться. Рыдала, всхлипывала, стонала, иногда даже срывалась на хрип. Сквозь пелену слез и туман видела чьи-то руки, сующие таблетку, потом стакан с водой. Как-то неожиданно очутилась на диване в большой комнате. И прижимаясь к теплому плечу, потихоньку начала успокаиваться.       Только через несколько часов отступила жесткая боль, стягивающая сердце. Только через несколько часов Женька смогла открыть глаза и спросить:       — Почему ты вернулась?       — Потому что отлично знала, чем все это кончится, — Кристина деловито достала из шкафа плед, укутала Женьку, села рядом и взяла за руку. — Тебе легче?       — Да, — голос был еще хриплым, едва узнаваемым. Кристь, спасибо тебе, но… Зачем ты все это затеяла?       Кристина отвернулась, нахмурившись, и сказала куда-то в сторону:       — Не сдержалась, Жень. Прости. Эта ее самоуверенность просто сводит меня с ума. Она же искренне считает себя центром вселенной! Что она говорила тебе после того, как я ушла?       — Потребовала сказать, что в твоих словах было правдой.       — А ты что ответила?       — Ничего.       — Почему?       — Потому что в твоих словах все было правдой, — вдруг совершенно спокойно сказала Женька. — Все, понимаешь? И про цветы, и про эгоизм… И про то, что я поползу за ней куда угодно. А она даже после этого говорила только о том, что она чувствует и как ей плохо. И, знаешь, кажется, я поняла, почему.       Кристина села рядом и обняла ее, крепко прижав к себе.       — Почему? — спросила, утыкаясь губами в макушку.       — Потому что она знает, что в моем сердце есть место только для нее. И прощения завтра буду просить я у нее, а не она у меня.       — Ты что, с ума сошла? — в Кристинином голосе зазвучал ужас вперемешку с отвращением. — Ты еще и прощения собираешься у нее просить? Да она на коленях приползет завтра — увидишь!       — Не приползет, Кристь. Никуда она не приползет.       Права оказалась, конечно, Женька. Только через неделю ей удалось поговорить с Лекой — та изображала из себя неприступную стену. Не помогали ни извинения, ни признания в любви, даже обещания никогда не пересекать их с Кристиной не сработали. Потребовался еще месяц, чтобы пробить эту стену. И все пошло по-старому.       Но постепенно накатывала усталость.       Хуже всего было ночами, когда не спалось, и нельзя было включить компьютер из-за отключенного электричества. Тогда Женька расставляла по комнате свечи, зажигала их медленно, подходила к зеркалу и долго стояла, упершись лбом в равнодушное стекло. А потом усаживалась поближе к окну, доставала блокнот и составляла из слов-строчек бессмысленные и бездумные стихи. И летал в динамиках магнитофона голос Бутусова, и яркая луна светила даже сквозь задернутые шторы, и пальцы крепко сжимали ручку, и не получалось, не получалось даже в рифмованных бессмыслицах выразить все то, что камнем оседало в душе и не давало вздохнуть, и хотелось просто заснуть… И уже никогда не проснуться.       Но звонил телефон или настойчивый звук в дверь заставлял выключить магнитофон и потихоньку брести к входной двери. А там — друзья, знакомые и просто люди. И нужно было улыбаться, рассказывать что-то смешное и ждать, когда же все оставят в покое, чтобы снова зажечь свечи, завернуться в плед и устроиться поближе к окну.       — Жек, как ты думаешь, чего она от меня хочет? — Яна смотрела вопросительно, сидя напротив Женьки и раскачиваясь на табуретке.       — Не знаю, Яночка. Тебе виднее. Это же тебя она… любит.       Она разлила по кружкам чай и пристроилась на подоконник, поджав ноги. Они сидели на кухне, и уже около часа длился этот бессмысленный и никому не нужный разговор. Все повторялось до смешного похоже: Лека познакомилась с Яной в Женькиной школе, пообщалась немного, и, конечно, моментально влюбилась. Да и как же можно было не влюбиться в маленькую смешливую девчонку, душу компании и великую тусовщицу?       Женька навсегда запомнила свой первый разговор с Яной. Обе они были учительницами литературы, и беседа, конечно же, шла о книгах.       — В этом плане мне, конечно, безумно повезло, — вещала Яна, помешивая кофе. — Родители родили меня с зелеными, как и положено, глазами. Но вот с волосами получился недосмотр — до «копны золотистых вьющихся волос» мне было далеко. Волосы были темные, прямые и как я ни пыталась их изменить, толку было мало. Правда, однажды я купила банку перекиси водорода, которая вполне могла исправить ситуацию, но вместе с мамиными воплями вся надежда о светлых волосах утекла в унитаз. Вместе с ней утекла и мечта стать одной из принцесс типа Анжелики из одноименного романа. Хотя, ты знаешь, я не обольщалась. Если с волосами еще был шанс что-то сделать, то грудь и ноги отрастить никак не представлялось возможным.       Янка хохотала, глядя на едва сдерживающую смех Женьку.       — Да-да, именно! Вот так и повлияла на меня эта литература. Знаешь, я во времена своей прыщавой юности вообще была свято уверена, что «Анжелика» — это прямое руководство к действию. Ты бы меня видела, когда я как в «Анжелике» пыталась посмотреть на одного мальчика из своего класса «томным взглядом, уносящим своей глубиной в обещания вечного блаженства и безрассудной страсти».       — И что было? — давясь смехом, спрашивала Женька.       — А ты как думаешь? Пацан ничего не понял и от испуга треснул меня по голове пеналом. С тех пор свой «изумрудный взгляд» я не использовала, но фанаткой этих книг осталась надолго. Можешь себе представить, я всю «Анжелику» первый раз в пятом классе прочитала. А «Тимура и его команду» на втором курсе.       — Даже так? — Женька уже не могла удержаться от хохота.       — Именно, — сохраняя серьезное выражение лица, отвечала Яна. — Мне в детстве как-то безразличен был и Тимур с его командой, и Незнайка с его Луной. А вот «Анжелика» — это да, всем классом по сто раз перечитывали.       Яна не была как-то особенно красива, вот глаза — с этим Женька соглашалась — действительно, были особенные: изумрудные, блестящие, очень большие. А в остальном — совершенно обычная, невысокого роста крашеная блондинка с теплой улыбкой и обаятельными манерами. Рядом с ней всегда хотелось улыбаться и радоваться жизни, шутить, смеяться и любить всех и каждого.       Неудивительно, что Лека влюбилась. И неудивительно, что именно с Женькой обсуждала Яна эту дикую и ненужную никому влюбленность.       — Жень, ну я не знаю, — закатила глаза Яна, вырывая Женьку из воспоминаний. — Какая еще любовь? Я вообще не по тому делу.       — Не по какому? — устало спросила Женька, заранее зная ответ.       — Я только с мальчиками, — смущенно прошептала Яна, пряча в глазах усмешку. Она любила играть, эта забавная и в общем-то очень хорошая девушка.       — Значит, так ей и скажи.       — Я говорила! А она сидит и смотрит, и молчит… Так молчит, что мурашки по коже. Жень, ты же лучше ее знаешь, скажи, что мне с ней делать?       И Женька говорила, успокаивала, гладила по голове и обещала, что все у Леки пройдет — перебесится, мол. Говорила и сама в это не верила.       А на следующий день уже Леку успокаивала. Подбадривала, поддерживала. И обещала, что все обязательно будет хорошо, что она добьется, и что Яна рано или поздно сдаст позиции.       Чувствовала: все повторяется. И еще повторится. И еще.       И снова будет у Леки безответная любовь, и снова она окажется рядом, и снова станет впитывать в себя чужие проблемы и искать поводы для надежды. И снова Лека воспрянет духом и уйдет с новыми силами для новых побед. И снова придется оставаться одной, перезваниваться вечерами с Кристиной и тихо выть, с ненавистью глядя в зеркало.       И все было бы проще, если бы не огромная, бесконечная любовь, граничащая по своему величию и ничтожеству с каким-то изощренным саморазрушением, с мазохизмом, с величайшей глупостью.       Больше всего на свете Женьке хотелось, чтобы Лека была счастлива. Подарить ей целый мир, закружить в небе, показать, что можно радоваться, можно быть счастливой без вечной борьбы, без бесконечных побед и неудач, без яростного излома, без ежеминутного доказывания чего-то себе и окружающим.       Всякий раз, когда Лека влюблялась, Женька молилась, чтобы это был тот самый человек, настоящий, который согреет ее душу, очистит от накипи будней, сделает бессмысленной ее вечную войну. Но увы — были только новые и новые победы, влюбленности, увлечения…       И ничего больше.       А когда осенним холодным днем Лека позвонила по телефону и радостно закричала, что Яна согласилась стать ее девушкой, Женька смогла наконец принять решение.       Она давно понимала, что нужно что-то менять, а теперь поняла, как именно.