Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Первая беседа с психологом прошла тяжело. Женька не ожидала увидеть в этом качестве молодую интересную девушку — она думала, что все врачи либо бородатые интеллигентные мужчины, либо взрослые серьезные женщины в строгих костюмах. Веселая девушка в джинсах и модном пиджаке на месте психолога застала ее врасплох.       Но почему-то через неделю она снова спешила на прием, а потом снова, и снова. И постепенно она начала доверять все больше и больше, и всякий раз удивлялась тому, с каким вниманием ее слушали и как сопереживали ее проблемам.       — Здравствуйте, — приехав в медицинский центр, Женька находила нужный кабинет, смущенно просовывала голову в дверной проем и блестела глазами. — Можно?       — Да, Женечка, заходите, — Настя улыбалась и указывала на кресло. Женька усаживалась, откидывалась на мягкую спинку и вздыхала спокойно и уверенно.       Как-то осенью во время приема Настя долго не могла начать: перебирала какие-то листки на столе, что-то искала в сумке, а потом вдруг отложила все в сторону, переместилась в кресло и улыбнулась насторожившейся Женьке.       — В прошлый раз мы говорили о том, какого человека вы смогли бы полюбить, — она сидела напротив, так близко, что можно было разглядеть даже рисунок на сережках в ее ушах. — Я хочу предложить продолжить эту тему, если вы не против. И давайте начнем с того, кто же все-таки это может быть: мужчина или женщина?       Женька немедленно залилась краской: до сих пор ей было ужасно сложно рассказывать о своих отношениях с Лекой, она до сих пор избегала жуткого слова на букву «л» и вздрагивала, когда это слово случайно или намеренно произносила Настя.       — Я не знаю, — пробормотала она, разглядывая собственные колени. — Кроме Леки у меня не было никаких женщин. А мужчины… Я встречалась с двумя, но любила только одного из них. Сравнивать не с чем.       — Не обязательно сравнивать, — мягко объяснила Настя. — Можем просто попробовать представить, каким должен быть такой человек.       Женька задумалась: и каким же?       Почему-то в голову лезли только банальности: добрый, понимающий, отзывчивый. А какой еще? Сумасшедший, как Лека? Нет, нет, только не такой, ни в коем случае!       — Вы что-то придумали, верно? — Настя внимательно смотрела на нее. — Можете произнести вслух?       Так бывало не раз: стоило Женьке о чем-то подумать, как Настя читала ее будто открытую книгу, и немедленно начинала задавать неудобные и смущающие вопросы.       — Я подумала о том, хочу ли я, чтобы этот человек был похож на Лену, — тихо ответила Женька. — И мне кажется, что… Нет, не хочу.       — Почему?       — Потому что я больше не выдержу этих бесконечных страстей и всего остального. С ней же всегда как на американских горках: если вниз, то с обрыва, если вверх — то до самого неба.       Она осознала, что невольно сказала красивость, и немедленно смутилась снова. Но Настя будто и внимания на это не обратила.       — То есть вы хотели бы спокойных отношений, верно? Но при этом когда такие отношения у вас появились, это не сработало.       — Вы о Сане? — Женька быстро глянула на Настю и тут же отвела взгляд. — Да, с ним не сработало, это правда. И я… — она зажмурилась, набрала в легкие воздуха и со всей решимостью продолжила, — я боюсь, это потому, что я все-таки не способна любить мужчин.       Конечно, она хотела сказать иначе: произнести наконец вслух это проклятое слово, признать, что к ней самой оно имеет самое непосредственное отношение. Но не смогла, в последний момент накатившая паника заставила заменить короткое и емкое выражение на завуалированное и размытое.       — Но вы любили Виталика, — возразила Настя.       — Да. Или мне казалось, что я его любила. Знаете, когда мы начали встречаться с Лекой, я много раз думала о том, чем отличаются наши с ней отношения от того, что было у нас с Виталиком, и получалось, что ничем, вот вообще ничем, понимаете? Мы точно так же гуляли, точно так же разговаривали, точно так же заботились друг о друге, целовались и…       Застыла испуганно и закрыла руками рот. А Настя вся подалась ей навстречу.       — Договорите, Женечка, — мягко попросила она. — Мне кажется, это важно.       — Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с ней! — выпалила Женька, чувствуя, как стекает жар по ее лицу ото лба к подбородку. — Не только физически, а вообще… Когда она рядом, мне больше ничего не нужно, достаточно просто держать ее за руку или вообще молча сидеть и смотреть на нее. К Виталику или Сане я никогда такого не чувствовала.       — После Виталика Лена стала первой, с кем вы сблизились?       — Да. Она была такая нежная, заботливая: первые месяцы мы вообще только целовались, и она не настаивала никогда ни на чем. Ждала, пока я сама перестану бояться, и дождалась — я перестала.       Настя задумчиво покачала головой.       — Интересно выходит, — сказала она медленно. — Пока между вами не было физической близости, Лена давала вам ровно то, что для вас, похоже, крайне важно в партнере: заботу, тепло, нежность. А что произошло после?       Женька пожала плечами.       — Через какое-то время она стала отдаляться, больше времени проводить на работе, мы ссорились, но всегда мирились. И она не перестала обо мне заботиться, если вы об этом! Просто этого стало немного… меньше.       — А чего стало больше? — спросила Настя.       И правда — чего? Женька задумалась, вспоминая первые месяцы совместной жизни с Лекой.       — Она стала чаще ссориться с Кристиной, моей подругой. Иногда заводилась на пустом месте, из-за ерунды, они так орали друг на друга, что мне даже страшно становилось. А потом все проходило, и она снова становилась прежней: ласковой, доброй.       Настя молча смотрела на нее, и Женьке стало не по себе.       — Хотите сказать, она сама создавала для себя ситуации взлетов и падений? — спросила она сердито. — Что обычная наша жизнь была для нее слишком скучной?       — Не знаю, — мягко отозвалась Настя. — Вы ответьте.       И Женька снова принялась вспоминать. Странно, но получалось, что так и было: несколько спокойных дней, наполненных теплом и уютом, а потом вдруг — очередная ссора, скандал, кислые лица и демонстративное игнорирование. Неужели Леке действительно было настолько скучно?       — Однажды она избила парня за то, что он ударил Кристину, — вспомнила Женька. — Бить его было совершенно не обязательно, но она это сделала, и я тогда жутко испугалась от того, каким было ее лицо. В тот момент мне показалось, что она получает удовольствие от того, что делает, понимаете?       На глазах сами собой выступили слезы. Получалось, что Леке действительно претили спокойная размеренная жизнь, любовь, отношения, — настолько претили, что она раз за разом создавала ситуации, в которых могла испытать сильные эмоции. Но если так, если это правда было так, то их отношения ничего для нее не значили?       — Женечка, дело не в значимости отношений, — мягко объяснила Настя. — Я уверена, что как раз ваши отношения были и остаются для Лены большой ценностью, иначе она бы не возвращалась к вам раз за разом на протяжении стольких лет. Вопрос лишь в том, насколько вас, именно вас устраивает такая жизнь: подпускать близко человека, зная, что через какое-то время он обязательно снова уйдет за приключениями, эмоциями, свежими ощущениями.       — Меня не устраивает, — прошептала Женька сквозь слезы. — Я так не хочу. Я так не могу.       — Но тем не менее, вы снова и снова разрешаете ей возвращаться. Что такого важного она привносит в вашу жизнь? Такого важного и ценного, что вы не можете найти этого в других людях? И не нужно говорить, что это любовь — я спрашиваю не о чувстве в целом, а о том, из чего оно складывается для вас, из чего состоит.       Всю следующую неделю Женька думала о вопросе, который задала ей Настя. Будто в тумане, она с трудом высиживала уроки, бросала в сумку вещи и уходила в долгие одинокие прогулки — то по набережной, то по узким центральным улочкам. Подбрасывала носками туфель желтые осенние листья, дышала прохладным влажным воздухом. Думала.       Если бы можно было разделить любовь на составляющие, то какие ингредиенты нашлись бы в их с Лекой любви? Желание заботиться и отдавать, безудержная нежность, чувство защищенности и спокойствия, восхищение, доверие. А еще — попытки отдать себя целиком, без остатка, щенячья покорность, всегдашнее отсутствие претензий или недовольства, полное растворение — до конца, без остатка.       И следом за этим пришла другая мысль: а ведь ее саму точно так же любил Шурик. Ничего не требовал, ничего не просил, — принимал все, что она была готова ему дать, радовался каждому кусочку тепла, соглашался с любым решением, любой мыслью.       — И боже мой, как же с ним было скучно.       Это открытие так поразило Женьку, что она не могла дождаться следующего сеанса. И когда он наконец настал, не стала как обычно ходить вокруг да около, а, едва присев в кресло и дождавшись, когда Настя сядет напротив, выпалила:       — Полюбив ее, я стала ее частью. От меня самой во мне ничего не осталось.       Настя молча смотрела, ожидая продолжения, а Женька вдруг поняла, что дрожит: вся целиком, от головы до пят.       — Я соглашалась со всем, что она говорила и делала, я сама сделала из нее какое-то божество, отдала свою жизнь в ее руки и как будто сказала: «Неси, теперь это твое».       — И ноша оказалась слишком тяжела, — с грустью сказала Настя.       — Да, — дернулось плечо, в висках тяжело застучало нервной болью. — Я не спрашивала, нужно ли ей это, хочет ли она брать на себя такой груз. Я просто… Просто…       Настя двинулась к ней навстречу, хотела коснуться, обнять, но Женька не позволила. Оттолкнула протянутые руки, сглотнула слезы и глянула сердито, исподлобья.       — Не надо. Я никогда не научусь, если кто-то все время будет делать все за меня. Сначала тетя с дядей, потом Виталик, потом Ленка, потом Шурик. А теперь, получается, вы?       — Женечка, не спешите, — попросила Настя с тревогой. — Вы смешиваете все в одну кучу: принимать поддержку не означает во всем полагаться, это разные вещи, несоизмеримые.       Женька мотнула головой. Внутри нее что-то закипало, даже стеклянный человечек испуганно сжался где-то в углу, опасаясь подступающего пожара.       — Вы не понимаете, — прошептала она. — Я же из Ленки пыталась сделать мужчину. Такого, знаете, хрестоматийного мужа, на которого можно положиться и опереться. И совсем забыла о том, что она — не мужчина, никогда им не была и никогда не хотела им быть.       Отвернулась, уткнулась лицом в спинку кресла и заплакала, больше не пытаясь удержать слез. ***       До самых новогодних праздников Женька ходила на приемы к Насте раз в неделю. Они много говорили о жизни, об отношениях, частенько вспоминали детство — особенно ту часть, в которой еще были живы родители. Настя всякий раз показывала себя сочувствующей, понимающей, поддерживающей, и Женька всем своим уставшим сердцем откликалась на ее доброту и мимолетную нежность.       — Потеряв родителей, ты потеряла не просто маму с папой, а опору в жизни, — говорила Настя, с которой в середине осени они кое-как сумели перейти на «ты». — Тетя и дядя не смогли тебе этого дать, ты потеряла ощущение безопасности и защищенности, и вполне естественно, что стала искать это в отношениях с другими людьми.       Женька долго не могла поверить, что это действительно так, но со временем пришлось: слишком уж хорошо это объясняло и ее привязанности на грани безумия, и дикую боль от каждой потери, и ужасающее чувство вины, накрывшее с головой после аборта.       — Получается, я искала человека, который согласился бы заменить мне родителей? — спрашивала она сквозь слезы. — Сначала Виталика вместо папы, потом Ленку вместо мамы. Может, я вообще не… Ну, вы понимаете. Может, я просто хотела, чтобы рядом была сильная женщина?       С началом зимы они добрались и до слова на букву «л». Краснея и смущаясь, Женька говорила о сексуальных отношениях с Лекой, Настя слушала, не перебивая, изредка задавала уточняющие вопросы, а потом спросила:       — Если сексуальная сторона отношений для тебя не так уж важна, почему тогда ты с такой болью говоришь о том, что Лена встречается с другой девушкой?       Женька тогда не сразу поняла вопрос, а когда поняла — рассердилась.       — Мне казалось, мы это уже прояснили, Насть. Мне больно, потому что я потеряла возможность опираться на нее.       — Разве? Ты сама говорила, что вы по-прежнему общаетесь, она регулярно приходит в гости, ты звонишь ей по несколько раз на дню. Это не слишком похоже на потерю возможности опираться, скорее на то, что ты научилась просить поддержки, не пытаясь целиком отдать свою жизнь в ее руки.       — Но почему мне тогда все еще больно?       Конечно, Настя не ответила на ее вопрос, и Женьке пришлось искать ответ самостоятельно. На это ушло еще несколько недель одиноких прогулок и тяжелых мыслей, и к концу декабря, на последнем в уходящем году приеме, наконец-то получилось сформулировать и сказать вслух:       — Не бывает только одной правды, и мои попытки подгрести все под одну гребенку не увенчались успехом. Да, я искала в Ленке опору, да, я сделала ее центром своей вселенной, но это только одна сторона медали.       — А какая вторая? — спросила Настя.       — Я люблю ее, — просто ответила Женька. — Я просто люблю ее, вот и все.       Эти простые и ясные слова прорвали очередную плотину, и из груди потоком полились все новые и новые объяснения, жалобы, озарения. Давясь словами, Женька рассказала Насте о страхе быть осмеянной из-за того, что она встречается с девушкой. О страхе перед тетей и дядей — вдруг узнают, такой позор будет. О страхе перед будущим — ведь никакого будущего у этих отношений никогда не было и быть не могло. О том, как тяжело было изо дня в день только отдавать, и принимать любой поступок, любые слова, только мыча иногда сквозь слезы: «Лена-Леночка… Маленькая… Глупая… Злая… Что же ты делаешь…»       Только после этого сеанса Женька окончательно поняла, что, бросившись с головой в любовь к Леке, она не была готова к этой любви, не знала, что с ней делать и как с ней справляться. Пряталась от наступающих со всех сторон сложностей, притворялась, будто все в порядке, будто отношения с Лекой ничем не отличаются от отношений с парнем, и все как-то наладится само собой, устроится, рассосется.       Не устроилось и не рассосалось. Да и вряд ли смогло бы — слишком много всего было в их отношениях, слишком много чувств, слишком много сомнений, слишком много вопросов.       И когда на новогоднем празднике в школе Женька смотрела на сидящих рядом Леку и Яну, когда с каждым новым глотком вина боль в груди становилась все сильнее и сильнее, когда невыносимо стало смотреть и понимать, что под столом, тайком ото всех, они держатся за руки… Стало ясно, что так дальше нельзя. Что она больше не хочет этих отношений, не хочет мучиться, не хочет страдать и выть в подушку одинокими ночами. А следом пришло и еще одно озарение: она все-таки хочет семью. Спокойствия, уверенности, тепла и радости, детей — своих собственных, выношенных под сердцем.       «Если не вышло не с Шуриком, это еще не значит, что не выйдет ни с кем, — подумала, выбираясь из-за стола и принимая приглашение на танец от учителя физкультуры. — Возможно, теперь, когда я все поняла, что-то изменится. Возможно, я встречу мужчину, которого смогу полюбить»       И раз и навсегда выбросить из головы сумасшедшую девчонку с ярко-синими глазами и чертятами, строящими рожицы в черных зрачках. ***       Все началось с обычного никнэйма в чате. Женька общалась со старыми знакомыми и вдруг увидела строчку: «К нам приходит Илия». И что-то екнуло в груди, всплыла в памяти фраза, сказанная на одном из сеансов Настей: «Тебе нужно попробовать обращать внимание на других людей. Несколько лет ты была заперта в своей любви к Лене, и, возможно, пришло время выглянуть наружу?»       — Возможно, и пришло, — пронеслась мысль, и Женька смело бросилась в бой.       Так началась другая, совершенно новая жизнь. Илия при знакомстве оказался обыкновенным Ильей, молодым хирургом из Москвы. Он совсем недавно пережил несчастную в своей невзаимности любовь и теперь был подавлен и растерян.       Теперь одинокие, полные тоски ночи сменились на совсем другие — долгие часы разговоров, километры черных строчек на экране монитора, слезящиеся от недостатка сна глаза, редкое и теплое «без тебя бы я не справился», и куда более частое «я рада, что ты появился в моей жизни».       К весне их общение с Ильей стало настолько привычным и постоянным, что Женька подчинила этому общению весь свой режим. Теперь после работы она старалась не задерживаться: неслась домой, чтобы приготовить нехитрый ужин, налить чаю и сесть за перекочевавший на кухонный стол компьютер. Илья выходил в чат позже, и Женька всякий раз ждала его, проверяя детские сочинения и изложения, и не забывая поминутно бросать взгляд на экран в ожидании появления знакомого никнэйма.       — Мне тридцать два, а я еще никогда не был женат, — как-то раз написал ей Илья. Ночь подходила к концу, за окном туманились предрассветные сумерки, и именно сегодня особенно остро хотелось спать.       — Тебя это беспокоит? — быстро набрала Женька на клавиатуре.       — Не слишком, но я иногда задумываюсь: получится ли у меня вообще когда-нибудь создать семью, будут ли у меня дети, внуки. Знаешь, я всю жизнь мечтал о выходных загородом — чтобы собираться большой семьей в большом деревянном доме, пить чай на веранде, чтобы дети и внуки носились по лужайке.       Женька улыбнулась, представив себе эту картину.       — Я тоже об этом мечтала, — написала она.       — В прошедшем времени? — тут же отреагировал Илья. — Перестань, тебе всего двадцать пять, ты еще успеешь воплотить в жизнь любую свою мечту.       Это было так забавно, что Женька не смогла удержаться от смеха.       — Эх ты, большой и старый, — написала она, и вдруг замерла, забыв нажать кнопку «отправить».       Под сердцем зашевелились ручки-палочки, горло сдавило спазмом, и пальцы задрожали, и стало почему-то холодно и зябко от открытого нараспашку окна.       «Эх ты, большая и старая, — так ей когда-то говорила Лека. — Ты всего на пару лет меня старше, так что не воображай!»       Они не виделись с нового года — почти три месяца. Женька знала, что их отношения с Яной продолжают развиваться (сама Яна не упускала возможности об этом сообщить), и, возможно, именно с этим было связано полное отсутствие звонков от Леки или попыток встретиться.       — Жень, — звуковое сообщение заставило ее посмотреть на экран. — Ты где? Связь опять пропала?       Прикусив губу, Женька быстро стерла так и не отправленное сообщение и написала новое:       — Как думаешь, если бы твоя девушка запретила тебе общаться с твоей бывшей, ты бы послушался?       Илья ответил быстро, из чего легко можно было сделать вывод, что эта тема для него не нова и ответ на вопрос давно готов и обдуман.       — Да, конечно, Жень. Я не верю в дружбу между бывшими, и если бы моя девушка попросила — конечно, я бы так и сделал.       Женька улыбнулась устало и набрала:       — А я бы не стала выбрасывать на помойку многолетние отношения из-за дурацкого предрассудка о том, что между бывшими дружбы быть не может.       В ту ночь они долго спорили, приводили друг другу сотни аргументов, но в итоге разошлись спать, оставшись каждый при своем мнении, и — почему-то — совершенно довольными друг другом.       Так и жили: днем — на работе, ночами — за компьютером, в выходные — по домашним делам и с друзьями, но с каждым проведенным в общении месяцем начинали понимать, что им нужно все больше и больше, что оторванных ото сна часов не хватает, и все чаще стало мелькать в их разговорах завуалированное и смущенное «мне бы хотелось когда-нибудь увидеть тебя».       В одно из последних весенних воскресений, когда Женька, закончив генеральную уборку, собралась было в душ, в коридоре зазвонил телефон. Она взяла трубку, уверенная, что это Кристина или Шурик — больше ей в последнее время никто не звонил. Но на другом конце провода послышался совсем другой голос.       — Здравствуй, мелкая.       Женька усмехнулась. Это «мелкая» почему-то резануло слух, оно не было неприятным, но и приятным больше не было тоже.       — Здравствуй, — сдержано сказала она.       — Представляешь, я тебе с сотового звоню, — сообщила Лека. — Идем гулять? Покажу тебе это чудо западной техники, и поговорим заодно.       — Прости, я…       Женька осеклась. Неужели она и впрямь готова была сказать «нет»? Отказать Леке, не пойти с ней на прогулку, не изображать восхищение при виде совершенно не интересной ей новой игрушки?       — Хорошо, давай прогуляемся, — решила, не переставая удивляться. — Через пятнадцать минут у Солнечных часов?       Наскоро приняв душ и кое-как пригладив торчащие в разные стороны волосы, Женька натянула джинсы, футболку, сунула ногу в удобные шлепанцы и поспешила на улицу. До Греческой улицы было недалеко, и через несколько минут она уже разглядела вдалеке солнечные часы, и Леку с букетом в руках, то и дело посматривающую на запястье.       Подошла, поцеловала в щеку, забрала цветы, смела ресницами удивленный взгляд и спросила:       — В честь чего?       Лека пристально смотрела на нее и не спешила отвечать. Она не слишком изменилась за прошедшие месяцы — даже цвет волос не поменяла, как были темные, так и остались. Против воли Женька глянула на плечо и удовлетворенно выдохнула: татуировку, на которую ей до сих пор неприятно было смотреть, не было видно под коротким рукавом простой клетчатой рубашки.       — Разве нельзя дарить красивым девушкам цветы просто так? — наконец ответила Лека, и Женька с удивлением поняла, как надуманно и пошло прозвучали эти — вполне обычные для Леки — слова.       Что-то странное творилось с Женькой сегодня: пошла рядом, спускаясь по многочисленным ступенькам каменной лестницы, и запах Лекин ощущала, и тепло, исходящее от ее тела, а в душе как было спокойно и пусто, так и осталось — ничего не дрогнуло.       Спустившись на набережную, они потихоньку побрели к порту. Лека шла, сунув руки в карманы джинсов, Женька потихоньку обдирала лепестки с цветов и бездумно бросала их под ноги, избегая все же наступать подошвами шлепанцев.       — Посидим? — спросила Лека, когда дошли до первой из череды скамеек.       Сели рядом: Лека закурила, а Женька молча смотрела вдаль, где на линии горизонта в надвигающихся сумерках уже начали зажигаться огоньки грузовых кораблей и барж.       Было по-летнему тепло и влажно, но еще без той жары, от которой в июне-июле начинал плавиться асфальт и было невозможно вдохнуть полной грудью без опасения обжечь горячим воздухом горло.       — Глупо все, да? — спросила вдруг Лека и Женька вздрогнула от того, как грустно и тоскливо прозвучал в тишине вечера ее голос.       — Глупо, — согласилась она, продолжая искать взглядом редкие огоньки вдалеке. — Вы с Яной расстались?       — Да. Ничего от тебя не скроешь.       Смешок, вырвавшийся у Леки, только подчеркнул ее растерянность, и Женька наконец нашла в себе силы повернуть голову и заглянуть в пытливые синие глаза.       — Влюбилась в кого-то на стороне? — спросила, пытаясь разглядеть в зрачках хотя бы одного, самого завалящего чертенка.       — Нет. Просто она слишком старательно пыталась сделать из меня мужчину, а я совсем этого не хотела.       Женька засмеялась против воли — понимала, что нельзя, понимала, что Лека скорее всего обидится, но не смогла удержаться.       — Ох, Ленка-Ленка, — обняла и прижала к себе, поглаживая ладонью плечо. — Что ж ты вечно себе таких женщин выбираешь, а?       — Каких «таких»?       На этот вопрос Женька отвечать не стала — зачем, если и так очевидно? Вместо этого она поцеловала встрепанную макушку и еще немного погладила плечо. Странное дело: в груди была только нежность, никакой боли, никакого отчаяния, даже никакого страха.       — Жень, — Лека вырвалась вдруг из ее объятий, схватила за руки, сжала крепко. — Может, нам попробовать еще раз, а? Вдруг на этот раз получится?       — Ох, чудовище…       Еще только собираясь на эту встречу, Женька знала, что сегодня Лека снова попросит ее вернуться. Знала, что будет сидеть, глядя своими невозможными синими глазищами, и губы ее будут подрагивать от напряжения, и между бровями снова — как раньше! — появится тонкая, едва заметная морщинка.       А еще она знала, что снова скажет «нет».       — Но почему? — выдохнула Лека отчаянно. — Послушай, я знаю, что вела себя как идиотка, но я многое поняла за эти месяцы и клянусь, теперь все будет иначе.       — Не будет, Леночка. Сколько раз мы уже пытались — и все без толку. Похоже, нам с тобой на роду написано быть только друзьями.       — Да нет же, нет!       Лекины ладони вдруг оказались на Женькиных щеках, и дыхание — теплое, с легким запахом табака — обожгло губы.       — Жень, я не могу без тебя, правда, не могу. Наша с тобой любовь была самым светлым, самым счастливым временем в моей жизни. Я устала нестись куда-то сломя голову, я больше не хочу никаких приключений, не хочу встрясок, я просто хочу, чтобы все стало как раньше. Чтобы были мы с тобой, наш дом, наши друзья. Я…       Она запнулась и тяжело сглотнула — как будто слова не давались, не подчинялись ей.       — Я люблю тебя, — справилась, выдохнула, прижалась вспотевшим лбом к Женькиному. — Я так сильно тебя люблю, что готова на все, лишь бы ты вернулась обратно.       Сердце билось в груди как оголтелое, то и дело норовя разорвать грудную клетку к чертовой матери. Медленно-медленно, осторожно и очень аккуратно Женька отодвинулась, убрала со щек Лекины руки, сделала несколько глубоких вдохов и вытащила сигарету из лежащей на скамейке пачки.       — Почему? — прошептала Лека, глядя на пляшущий в спустившейся темноте огонек зажигалки.       Женька глубоко затянулась, выдохнула горьковатый дым, выдавила улыбку. В голове крутился десяток причин, одна другой лучше:       «Потому что я больше так не смогу»       «Потому что если ты еще раз меня бросишь, я просто умру»       «Потому что я больше тебе не верю — давно разучилась верить»       Но перебирая их все вместе и каждую в отдельности, она вдруг поняла, что дело вовсе не в этом. Нет, каждая из этих причин была весомой и настоящей, но главной, самой главной, не была ни одна из них.       — Потому что я больше не хочу строить отношения с девушкой.       Лека вскрикнула словно от удара, отодвинулась, прикрыла лицо рукой, защищаясь. Впервые в жизни Женька видела ее настолько ранимой, настолько напуганной.       — Есть вещи, которые не зависят от нас с тобой, Лена, — продолжила она, снова затягиваясь и пытаясь успокоить бьющееся отчаянно сердце. — Мы пытались много раз, но из этого ровным счетом ничего не вышло. И, может быть, дело было не в том, подходим ли мы друг другу, и даже не в том, что каждая из нас совершила миллион ошибок, а всего лишь в том, что я не готова и не умею быть с девушкой.       — Но у нас получалось… — растерянно пробормотала Лека. — Когда мы только начали встречаться, у нас получалось.       Женька покачала головой и затушила окурок о металл стоящей рядом со скамейкой урны.       — Что получалось, Лен? — с грустью спросила она. — Притворяться, что все хорошо и так будет всегда? Признай наконец, что тебе не хватало в наших отношениях не столько страсти и ощущения полета, сколько признания того, что эти отношения вообще существуют.       Только произнеся это вслух, Женька поняла, что это правда. Только глядя в удивленные, наполненные слезами Лекины глаза, она наконец сумела выдохнуть и продолжить:       — Все, что было между нами, тебе приходилось раз за разом делать самой. Вспомни секс: как долго я боялась и отказывалась к тебе прикасаться, а когда осмелилась — все равно так ни разу и не дошла до конца.       — Мелкая, — перебила Лека, — прекрати. Не смей.       — Нет, — возразила Женька. — Тебе придется дослушать. Мне нравилось спать с тобой, Лена, мне нравилось обнимать тебя, целовать, но всякий раз я никак не могла преодолеть ощущение стыда за то, что мы обе — девушки.       Мимо прошла в обнимку какая-то припозднившаяся парочка и Женька замолчала, дожидаясь, пока они скроются в сумерках.       — Но ты любила меня, — с болью в голосе произнесла Лека. — Ты любишь меня!       — Да.       — Тогда я не понимаю! — она вскочила на ноги и принялась ходить туда-сюда перед застывшей как изваяние Женькой. — Ты пытаешься сказать мне, что ты не лесбиянка, хорошо, я слышу тебя. Но тогда я не понимаю: как можно любить меня и при этом говорить такие вещи? Выходит, я все-таки была… была…       — Ты была для меня всем на свете, — тихо прошептала Женька. — Ты была для меня целым миром, вселенной, понимаешь? Я любила тебя, Ленка, но любила не потому, что ты девушка, а потому что ты — это ты.       Лека присела перед ней на корточки, схватилась ладонями за колени, и даже сквозь плотную джинсовую ткань Женька ощутила, как горяча сейчас ее кожа.       — Но ведь я здесь, мелкая. Я здесь прямо сейчас, и ничего не изменилось, я — это все еще я. Такая же, какой была. Та же самая.       — Да, — выдавила улыбку, сглотнула подступивший к горлу комок. — Ты — это все еще ты, а вот я — уже нет.       Лека молча смотрела на нее снизу вверх, и синие глаза блестели в темноте, и можно было разглядеть дорожки слез на ее щеках, и нахмуренный лоб, и торчащие острые скулы.       — Я люблю тебя, — Женька аккуратно коснулась кончиками пальцев ее щеки, подбородка, носа. — Едва ли я когда-нибудь смогу еще кого-то полюбить так, как тебя. Но эта любовь — мой крест на всю оставшуюся жизнь, а я теперь знаю, что в мире есть еще много других вещей, кроме моей любви к тебе.       Она наклонилась и легонько поцеловала разомкнутые влажные губы.       — Жень…       — Нет, Лена. Мой ответ — нет. ***       Дверь не открылась ни после первого звонка, ни после второго, ни даже после третьего. Женька со злостью стукнула кулаком о стену, ойкнула от боли и невольно выругалась.       — Ого! Ковалева, ты у нас, оказывается, матом ругаться умеешь? — чудесный родной голос донесся откуда-то снизу. — Просто кладезь сюрпризов!       Волоча в одной руке завернутого в одеяло ребенка, а в другой — детскую коляску, Кристина поднялась на несколько ступенек, сунула сына Женьке, а сама поспешила вперед — открывать дверь.       — Привет, тезка, — Женька улыбнулась торчащей из одеяла мордашке и поцеловала красный лобик. — Как дела?       — Дети в его возрасте не умеют отвечать на глупые вопросы, Ковалева, — пропыхтела Кристина, затаскивая коляску в квартиру. — Ты что-нибудь слышала об этом?       Оказавшись внутри, она стащила с плеч кофту, сбросила туфли и, опомнившись, расцеловала застывшую на пороге Женьку в щеки и лоб.       — Не стой столбом, заходи, — велела, забрав ребенка и утаскивая его в комнату. — Ставь чайник, доставай из холодильника пирог и жди меня: уложу это чудовище и явлюсь.       Пока Женька хозяйничала на кухне, из комнаты то и дело доносились детские вопли, которые через какое-то время сменились лиричным пением. Уже и чай был разлит, и пирог разрезан на дольки, и сигарет в пачке стало меньше на две штуки, а Кристина все не появлялась.       Наконец, пение стихло, и Женька, выплеснув остывший чай в раковину, налила свежего.       — Вот неугомонный пацан, — устало сообщила Кристина, появившись в махровом халате и с всклокоченной прической на голове. — Сначала покорми, потом укачай, и петь при этом не забывай, а то спать не будет и все тут.       — А Толик где? — спросила Женька, придвинув тарелку с пирогом и кружку с обжигающе горячим чаем.       — На работе, где ж ему еще быть, — Кристина сделала глоток и удовлетворенно поморщилась. — Ну, Ковалева, с чем пожаловала? Что их величество опять учудило?       Женька поморщилась.       — Да ладно тебе, — засмеялась Кристина. — Когда ты появляешься у меня без звонка с таким лицом, это может означать только одно: что-то случилось. А раз все твои мысли и разум заняты только одной известной особой, то вполне логично предположить, что она опять предложила тебе руку и сердце… Во временное пользование, конечно.       Она почти легла на стол и погладила Женьку по голове, и та не выдержала — рассмеялась тоже.       — Ты права, руку и сердце мне предложили. Но я к тебе по другому поводу.       — Господи, неужели в твоей жизни есть еще другие поводы, кроме их сиятельства?       — Не язви, пожалуйста. Я серьезно, и повод… он правда есть. Я приняла сегодня очень важное решение: пора менять свою жизнь, кардинально менять. Насовсем.       Кристина вытаращила глаза:       — Вот оно даже как… И что за решение?       Женька вздохнула и набрала в легкие побольше воздуха.       — Кристь… Я тебя люблю. Так получилось, что ты и Шурик — мои единственные настоящие друзья, и…       — Погоди, Ковалева, теперь ты решила мне предложить руку и сердце? — Кристинины глаза округлились и медленно, но верно полезли на лоб.       — Да дослушай ты, бесстыжая! — засмеялась Женька. — В общем, я хочу, чтобы ты меня поняла. Так, как я живу, дальше жить нельзя, потому что это не жизнь, а какая-то профанация жизни. Я уже взрослая, у меня все сложилось, есть квартира, работа, друзья, но мне все время не хватает чего-то еще, самого важного, главного, понимаешь? Я так долго была целиком погружена в Леку, что во всем этом упустила себя, свои желания и свои мечты. И теперь я хочу все это вернуть, я хочу создать для себя ту жизнь, которая будет меня устраивать. То, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами, ладно? И обещай, что постараешься понять.       — Хорошо, — озадаченно пробормотала Кристина. — Только говори уже, а то мне как-то жутко стало.       — В общем, я решила… ***       Конечно, был скандал. И крики были, и возмущенные вопли, и слезы, и тесные объятия. Кристина ругалась долго, со вкусом, приводила аргументы, била себя кулаком в грудь и сыпала угрозами и мрачными прогнозами. Но потом, обессилев, сказала:       — Черт с тобой. Я не могу этого понять, но если ты считаешь, что так будет лучше, кто я такая чтобы тебя останавливать?       И Женька с головой окунулась в новую жизнь.       Уволилась с работы, дни проводила у Кристины на кухне за бесчисленными чашками кофе и сигаретами, а ночами с головой погружалась в электронные строчки и телефонные звонки.       Но чем ближе становился час «икс», тем беспокойнее было на душе — Женька постоянно думала о том, сможет ли она сказать все Леке, и сможет ли вообще сделать то, что задумала. Страшила неизвестность, и она же горячила кровь сладкими предчувствиями.       И все случилось. Обыденно и просто — как будто и не было недель страхов и сомнений. Ранним летним утром Кристина и Толик проводили Женьку на вокзал и вскоре поезд «Таганрог-Москва» застучал по рельсам.       — Я все сделала правильно, — убеждала себя Женька, лежа на верхней полке плацкартного вагона и уткнувшись щекой в продавленную подушку. — Пусть она пока не знает ничего, в конце концов, это всего лишь неделя, а потом я вернусь и… поговорю с ней.       Убедить себя в этом оказалось на удивление легко, гораздо сложнее было справиться с волнением от предстоящей встречи. Женька словно смотрела на себя со стороны и не верила, что все по-настоящему: сорваться в незнакомый город к незнакомому мужчине… Это была как будто не она, а кто-то совсем другой: смелый, отчаянный, рисковый.       Когда Женька еще училась в школе, учитель литературы часто повторял одну и ту же фразу: «Нельзя ждать, когда все вокруг тебя поменяется, меняться нужно внутри. Если не можешь внутри – меняй снаружи. А если и снаружи не можешь – делай хоть что-то, только не сиди на месте».       И вот она меняла. Меняла, не давая себе ни на секунду остановиться, задуматься, не давая самой себе шанса передумать.       Ранним утром, когда поезд подошел к Москве, Женька уже не спала. Быстро переоделась в туалете, дрожащими руками изобразила на лице некое подобие макияжа и побросала косметику и тапки в сумку. Было ужасно страшно: она боялась увидеть не того человека, которого себе представляла, боялась, что он увидит не ту, которую ждал, боялась, что неделя, проведенная вместе, превратится в ужасный кошмар.       И вот – Москва. Перрон. Толпа народа, плавно текущая в одну сторону. Женька выпрыгнула из вагона и заметалась взглядом по сторонам.       Увидела. Шагнула вперед. И утонула в теплых ласковых объятиях. ***       — Я кое-что приготовил, на свой вкус, не знал, что тебе понравится, — Илья хлопотал на кухне, что-то доставая из холодильника и попутно зажигая плиту. — И вино у меня есть, хорошее, красное. Хочешь?       — Илюш, какое вино в восемь утра? — натянуто рассмеялась Женька и забилась поглубже в угол. Так было уютнее — именно так она всегда сидела у себя дома. В углу, на табуретке, поджав ноги.       — Ничего! Ради такого случая можно и в восемь, я полагаю, — Илья наконец закончил заставлять стол приборами и салатницами и плюхнулся напротив Женьки. Спохватился, достал пепельницу. И замолчал, смущенно отводя взгляд. — Ты как? Все хорошо?       В этот момент Женька даже сама себе не смогла бы, пожалуй, ответить на этот вопрос. Как она? В смятении, в панике, счастлива, смущена… Она смотрела на Илью и привыкала к его мягкой и теплой улыбке, к белесому ежику волос на голове, к ямочке на подбородке, к слегка скошенной форме носа.       Он немного отличался от парня на фотографии, присланной месяц назад по почте, — совсем чуть-чуть, но и этого отличия было достаточно для того, чтобы заставлять Женьку нервничать.       Странное дело: после километров переписок они так много друг о друге знали, и при этом казались друг другу незнакомцами.       — Я рада, что я здесь, — сказала Женька, осознав, что Илья весь напрягся в ожидании ответа. Она поняла, что он тоже нервничает, и от этого стало немного легче.       — И я рад, — снова эта мягкая улыбка, теплый взгляд. — Не знаю, как мы вообще на это решились, но я правда рад, Жень. Очень.       Стало чуть легче. За едой и бесчисленными кружками горячего чая Женька оттаивала потихоньку, реже стала прятать взгляд, тихонько, исподтишка смотрела на Илью и понимала, что рядом с ним по-прежнему тепло, по-прежнему спокойно и по-прежнему очень по-настоящему: точно так же, как было в долгие ночи их переписок.       Остаток дня прошел в долгих разговорах и неумелых, неловких попытках «случайно» прикоснуться, послушать биение пульса и ритм сходящего с ума сердца.       Вечером, устав от чая и табачного дыма, вышли прогуляться. Дошли до парка, миновали освещенный участок со скамейками, свернули на темную тропинку между высокими соснами. Брели спокойно, медленно, прислушиваясь к шелесту ветра и втягивая в себя запах ни с чем не сравнимого московского лета.       — Жень, — Илья вдруг остановился, и Женька остановилась тоже. — Ты сказала Леке, куда едешь?       Было ясно, что для него это очень важно, и что от ее ответа будет зависеть очень многое. И Женька сказала правду:       — Нет.       — Почему?       Заглянула в глаза, решившись, коснулась ладонью чуть колючей щеки, выдавила улыбку.       — Потому что это больше ее не касается, вот почему.       Позже никто из них не смог вспомнить, кто сделал первый шаг. Женька просто ощутила вдруг прикосновение теплых губ на своей щеке, переносице, кончике носа. Теплая волна разлилась от груди по всему телу, и капли пота выступили на позвоночнике, и колени отчего-то стали ватными, и руки.       Она целовала Илью, впитывая в себя его запах, исследуя каждый миллиметр его губ, тихонько радовалась, ощущая ответный поцелуй, обнимала крепкую сильную шею, и чувствовала руки, обнимающие ее за талию.       В эти прикосновения — дрожащие, осторожные — они как будто вкладывали всю тоску по ласке, по нежности, всю разделенно-неразделенную любовь и негу. И когда через час они оказались в одной постели, это было так же правильно и естественно, как дыхание лета и тихий шепот ветра в кронах деревьев.       И началась сказка.       Каждый час, каждую минуту, каждую секунду они проводили вместе. Гуляли по Москве, то и дело заходя в маленькие уютные кафешки чтобы выпить кофе или перекусить, бродили по паркам, любовались старинными домами и памятниками.       Илья ни на секунду не отпускал Женьку от себя – держал за руку, улыбался и шептал на ухо глупые нежности.       А Женька таяла. Ей нравилось идти по улице и открыто, не прячась, держаться за руки. Нравилось готовить на кухне завтрак и заваривать две кружки крепкого кофе. Нравилось сидеть за столиком в кафе и целоваться на виду у всех, гулять вечерами в наброшенном на плечи мужском пиджаке, спать под одним одеялом, тесно прижавшись друг к другу и ощущая под щекой колючие колечки волос на груди, просыпаться от все новых и новых поцелуев, с радостью ощущая, что тело отзывается, тянется, хочет. И заниматься любовью, не думая о том, правильно ли она двигается, верно ли ласкает или отзывается на ласки.       — Останься еще на неделю, — уговаривал Илья. — Восемьсот пятьдесят лет Москве, представляешь, какой праздник будет? Говорят, лазерное шоу покажут такое, какого ты больше никогда и нигде не увидишь.       Но остаться она не могла. Несмотря на нежность и радость этих последних летних дней, не все складывалось идеально и просто, и иногда, поймав взгляд Ильи, Женька прятала глаза. Она чувствовала и понимала все, что его беспокоило, но ничего не могла с этим поделать.       Ведь не так просто изменить то, что вросло в тебя и стало частью твоей жизни, не так просто выбросить из головы то, чем жила долгие годы и то, по чему пролила так много слез.       В ночь перед отъездом, когда они, обнаженные и счастливые до головокружения, лежали поверх одеяла и держались за руки, Женька вдруг перевернулась на живот, заглянула в голубые глаза Ильи и сказала:       — Мы обязательно поговорим об этом, хорошо? Мы поговорим, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Но сейчас я просто хочу быть с тобой и не думать больше ни о чем, и ни о чем не тревожиться.       Он обнял ее и коснулся губами виска.       — Конечно, — шепнул счастливо. — Я не против, Жень. Пусть все будет так, как ты захочешь. ***       — Ковалева, скажи мне пожалуйста, а как ты с ним спала? — Кристина крепко обнимала рыдающую Женьку и осторожно гладила ее по голове. Они сидели на Женькином диване — час назад, приехав с вокзала, она упала на него, укуталась в старый плед, и с тех пор не переставала рыдать.       — Нор… Нормально спала, — всхлипнула и покрепче прижалась к Кристининому плечу.       Было очень больно. Не так больно, как когда с Лекой расставались, но все равно очень. Все началось еще на Курском вокзале в Москве — в ожидании поезда они с Ильей стояли молча, прижимались друг к другу, и никак не могли сказать главных или хотя бы каких-нибудь слов. Расставание было неизбежным и таким отчаянным: казалось, что сказка, в которой они очутились вдруг, уже никогда не повторится, что Женькин поезд навсегда увезет ее назад, в реальность, тяжелую и трудную. И только когда поезд тронулся и Женька на ходу запрыгнула на подножку, Илья прошептал одними губами: «Я люблю тебя».       С того момента она и начала плакать.       — Жень, да что с тобой? — Кристина потрясла ее за плечо. — Рыдаешь так, будто вы в разных странах живете и никогда больше не увидитесь. Раз любовь, значит, еще встретитесь, да столько раз, что успеете надоесть друг другу.       Она вдруг выпустила Женьку из объятий, встала и раздраженно начала ходить по комнате. А Женька удивленно следила за ее нервозной ходьбой, и поняла наконец: боится. Боится спросить.       — Кристь, я не уеду в Москву насовсем. Не бойся.       — Ох, Ковалева… — вздохнула тяжело. — Да при чем тут Москва? Если бы ты уехала туда и была там счастлива, я бы только обрадовалась. Но ты же опять бросаешься в авантюры! Сама себя послушай: познакомилась по интернету с мужчиной, который намного тебя старше, ночами не спала, переписываясь с ним, потом рванула в Москву, переспала с ним в первый же день. А теперь сидишь и плачешь, что вы больше не увидитесь. Тебе не кажется, что это как минимум странно?       — Много ты понимаешь… — Женька рукавом вытерла слезы и сердито шмыгнула носом. — Я практически всю свою взрослую жизнь, пусть и недолгую, потратила на Ленку. Я заботилась, любила, оберегала, прощала и принимала. А теперь оберегать стали меня. И заботиться обо мне. И кофе в постель… носить... любить…       Сорвалась на новые всхлипы и замолкла.       — Жень, — Кристина подошла близко и наклонилась, заглядывая в глаза. — А ты подумала, что Ленке скажешь?       — Правду скажу, — неожиданно зло получилось. — Кончилась любовь, Кристь, пора мне и свою жизнь дальше строить.       — С ним?       — А хоть бы и с ним. Не знаю, получится ли у нас, не знаю, во что это все выльется, но даже если в новое разочарование — пусть. Хотя бы немного побуду счастливой. Думаю, оно того стоит.