Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Разговор с Лекой прошел на удивление легко: не было ни обид, ни истерик. Женька заехала к ней на работу, быстро сказала все равнодушной Лекиной спине и немедленно откланялась — убежала домой. Конечно, отношения после разладились — перестали созваниваться, почти не виделись. Как будто перешли какую-то грань и затаились тихонько. Ждали… А чего ждали — и сами никак не могли понять.       Женька по-прежнему общалась с Ильей в чате, все чаще звонила или принимала его звонки. Он скучал не меньше, чем она — постоянно звал приехать, но мешала работа — после возвращения из Москвы пришлось набрать заказов на написание дипломов и рефератов, мешали друзья, которые все как один просили не делать глупостей и не бросаться в омут с головой, а еще мешал страх того, что сказки случаются только один раз, и повторения не будет, как бы им ни хотелось.       А потом наступила осень, и с ее приходом все как будто обострилось, стало ярче, насыщенней. И шепот в телефонную трубку превратился из горячего в раскаленный, и строчки в чате из нежных стали головокружительными и страстными. А когда пришел октябрь, Илья, отчаявшись уговорить Женьку приехать, взял на работе отпуск, купил билет на самолет и приехал сам.       Даже встречая его в аэропорту, томясь в зале ожидания и прислушиваясь к объявлениям о задержке рейсов «Аэрофлота», Женька никак не могла поверить. И только когда он, румяный и радостно улыбающийся, проскочил через раздвижные стеклянные двери и поймал ее — бегущую, раскрасневшуюся, счастливую, — только тогда она поверила и поняла, что некоторые сказки обречены на то, чтобы повторяться снова и снова.       Две недели в Таганроге пронеслись как один день. Женька сознательно не стала знакомить Илью ни с кем из друзей — она просто выпала из жизни на эти четырнадцать дней и не хотела ни с кем делить ощущение свободы и счастья.       Каждый вечер они вдвоем устраивались на кухне, зажигали свечи, наливали в кружки горячий чай, и бесконечно долго разговаривали — так же, как и раньше, но только теперь вместо черных строчек на экране изгнанного в кладовку монитора, был ласковый голос, сильные руки, глубокие и красивые глаза, бесконечные улыбки и звенящий смех. А потом наступала ночь, и снова — как и в Москве — Женька замирала от нежности, утыкаясь носом в сильное плечо, гладила ладонью, щекотала пальцами кудрявую дорожку волос, спускающуюся по животу к бедрам.       Днем они обычно уходили гулять. Бродили по набережной — Женька показывала Илье свои любимые места, каменную лестницу, солнечные часы, разваливающиеся от времени ступеньки, спускающиеся к самому морю. Обнимались, бросали чайкам куски припасенного хлеба, обменивались быстрыми поцелуями и шли дальше, щурясь под ласковыми лучами теплого осеннего солнца.       Как-то раз, отправившись в магазин за продуктами, столкнулись с Лекой. Стояли у прилавка, весело споря, какой сорт вермишели выбрать для супа, и в тот момент, когда хохочущий Илья дернул Женьку за нос и сообщил, что он мужчина и последнее слово должно остаться за ним, из-за стеллажа с консервными банками появилась она.       Сердитая, похудевшая, вся какая-то нервозная и напряженная. Подошла, поздоровалась, окинула холодным взглядом их сцепленные вместе руки.       — Не познакомишь нас? — спросила сквозь зубы.       — Нет, — покачала головой Женька. — Не думаю, что в этом есть смысл.       Синие глаза наполнились чернотой и яростью, ясно и четко обозначилась морщинка на лбу, и руки сжались в кулаки, и подбородок в высоком вороте синего свитера дернулся судорогой.       — Не надо, — попросила Женька, не отрывая взгляда от ставших почти черными глаз. — Просто не надо, ладно?       И Лека послушалась, кивнула коротко и ушла, опустив напряженные плечи и сунув в карманы джинсов так и оставшиеся сжатыми в кулаки руки.       — Это она, верно? — спросил Илья, ласково целуя вспотевший Женькин лоб.       — Да, это она. И знаешь, думаю, сегодня мы действительно сможем об этом поговорить. Если, конечно, ты до сих пор этого хочешь.       Тем вечером она рассказала ему все, о чем не могла рассказать раньше. С самого начала — с ясного и светлого зимнего дня их первой встречи, с долгой и не всегда простой дружбы, которая сама по себе переросла в любовь. Рассказала о недолгой совместной жизни, о своих сомнениях и страхах, и о том, во что в итоге выросли эти сомнения и чем они закончились.       Илья слушал молча, не перебивая. Мрачнел, когда Женькин голос срывался на секунду, крепче прижимал к себе, целовал в висок и крепко держал за руку. А когда она закончила, когда из нерассказанного осталось только одно, но самое важное, спросил:       — Ты все еще любишь ее?       И она ответила честно, не задумываясь, почти не страшась:       — Да. Я все еще люблю ее, и, возможно, это никогда не пройдет, но эта любовь теперь просто часть меня, я не хочу ничего с ней делать, не хочу никак ее реализовывать. Она просто есть, и уже давно не такая, какой была раньше.       Женька грустно усмехнулась пришедшей в голову мысли:       — До того, как познакомиться с тобой, я была уверена, что мои чувства к Ленке и есть настоящая любовь, но теперь мне почему-то так не кажется.       Илья наклонил голову, повернулся чтобы заглянуть в глаза, сказал отрывисто:       — Я хочу, чтобы ты всегда была со мной, ясно? Я хочу, чтобы ты собрала свои вещи, сложила их в сумки, поехала со мной в аэропорт и улетела в Москву. С тем, чтобы никогда сюда не возвращаться.       Он был очень убедителен. Приводил все новые и новые аргументы, в силу которых Женька должна была бросить Таганрог и навсегда уехать в Москву, но все эти аргументы пасовали перед одним-единственным, старательно скрываемым, но от этого не становящимся менее важным: «Лека». Только Лека. Всегда и во всем — только она.       Женька рвалась на части. Одна ее половинка говорила, что настоящая жизнь здесь, в Таганроге, среди друзей, рядом с Лекой. А другая шептала назойливо: «Ты же хотела счастья? Так вот же оно, прямо перед тобой — осталось только протянуть руку».       Конечно, до отъезда Ильи они ничего не решили. Женька обещала подумать — это единственное, что она могла обещать, не боясь солгать.       Проводила Илью, поплакала, уткнувшись в подушку, и… успокоилась. Решила: пусть все идет так, как идет. Само все решится.       И потянулись прежние, однообразные в своей простоте дни. Работа, друзья, интернет, и снова работа, и снова друзья. С Лекой виделась всего несколько раз, да и то мельком — раньше бы огорчилась и расстроилась, а теперь даже рада была.       Илья от тоски снова начал общаться со старой московской подругой, и теперь чаще проводил вечера с ней, чем в чате с Женькой. Это было немного странно, но ни капли не беспокоило: слишком свежа была память о том, как перед отъездом из Таганрога Илья взял ее руки в свои, сжал крепко и прошептал: «Я никогда не сделаю тебе больно. Клянусь». И Женька верила, верила ему во всем и знала, что пройдет время и они все равно смогут быть вместе.       Так прошла осень и тихой поступью к порогу подошел декабрь. Илья давно перестал уговаривать Женьку на переезд — устал придумывать новые аргументы, но и сам приезжать не рвался: слишком много было работы, повседневных дел и забот. Иногда он спрашивал дежурно, не надумала ли она, но с каждым разом его вопросы звучали все грустнее и тоскливее.       Кристина с головой ушла в материнство, но с конца ноября ежедневно звонила Женьке с вопросом: «Как будем встречать новый год?» Приходилось отнекиваться, отмалчиваться, а то и вовсе не брать трубку: праздник с шампанским и «Старыми песнями о главном» Женьку не слишком привлекал, а организовывать что-то более интересное не было ни сил, ни желания.       Первый день зимы принес не только редкий, но все же выпавший снежок, но и неизвестно где подхваченный вирус: термометр показал ужасающие тридцать восемь с половиной, горло першило, а дышать носом стало просто невозможно. Женька немедленно начала лечиться: намазала ступни горчицей, отварила картошку в мундире, накрыла голову полотенцем и принялась дышать картофельным духом, смаргивая слезы и шмыгая заложенным носом.       То ли из-за полотенца, то ли потому что уши были заложены, звонок в дверь она услышала не с первого раза и даже не со второго. Чертыхаясь и едва не опрокинув на себя кастрюлю, бросилась открывать, а когда распахнула дверь — замерла: на пороге стояла, конечно же, Лека.       — Лен, я болею и сейчас не лучшее время, — прохрипела Женька, но ее уже уверенным движением отодвинули в сторону, заперли дверь на задвижку, и по-хозяйски принялись подталкивать в сторону кухни.       Зная, что спорить бессмысленно, Женька шла, но внутренне ужасалась, что именно Лека застала ее в таком виде: с красным лицом, распухшим носом, в стареньком теплом халате и шерстяных носках, из которых наверняка ужасающе пахло горчицей.       — Лен…       Лека усадила ее на табуретку, согрела чайник, полезла в холодильник и торжествующе выудила оттуда банку малинового варенья. Это варенье стояло там очень давно — кажется, кто-то принес его, когда праздновали новоселье.       Пока Женька пила чай, Лека провела ревизию всех имеющихся в доме лекарств и резюмировала:       — Нужно сходить в аптеку. Какого черта у тебя кроме валерьянки почти никаких лекарств, а те, что есть, давно просрочены?       — Давно не болела, — говорить было больно, но от чая, кажется, становилось легче. — Не выдумывай насчет аптеки, я буду лечиться домашними средствами.       — Ага, — это было сказано таким тоном, что сразу стало понятно: будет и аптека, и измерение температуры, и звонок Кристине с целью консультации, и бог знает что еще.       Чтобы отвлечь Леку от бурной деятельности, Женька быстро спросила:       — Ты чего пришла-то?       И потянулась за сигаретами.       — Куда руки тянешь? — возмутилась Лека, шлепнув Женьку по пальцам. — Никакого курения пока не поправишься. И пей чай, как допьешь, я еще налью.       С этими словами она плюхнулась на стул и прикурила отобранные сигареты. Поморщилась, помахала рукой, разгоняя дым. Было ясно, что пришла она поговорить и совсем не ожидала застать Женьку в таком состоянии.       Смотреть на нее оказалось чуть сложнее, чем думалось: видимо, куда легче сохранять спокойствие вдали, а попробуй вот так, когда она сидит в метре, и коротко остриженные волосы (снова белые!) топорщатся в разные стороны, и горло видно в вороте свитера, и пальцы то и дело теребят штанины классических синих джинсов.       — Как твой парень? — спросила вдруг Лека, и Женька вздрогнула — то ли от неожиданности, то ли от тени тоски, немного окрасившей вопрос.       — Все в порядке, спасибо, — улыбнулась вежливо. — А что?       Лека помолчала, судорожно втягивая в себя дым и выпуская между губ аккуратные кольца. Затушила окурок, резко выдохнула, и… схватила Женьку за руку и одним рывком усадила к себе на колени.       — Ленка, ты что? — забарахталась, пытаясь вырваться, но тщетно: сильные руки держали крепко, а горячее дыхание на шее будто уговаривало: «Останься. Пожалуйста, останься».       — Все это неправильно и глупо, мелкая, — зашептала Лека едва различимо. — Что с нами происходит, ответь! Мы словно чужие стали, не видимся, не разговариваем, а я каждый чертов день о тебе думаю и перестать никак не получается. Женщины, мужчины — сейчас мне кажется, что все это такая глупость. Мне ты нужна, Женька, только ты одна, понимаешь?       А Женька молчала. И удивлялась только, почему вдруг щекам стало так горячо и мокро, а в груди снова яростно забилось давно притихшее, но отчего-то именно сейчас ожившее сердце.       Лекина макушка была всего в нескольких сантиметрах, достаточно было лишь качнуть головой и губы сами собой коснулись бы белесого ежика с торчащими в разные стороны прядками. То ли из-за повышенной температуры, то ли из-за ощущения крепких бедер под своими собственными, то ли оттого, что Лекины ладони крепко вжимались сквозь ткань халата в бока и спину, стало казаться, что тело налилось тяжестью, загорелось огнем, и на коже кое-где выступили капли пота.       У этого поцелуя не было шансов не случиться, и когда Лека задрала голову вверх и коснулась Женькиных губ, это было так легко, так правильно, так аккуратно и нежно, а через мгновение — ярко и страстно, а еще через одно Женька уже сама стала целовать сильнее, глубже, держа ладонями Лекины щеки и едва не теряя сознание от нахлынувшего и захлестнувшего с головой счастья.       Все это: вкус, запах, ощущение мягких губ и твердого языка, сильные руки на бедрах под халатом, срывающиеся тихие стоны, — было от чего потерять голову, и когда Лека дернулась, утаскивая Женьку за собой прямо на холодный кухонный пол, она лишь сильнее вцепилась в ее плечи, ни на секунду не разрывая поцелуй.       Перекатившись на спину, Лека помогла Женьке улечься сверху, нетерпеливо стащила с плеча мягкую ткань, поцеловала раскаленную кожу. От их возни пояс халата окончательно развязался, полы его разошлись в стороны, и обнаженными грудью и животом Женька ощущала теперь лишь шерстяную колкость Лекиного свитера, а бедрами — жесткость джинсовой ткани.       — Я люблю тебя, — выдохнула она, выгибаясь струной от жарких поцелуев куда-то между горлом и грудью. — Господи, как я тебя люблю!       Лека схватила ее за бока и приподняла выше, так, чтобы губами достать до груди. В этой новой позе было так много беззащитной обнаженности, пьянящей порочности и чего-то еще, едва уловимого, что Женька едва нашла в себе силы опереться ладонями о холодный кухонный пол и закрыть глаза, ощущая, как там, ниже, Лекины губы творили что-то невообразимое с ее грудью, с ее сосками, со сжавшимся в спазме животом.       Когда сильная уверенная ладонь скользнула между распахнутых бедер, Женька дернулась и села верхом на Лекин живот, сверху вниз посмотрела затуманенными глазами, втянула в себя слишком горячий для зимнего времени года воздух, и прикусила губу.       — Мелкая… — прошептала Лека, не двигаясь. — Пожалуйста, мелкая…       Но Женька покачала головой и кое-как, неуклюже, сползла с нее на пол. Ужасаясь нахлынувшему ощущению стыда, запахнула халат, пошарила руками в поисках пояса, кое-как пригладила растрепавшиеся кудри.       — Почему? — спросила Лека, по-прежнему не шевелясь. Она так и лежала на спине на полу, руки вдоль туловища, будто солдат на военном смотре.       Но Женька еще не могла говорить. Она знала, что сможет, но ей нужна была еще минута, чтобы окончательно прийти в себя, опомниться, снова почувствовать в груди стеклянного человечка с его привычными ручками-палочками. Кое-как, пошатываясь, она поднялась на ноги и добралась до табуретки. Села, поджав под себя ноги, шмыгнула носом, мимолетно удивившись, что еще минуту назад никакая заложенность не мешала ей так остервенело и яростно целоваться с медленно поднимающейся с пола Лекой.       — У тебя есть коньяк или что-то вроде? — спросила та через несколько минут и две выкуренные до фильтра сигареты.       Женька молча кивнула в сторону шкафчика над плитой, и Лека, выудив бутылку, сделала быстрый глоток прямо из горла. Подумала и глотнула еще раз.       — Не могу понять, — сказала, не глядя на застывшую Женьку. — Мы любим друг друга, я хочу быть с тобой, ты хочешь быть со мной. Почему снова нет?       — Я чуть было не изменила человеку, который мне доверяет, Лена. Вот почему.       Лека растерянно дернула плечом и села напротив. Нащупала Женькину ладонь, с силой сжала ее в своей:       — Мелкая… Кому ты чуть не изменила?       — Илье, вот кому, — Женька отдернула руку, прикосновения Леки теперь казались ей неприятными и стыдными. — Я совсем забыла о нем на эти несколько минут, и это отвратительно, понимаешь? Он верит мне, а я…       — Перестань. Ничего же не произошло.       У Женьки невольно вырвался нервический смешок. Что ж, на Лекин взгляд, может, и не произошло, но на ее, Женькин, очень даже произошло: одно то, с какой силой она ответила на Лекины ласки, одно то, как легко выбросила из головы Илью, одно это делало ее худшим, что только можно себе представить — предателем.       — Ты не любишь его, верно? — мрачно спросила Лека.       — Нет, не люблю.       — Тогда почему он? Почему не я?       Женька не успела ответить: в следующее мгновение Лека сама прочла ответ в ее наполненных слезами глазах. И дернулась, будто от удара.       — Потому что он мужчина, — прошептала обреченно. — А я нет.       Можно было сказать, что дело не только в этом, и это было бы правдой. Можно было сказать, что возвращаться и снова жить как на пороховой бочке просто нет сил, можно было объяснить, что бросить Илью значило бы бросить все то хорошее, что с таким трудом удалось построить в последний год.       Но Женька не стала объяснять.       — С ним у меня есть шанс, — сказала она глухо. — А с тобой нет и никогда не было. Я знаю, как это больно, когда тебя предают, и не хочу чтобы он испытал нечто подобное.       — Хорошо, — резко выдохнула Лека. Ее лицо побледнело, заострилось, стало похожим на мраморную скульптуру. — Хорошо, мелкая, это твоя жизнь и тебе решать. Только вот что я тебе скажу: у тебя ничего не выйдет с этим парнем, ясно? Природу не обманешь, как ни пытайся, и я уверена на сто процентов, что твоя природа ничем не отличается от моей.       Это звучало наивно и глупо, но вместе с тем немного тревожно — слишком уж убежденно говорила Лека, слишком много силы звучало в ее словах.       — Однажды, — продолжила она, — ты поймешь, что прятаться от себя самой — это не выход, заводить отношения с человеком, которого не любишь — не выход, и тогда тебе придется, все равно придется признать очевидное.       — Что очевидное?       — Ты лесбиянка, Жень. Как бы ты ни старалась убедить себя в обратном.       Ей отчаянно хотелось закричать, может быть, даже ударить, но не было сил. Она молча смотрела, как Лека сует в тесный карман джинсов мятую пачку сигарет, как делает последний судорожный глоток из бутылки, как презрительно кривит губы и уходит — уходит молча, не попрощавшись, не ожидая никаких слов и не надеясь на них.       И глядя на ее затылок, глядя на шею, торчащую из ворота свитера, глядя на висящие на бедрах джинсы и ноги в заштопанных носках, Женька вдруг осознала четко и ясно: это в последний раз.       Нет, они наверняка увидятся снова, и поздороваются, и кивнут друг другу, и, возможно, поболтают об общих знакомых, но так, как это было раньше, так, как это было сегодня, — уже не будет.       — Прости, — попросила она тихо в удаляющуюся Лекину спину. — Прости меня.       Но Лека не услышала, и через несколько секунд ушла, с шумом захлопнув за собой дверь. ***       Конечно, Женька не стала никому рассказывать о случившемся. Пролежала в постели несколько дней, а когда температура наконец ушла и появились силы выйти из дома, сходила в магазин, купила карточку междугородних звонков и набрала номер Ильи.       Услышав его голос, сказала: «Новый год мы встретим вместе». Улыбнулась радостно-восторженным воплям и повесила трубку.       Сдать квартиру оказалось проще простого: стоило прикрепить объявления на досках перед общежитиями, как Женьке немедленно принялись названивать студенты разных курсов и разных специальностей. В конечном счете она выбрала двоих приятелей, родители которых готовы были заплатить за год вперед, и, перетащив вещи к Кристине, отдала счастливым парням ключи.       Теперь она жила на кухне — там Толик установил маленький раскладывающийся диван, днем на нем сидели, а ночью он превращался в личную Женькину собственность, продавливаясь под ее весом, но давая хоть какое-то ощущение дома.       Целую неделю Женька бесконечно ходила по гостям: общалась с друзьями, приятелями и просто знакомыми. Дарила на память фотографии и безделушки. Прощалась. Все отлично понимали: что-то происходит, но изменить ничего уже было нельзя.       — Привет, Лен, — телефонная трубка запотела от горячего Женькиного дыхания.       — Здравствуй.       — Я звоню, чтобы сказать тебе… Я уезжаю сегодня вечером. И я бы очень хотела увидеть тебя перед отъездом.       — Не стоит.       — Лена… Я уезжаю навсегда. ***       Лека приехала прямо на вокзал. Подошла к оцепеневшей то ли от холода, то ли от горя Женьке, дернула за теплый шарф Шурика, улыбнулась Толику и Кристине.       На перроне было полно народа: люди толпились, спотыкались о чужие сумки, наскоро нашептывали провожающим последние наставления и пожелания.       — Жень, — Шурик вдруг притянул Женьку к себе и обнял, прижавшись лбом ко лбу. — Может, останешься, а?       — Сашка, — выдохнула она, сглатывая слезы. — Хороший мой, родной мой, прости, прости меня, пожалуйста. Я так виновата перед тобой, я не хотела чтобы так вышло, клянусь. И я уезжаю не насовсем, слышишь? Мы обязательно увидимся, и… И я люблю тебя, Саня. Ты мой самый верный друг, и я люблю тебя.       Из припорошенных снегом динамиков, приколоченных к столбу, послышался треск, а через секунду его сменил механический голос:       — Поезд номер двадцать семь «Кисловодск-Москва» прибывает на первый путь. Повторяю, поезд номер двадцать семь «Кисловодск-Москва» прибывает на первый путь. Нумерация вагонов с головы поезда.       Все заторопились, и ощущение скорой разлуки огромным камнем опустилось на плечи и сдавило грудь.       — Ковалева, ты главное звони! — плакала Кристина, обнимая Женьку за шею. — Звони чаще и не вздумай никуда исчезнуть, поняла?       — Или письма пиши, — вторил ей какой-то незнакомо-растерянный Толик. — Это дешевле, чем звонить, но посмотри сама.       — И ты прости меня тоже, — шептал Шурик. — Я старался, но ничего у меня не вышло. Прости, Жень.       А Женька ничего толком не слышала. Поверх склонившихся к ней голов она смотрела в блестящие Лекины глаза и слизывала языком соленые капли с обветренных губ.       Секунды улетали все быстрее и быстрее. Толик с Шуриком уже закинули Женькины сумки в вагон, Кристина, отвернувшись, курила тонкую сигарету, а Женька все смотрела и смотрела, и никак не могла оторвать взгляда от синих глаз, в которых впервые в жизни не могла ничего прочитать.       — Мелкая, — когда до отправления поезда осталось меньше минуты, Лека вдруг шагнула вперед и, обняв, привычно погладила Женьку по голове. — Ты прости меня, мелкая. И помни: все будет хорошо.       — Я позвоню тебе… — прорыдала Женька в ее плечо. — Или напишу.       — Нет. Не надо. Ты просто возвращайся когда-нибудь, а я тебя встречу, обниму, поцелую в нос. И тогда все обязательно будет правильно, и все будет не зря.       Как во сне, Женька запрыгнула на подножку уже начавшего двигаться поезда. Как сумасшедшая, она бежала по вагону, впиваясь взглядом в каждое окно, чтобы еще мгновение, еще секунду смотреть в любимые родные глаза. И только когда перрон остался далеко позади, она присела на корточки в тамбуре чужого вагона и зарыдала, шепча сквозь слезы:       — Ленка… Я люблю тебя, Ленка.       А Лека в последний раз посмотрела на исчезающий между снегом и облаками поезд, смела ресницами непрошенные слезы, и ушла, не оглядываясь.