Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В Москву медленной поступью приходит весна. Сначала редкие деревья стряхивают снег с черных разлапистых ветвей, потом начинают таять и истончаться грязные снежные сугробы, а после вдруг вылезает из земли трава, разукрашивая мрачное и серое во все оттенки веселого зеленого цвета.       С приходом весны Женька пересчитывает скопленные за два месяца работы деньги, берет выходной и едет на Черкизовский рынок. Долго бродит по рядам мимо зазывающих продавцов, улыбается, отбрасывая за спину отросшие кудри, разглядывает покупателей, приценивающихся и торгующихся, подмигивает сосредоточенным малышам, цепко держащимся за мамины или папины руки.       В конце концов она выбирает простые голубые джинсы, меряет их тут же, за занавеской, стоя на положенной на землю картонке и поджимая пальцы. Просит размер поменьше — надо же, оказывается, тяжелая зима не прошла даром и одежда привычного размера висит мешком. Смотрит на себя в услужливо принесенное продавцом зеркало, кивает, вытаскивает из-за пазухи деньги.       — Оборвать бирки? — понимающе спрашивает продавец.       — Да, — соглашается Женька. — Пожалуйста.       Денег хватает не только на джинсы, но и на клетчатую рубашку с коротким рукавом, кроссовки и даже защитного цвета непродуваемую куртку. Надеть на себя новые чистые вещи оказывается невероятно приятно: все старое Женька складывает в пакет и выбрасывает в урну на выходе из павильонов рынка.       Пока идет к метро, то и дело заглядывается на собственное отражение в стеклах автомобилей и витринах бутиков: сейчас она куда больше похожа на Леку, чем на саму себя, и это почему-то не вызывает тоски, а напротив — как будто передает привет из старой, разумной и спокойной жизни.       «Я выжила, Ленка, я не сломалась. Не приняла помощь Ильи, не стала унижаться и просить, а просто пошла и справилась сама, понимаешь? Знаю, ты бы сказала, что я идиотка, крутила бы пальцем у виска, даже орала бы, возможно, и злилась. Но в глубине души — я знаю это совершенно точно — ты бы гордилась мной. Обязательно бы гордилась»       Проехав несколько станций метро, Женька выходит на «Охотном ряду» и поднимается вверх по эскалатору. Идет мимо Кремля, сворачивает на Большую Никитскую, а с нее — на Тверской бульвар.       Идет, улыбаясь весеннему морозному солнцу, прячет руки в карманы куртки, скрипит подошвами новых кроссовок. Дойдя до Новопушкинского сквера, долго стоит у неработающего фонтана и разглядывает причудливо изогнутые трубки. Прошлым летом ее сюда приводил Илья: они тогда смеялись и радовались, любуясь струями воды, бьющими по кругу и сходящимися в одно целое в центре.       — Представляешь, здесь раньше тоже были дома, — сказал тогда Илья, обнимая Женьку за плечи. — Старые дома, сараи, конюшни. Можешь себе представить?       Она не могла. Ее завораживала красота новой Москвы, нарядной, шумной и запутанной, и как будто созвучной ее бесконечному летнему счастью.       Тогда было тепло, и вокруг фонтана гуляли люди. Сейчас — только Женька и случайные прохожие, спешащие по своим московским делам.       Постояв еще немного, она идет к Тверской, выкуривает сигарету, стоя у ярко-красного ларька «Мальборо» и поглядывая на очередь в «Макдональдс», улыбается играющему на гитаре мальчишке в кожаной куртке с заклепками, и, решившись, спускается вниз по ступенькам.       Она знает, куда идет, но не знает, зачем. Там, внизу, в подземном переходе, среди многочисленных ларьков, неделю назад случилась встреча, о которой Женька до сих пор вспоминает со странной тоской в груди. В тот день она подменяла заболевшего Артема: устроилась со своим стендом у стены, радовалась теплу и крыше над головой, то и дело задремывала, сидя на ящике, но неизменно открывала глаза и подскакивала на каждое «Девушка, можно мне…»       Дело шло к обеду, когда ее разбудило очередное «Простите…» Но это был не покупатель: перед Женькой стояла девчонка лет двадцати, одетая в простые черные джинсы и теплый свитер. Было сразу понятно, что она тоже продавец, но классом повыше — из многочисленных ларьков, тесно заполнивших собой переход. Было непонятно, почему эта девушка подошла именно к ней, к Женьке: продавцы газет и работники закрытых ларьков никогда не ладили друг с другом. Первые были грязные, вечно нетрезвые, матерящиеся по поводу и без, а вторые — чистые, ухоженные, где-то даже интеллигентные.       — Я давно смотрю на то, как вы мучаетесь, — так и не дождавшись реакции, сказала девушка. — Подумала и решила предложить вам чашку кофе. У меня в палатке есть кипятильник и банка «Нескафе», а если поискать — и сахар найдется.       Женька моргнула от удивления и рефлекторно спрятала под фартуком грязные руки в засаленных обрезанных перчатках, но девушка не обратила на это никакого внимания.       — Я Леся, — улыбнулась она. — А вы?       — Женя. Меня зовут Женя.       Сбросив с себя сонную одурь, Женька приняла приглашение и, попросив продавца лотерейных билетов присмотреть за точкой, целых пятнадцать минут провела в тепле и уюте Лесиного ларька. Они и впрямь выпили кофе, обменялись теплыми улыбками, и распрощались, так и не сказав друг другу больше ни слова.       На следующий день Артем сам вышел на работу, Женька отправилась в свое Медведково, но и там почему-то то и дело вспоминала о новой знакомой. Что-то в ней было такое… Может быть, ласковая улыбка, а, может, теплый, без капли настороженности, взгляд… Как будто предвестник наступающей весны, как будто легкий ветерок, встревоживший слежавшиеся под снегом подгнившие листья.       — Ковалева, ты ли это? — кричит Артем, стоит Женьке приблизиться к его стенду. — А ты у нас, оказывается, ого-го!       Женька угощает Артема сигаретами, смиренно улыбается его дурацким шуткам, а сама поглядывает в сторону ларьков и удивляется давно забытому быстрому перестуку сердца. Лесю она находит сразу: та идет по переходу, аккуратно держа на ладонях какой-то сверток. Замечает Женьку, кивает, расцветает улыбкой.       — Тема, я попозже к тебе подойду, ладно?       — Ладно-ладно, только смотри чтоб тебя не украл никто по дороге, красоту-то такую.       По щекам и шее разливается горячее, полузнакомое. Женька идет мимо палаток, останавливается перед нужной и застывает, разглядывая сквозь стекло Лесю. Та сидит на корточках перед коробкой, перебирает что-то ловкими пальцами, морщится, сдувая со лба пряди волос.       Женька стучит в стекло и Леся скидывается, кивает — заходи, мол. Женька послушно заходит.       — Садись, пожалуйста, я сейчас, только найду кое-что, — бормочет Леся, продолжая рыться в коробке. — Да куда же я могла их деть… А, вот же!       С радостным возгласом она встает на ноги и оборачивается, протягивая руки. Женька удивленно моргает: на Лесиных ладонях лежат новенькие черные перчатки.       — Что это? — спрашивает подозрительно.       — Это тебе, — улыбается Леся. — В прошлый раз я заметила, что у тебя постоянно мерзнут руки.       Женька снова моргает. Все это — и перчатки, и радость в глазах, и резкий, без предупреждения, переход на «ты», — странно и пугающе, и на мгновение кажется, что вернуться сюда было не самой хорошей идеей.       — Это всего лишь перчатки, — будто прочитав ее мысли, говорит Леся. — У меня были лишние и я решила отдать их тебе, вот и все.       Она по-прежнему стоит с протянутыми вперед руками, и в стремлении избавить их обеих от неловкости, Женька осторожно стягивает перчатки с подрагивающих ладоней и выдавливает улыбку:       — Спасибо.       Леся радостно кивает, вешает на стекло табличку «Переучет», и включает кипятильник.       — Кофе? — предлагает смущенно сжавшейся в углу палатки Женьке.       — Подожди, — неожиданно для себя самой просит та. — Объясни, что происходит, а потом решим, стоит ли нам пить кофе.       Она кладет мешающие и обжигающие руки перчатки на ближайшую коробку и щурится на Лесю. В груди что-то ворошится, что-то странное, противное.       — Зачем ты тогда ко мне подошла? — спрашивает резче, чем хотела. — Такие как ты обычно не общаются с такими как я.       Леся стоит и смотрит на нее сверху вниз, в ее глазах легко читается недоумение.       — Ты мне понравилась, — говорит она спокойно. — У тебя большие и несчастные глаза, а еще ты так мило дремала на этих своих ящиках, что я подумала: вот человек, которому очень нужно выпить кофе.       — И все? — уточняет Женька.       — И все.       Вода в двухлитровой банке начинает булькать, Леся выдергивает из розетки вилку кипятильника, достает с навесной полки красно-черную банку кофе, хватается за кружки и оборачивается на Женьку.       — Ну так что? — спрашивает без улыбки. — Стоит?       — Что «стоит»? — не понимает Женька.       Леся дергает плечом.       — Ты сказала, что я должна объяснить тебе, что происходит, а потом ты решишь, стоит ли пить со мной кофе. Я объяснила, теперь твоя очередь. Стоит?       — Да, — кивает окончательно смутившаяся Женька. — Конечно, стоит.       На этот раз обходится без тяжелого молчания. Они сидят друг напротив друга в тесном ларьке, пьют обжигающий кофе, даже разговаривают.       Леся охотно рассказывает о Питере, из которого она год назад и приехала в Москву, о своих любимых местах, о парках, в которых столько зелени, что порой начинают болеть глаза. Но как только дело доходит до вопросов о прошлом, замыкается, замолкает, неловко переводит тему.       Женька не настаивает: слишком тепло и спокойно в этом тесном ларьке, в руках — обжигающая кружка с кофе, и совершенно не хочется настаивать, выяснять, давить.       — На улице Рубинштейна есть рок-клуб, — рассказывает Леся, — один из первых, которые открылись в Петербурге. Он называется «Пять углов», и в нем я впервые услышала песни «Кино» и «Алисы».       Она хохочет, глядя на вытянувшееся Женькино лицо.       — Что ты так смотришь? Думаешь: пай-девочка, отличница, спортсменка-комсомолка, какой уж тут рок-н-ролл? Видела бы ты меня в косухе и со старательно намалеванной чернилами татуировкой! После совковой серости и одинаковости я с огромным удовольствием тянулась к краскам и эмоциям, всегда говорила, что Питер просто нуждается в яркости, в цветах, в чем-то очень смелом и новом.       Они начинают наперебой обмениваться названиями любимых песен и исполнителей, и радуются, когда названия совпадают: Леся тоже любит Бутусова и Шевчука, с легкостью цитирует строчки из их композиций, даже очень редких, не выпускающихся официально, а распространяющихся только на самопальных кассетах.       А потом, неожиданно для Женьки и для себя самой, Леся начинает напевать, а Женька подхватывает, и вот уже они картинно трясут головами под нестареющий ритм «Наутилуса»:       На верхней палубе играет оркестр,       И пары танцуют фокстрот,       Стюард разливает огонь по бокалам       И смотрит, как плавится лед.       Он глядит на танцоров, забывших о том,       Что каждый из них умрет.       Но никто не хочет и думать о том,       Пока "Титаник" плывет.       Леся снова включает кипятильник, а Женька исподтишка разглядывает ее лицо и удивляется, как быстро на этом лице меняются эмоции. Стоит Лесе огорчиться, как тут же сдвигаются брови, стоит обрадоваться — появляются морщинки вокруг рта, стоит удивиться — дергается кончик носа.       Она красивая — возможно, красивее всех людей, которые встречались Женьке, но эта красота спокойная, не опасная, не отталкивающая. Она похожа на девчонку, ей ни за что не дашь ее возраста:       — Сколько тебе лет? — спрашивает Женька за новой кружкой кофе.       Леся смеется, качает головой.       — Двадцать семь. Ты решила, что лет восемнадцать, верно? Меня часто принимают за девочку — вот что значит быть тепличным растением…       Женька жестом останавливает ее.       — Дело не в тепличности, — говорит серьезно. — Ты просто очень добрая и мягкая, и поэтому кажешься моложе, чем есть. Я давно заметила: с возрастом люди становятся более закрытыми, жесткими, оттого и стареют прямо-таки на глазах.       Кто-то стучит в стекло и Леся, вскинувшись, открывает окошко.       — Девушка, работаете? — спрашивает низко нагнувшийся парень. — Дайте мне две дискеты и кассету «Сони».       — Дискеты на три с половиной?       — Конечно.       Леся нагибается, достает из ящика несколько небольших коробок, задумывается на мгновение, снова оборачивается к окошку:       — Двадцать семь тысяч. Ой, двадцать семь рублей, прошу прощения.       Парень смеется, а вместе с ним и Женька. Подбросило правительство проблем работникам торговли, что и говорить: начиная с января и объявленной деноминации все постоянно путались, покупатели расплачивались то старыми деньгами, то новыми.       Просунув в окно сдачу и коробочки с кассетами, Леся снова садится напротив Женьки и улыбается чуть растерянно.       — А ты как в Москве оказалась? — спрашивает вдруг. — Ты ведь тоже не местная, верно?       Женька дергает плечом: ни да, ни нет, понимай как хочешь. Ей не хочется вспоминать, не хочется объяснять. Хочется и дальше сидеть в теплом тесном ларьке, пить горький кофе из большой кружки, и слушать ласковый Лесин голос.       С этого дня они видятся часто. Всеми правдами и неправдами Женька уговаривает Артема окончательно поменяться точками, и когда он наконец соглашается, получает возможность каждый день незаметно, из-под ресниц, смотреть на Лесю сквозь стекло ее ларька, ловить ее улыбки, наблюдать за ее эмоциями, то и дело отражающимися на лице.       Иногда Леся нагибается к тесному окошку, что-то спрашивая у покупателя, и тогда ее длинные светлые волосы стекают на плечи, укутывают шею, волнами опускаются за спину.       День ото дня Женька никак не может понять, что с ней происходит. Она не влюблена, конечно, нет, но отчего-то тянется к Лесе, радуется, когда та улыбается, когда зовет выпить кофе, когда рассказывает что-то своим глубоким и чувственным, очень женским голосом.       Стоит им случайно пересечься взглядами, как что-то дергает в груди, становится теплым, пушистым, и со временем Женька начинает замечать, что ледяной человечек медленно, но верно стряхивает с себя холодные корки лежалого снега и льда.       В конце марта, в свой выходной, она приезжает на Пушкинскую, спускается в переход и заглядывает в окошко Лесиного ларька.       — Готова? — спрашивает, забыв поздороваться.       — Готова! — радостно откликается Леся, хватаясь за сумку.       Она запирает ларек, опускает поверх стекла решетку, прячет ключи и встает перед Женькой, вытянувшись в струну, будто приготовившийся к торжественному смотру солдатик.       В ее глазах плещутся предвкушение и веселье, а губы сами собой расплываются в теплой улыбке.       Доехав на метро до Кропоткинской, они поднимаются наверх и идут к набережной, мимо укрытого лесами Храма Христа Спасителя, к возвышающемуся вдали памятнику Петру Первому, о котором этой зимой то восторженно, то ругательно писали все до единой газеты.       Идут медленно, в почти одинаковых джинсах и ветровках, улыбаются ласковому теплому вечеру, укутывающему Москву, втягивают в себя пряный воздух с шоколадным привкусом, молчат, изредка обмениваясь ничего не значащими словами и фразами.       — Ты когда-нибудь расскажешь мне, как оказалась в Москве? — спрашивает вдруг Леся и Женька останавливается, будто споткнувшись. — Не то чтобы я настаивала, но…       — Приехала к мужчине, планируя выйти за него замуж, но под новый год мы расстались.       Не то чтобы это полностью описывало ситуацию, но сказать иначе означало бы рискнуть, довериться, а делать ни того, ни другого Женька не хочет.       — Из-за чего вы расстались? — спрашивает Леся.       — Он влюбился в другую женщину, а я решила, что не готова оставаться с человеком, который больше меня не любит.       Царапнуло, заболело, и Женька немедленно хватается за сигареты. Останавливается у парапета набережной, закуривает, избегая смотреть на стоящую рядом Лесю. Надо же — оказывается, произнести вслух «он больше меня не любит» — еще больнее, чем думать об этом холодными бессонными ночами.       А она думает, еще как думает, и часто: представляет себе, что бы было, если бы она приехала в Москву на день или два раньше, что бы было, если бы Илья не сдружился с Машей, что бы было, если бы он оказался сильнее…       Все эти «что бы было» разъедают изнутри, давят чувством вины, осколками вбиваются в виски и горло. Они как будто значат, что все могло сложиться иначе, что был шанс на совсем другой исход, и от этого только хуже.       — Хватит курить, — тихо просит Леся, опустив ладонь на Женькино плечо. Кожа под ветровкой немедленно вспыхивает теплом. — То, что отношения не сложились — еще не значит, что ты оказалась чем-то нехороша. Бывает, что люди просто расстаются, и никто в этом не виноват.       Женька выбрасывает окурок и испуганно смотрит на Лесю. Она что, колдунья? Как она могла догадаться…       — Брось, — вторая ладонь ложится на плечо, а потом обе вдруг оказываются на Женькином затылке, ероша кудри. Тело сковывает страх: стоять вот так, лицом к лицу, смотреть в глаза, — это слишком похоже на надвигающийся поцелуй, и самое ужасное, что на мгновение Женьке и впрямь кажется, что стоит только качнуться вперед, чуть-чуть наклонить голову, и…       — Все это пройдет, — говорит Леся, крепко сжав пальцы на Женькином затылке. — Когда я в первый раз увидела тебя, то сразу заметила, какие грустные у тебя глаза. Такие глаза бывают у людей, которым не раз делали больно, у сломанных людей, искореженных. Но теперь я вижу, что с тобой все по-другому: ты надломилась, но в тебе еще осталось много теплого и хорошего. Что бы с тобой ни случилось, это тебя не сломало.       — Откуда тебе знать? — с горечью усмехается Женька. И добавила тоскливо: — Откуда, черт побери, тебе знать?       Леся тянется вперед, целует холодную Женькину щеку и отстраняется, убирая руки.       — Ты слишком часто поминаешь черта, — говорит без улыбки. — Обычно люди используют бранные слова, когда пытаются что-то скрыть, спрятать, — в первую очередь от самих себя. Ты знаешь, что прячешь от себя? Знаешь, от чего бежишь?       Женька молча смотрит на застывшую в ожидании ответа Лесю. Ей нечего было сказать: да, она отлично знает, что прячет и от чего бежит, но говорить об этом вслух…       — Лесь, заканчивай с проповедями, — пытается отшутиться она. — Если я захочу еще одну, то просто схожу в церковь, ладно?       Шутка не проходит: Леся по-прежнему смотрит серьезно и строго.       — Ты когда-нибудь была в церкви? — спрашивает она.       Женька пожимает плечами.       — Нет. Да и что бы мне там делать? Я не верю в бога, не верю в православие, и уж тем более не верю в попов. Думаю, в церковь ходят только сумасшедшие, у которых не хватает сил взять на себя ответственность за собственную жизнь. Они приходят к попам и пытаются переложить ответственность на них, на бога, на кого угодно. Это не мой путь.       Еще не договорив, она замечает, как вытягивается Лесино лицо. Вначале на нем появляется удивление, потом растерянность, после — снисхождение, а в конце и вовсе что-то нечитаемое, странное.       — Подожди, — понимает вдруг Женька. — Ты что, веришь в бога?       — Да.       — Серьезно? — ее удивлению нет предела. — Но это же просто байки для недалеких людей, и…       Осекается, замолкает на полуслове, не зная, стоит ли продолжать. Если Леся верит в сказки — пусть верит, почему нет? Кто она такая, чтобы пытаться на это повлиять?       — Идем в парк, — предлагает, мысленно ругая себя за то, что вообще затронула эту тему. — Я читала, что там сейчас стало очень красиво, можно на аттракционах не кататься, а просто погулять.       Леся пожимает плечами. Она так пристально смотрит на Женьку, что той становится не по себе.       — Представь, что у тебя появился друг, который принимает тебя такой, какая ты есть, — говорит она. — Он всегда с тобой, всегда рядом, ты можешь положиться на него целиком и полностью. Неужели ты бы отказалась от такого?       Женька усмехается.       — Интересная аналогия, Лесь. Я бы отказалась, если бы в обмен на все, что ты перечислила, друг бы требовал от меня соблюдения странных заповедей, странных ритуалов и еще более странных правил.       — Каких правил?       — Например, заставлял бы соблюдать пост, ходить на службу в церковь, молиться, исповедоваться.       Леся не теряется:       — Но ты соблюдаешь ритуалы, которые важны для твоих друзей, разве нет? Ты поздравляешь их с праздниками, приходишь в гости, снимаешь на пороге обувь, и выполняешь другие негласные правила.       — Это другое, — возражает Женька.       — Почему другое? Мы дружим только с теми, кого считаем близкими людьми, с теми, у кого правила и нравственные ориентиры похожи на наши собственные, и если эти ориентиры перестают совпадать, мы расстаемся, разве не так?       Рука сама собой тянется к карману джинсов, пальцы хватаются за край приплюснутой пачки сигарет. Женька закуривает и замечает, каким именно взглядом Леся провожает убранную обратно в карман зажигалку.       — Я курю, — говорит она сердито. — Ты не куришь. В этом наши правила и ориентиры не совпадают, более того, исходя из твоей религии, курение — это грех. И что? Ты же не расстаешься со мной из-за этого, не прекращаешь общаться?       Леся кивает, на ее губах появляется улыбка. Она машет рукой, разгоняя дым, и двигается ближе к ограждению, отделяющему набережную от Москва-реки.       — Из-за курения не расстаюсь, а вот если бы ты сказала, что воруешь или регулярно обманываешь, тогда рассталась бы.       У Женьки вырывается нервный смешок. Она затягивается, отбрасывает упавшие на лоб волосы.       «Знала бы ты обо мне правду, все это показалось бы тебе не самым плохим, что может сделать человек»       — Воровство и обман? — говорит сердито. — Хорошо, а что еще есть в твоем списке непростительных грехов? Было бы прекрасно узнать заранее, чтобы потом это не стало неожиданностью.       Она злится, и знает, почему. Что, если однажды Леся узнает о Леке? Даже дураку ясно, что верующие не принимают таких отношений, наверняка это какой-то страшный грех, и что тогда? Она уйдет? Или воспользуется христианским всепрощением и попробует исправить ее, Женьку?       — Ты сердишься, — отмечает Леся коротко и грустно. И продолжает, с каждым словом волнуясь все сильнее: — Похоже, ты услышала в моих словах морализаторство, но его там не было, клянусь! Думаешь, я не грешила и не грешу? Да у тебя бы волосы дыбом встали, если бы ты узнала, что я успела натворить за свою жизнь! Но бог принимает и любит не только праведников, он любит всех, и грешников в том числе.       Женька хмыкает, выбрасывает сигарету и тут же прикуривает новую. На них уже начинают поглядывать прохожие, а влюбленная парочка, расположившаяся в нескольких метрах поодаль, с интересом вслушивается в разговор.       — Тогда какой смысл в этой твоей вере? — спрашивает, стараясь выдыхать дым в сторону. — Все грешат, все до единого, и если бог любит всех — зачем он вообще нужен?       Краем глаза ловит Лесино движение: она хватает концы Женькиного шарфа и, дернув, притягивает ее к себе. Прижимается холодным лбом ко лбу, моргает — раз, другой, третий.       — Он нужен для того, чтобы мы всегда знали, когда поступаем правильно, а когда нет. Чтобы чувствовали, что мы не одни в этом огромном мире. Чтобы учились прощать, любить, верить. Только для этого, вот и все.       Она так близко, от нее так остро и тепло пахнет кофе и нежностью, ее ладони так ласково гладят Женькину шею, что на мгновение кажется: а вдруг все правда? А вдруг быть одной вовсе не обязательно? А вдруг и впрямь есть еще что-то, что-то, чего она пока просто не поняла, не смогла увидеть?       Но мгновение заканчивается и мираж исчезает. Тесно сжав зубы, Женька делает шаг назад, поправляет на шее шарф, одергивает рубашку под ветровкой, сует руки в карманы джинсов, слушая, как трещит плотная ткань.       — Я не знаю, существует ли бог, — шипит сквозь зубы, — и на самом деле, мне все равно. Если даже он есть, то точно не для меня. Оказавшись здесь, в Москве, я поняла: реальный мир полон жестокости и боли, в нем холодно и страшно, а когда случаются моменты просветления, то лучше бы не случались, потому что из них потом очень тяжело возвращаться обратно в боль и выживание.       Леся отступает, примиряюще подняв руки и будто говоря этим жестом: «Хорошо, я сдаюсь. Пусть будет так, как ты говоришь». Но стоит Женьке выдохнуть и разжать губы, как она все же не удерживается:       — Ты оттаешь, Жень, обязательно оттаешь, обещаю. Сейчас в тебе все заморожено и зло, поэтому кажется, что и мир вокруг тебя злой и холодный. Это пройдет, я точно знаю, нужно только дождаться тепла, и все постепенно растает.       — Откуда тебе знать? — усмехается Женька. — Откуда, черт побери, тебе знать?       Они гуляют по Москве до поздней ночи, и разъезжаются по домам на последней электричке метро. Женька долго идет от станции к общежитию, держит замерзшие руки в карманах, в голове ее против воли продолжают крутиться Лесины слова:       «Представь, что у тебя появился друг, который принимает тебя такой, какая ты есть. Неужели ты отказалась бы от такого?»       — Я и отказалась, — хочется закричать ей. — У меня была Ленка, и при всей ее сложности, этого у нее было не отнять: она никогда не пыталась переделать меня, принимала меня целиком и полностью, и готова была в меру своих сил быть рядом. А вот я так не смогла, не получилось у меня, не вышло.       Лека идет рядом с ней всю дорогу до общаги. Женька так ясно представляет себе ее коротко остриженную макушку, синие глазищи, насмешливо искривленные губы, что стеклянный человечек в груди, почуяв свободу, расходится на полную катушку: танцует, подпрыгивает, с каждым движением отдирая от живого еще одну толику и протыкая это живое тонкими ручками-палочками.       — Она слишком хорошая, понимаешь? — про себя говорит Женька. — Если я расскажу ей про тебя, она уйдет, не сможет остаться.       И отвечает за Леку сама же:       — Если ты хочешь, чтобы тебя любили такой, какая ты есть, — вначале покажи людям себя настоящую. Невозможно любить то, что тебе даже не показывают, то, что прячут. Так не бывает.       — Я уже пробовала, — спорит Женька, обходя валяющегося у водочного магазина алкаша. — И чем дело кончилось?       Она представляет себе удивление на Лекином лице, почти видит, как та морщится:       — Из-за одного мудака не стоит считать ублюдочным целый мир, мелкая. Ему не подошла ты настоящая, но кому-то другому — возможно, подойдешь.       — Не попробуешь — не узнаешь, верно? — шепчет Женька, сглатывая подступающие слезы.       — Конечно, мелочь. Не попробуешь — не узнаешь.       У общежития она видит веселую пьяную компанию: Гриша, Катя, Артем и еще какие-то незнакомые женщины сидят на скамейке и распивают бутылку водки. Еще две такие же, но опустевшие, валяются рядом.       — Смотрите, кто пришел! — радостно вопит Артем, пихая в бок одну из женщин. — Жень, давай к нам!       Она смотрит на них — веселых, пьяных, и вдруг замечает их возраст (самая младшая из них — Катя, а ей уже за сорок), их грязную одежду, их толстые пальцы и испитые, покрытые морщинами лица.       «Серьезно, мелкая? А? Серьезно?»       Ей нечего ответить: она просто продолжает смотреть, а во рту уже накапливается слюна: организм знает, что если согласиться, если принять предложение, то станет легче, — пусть ненадолго, на несколько часов, но обязательно станет. Ледяной человечек в груди заснет, утихнет, перестанет втыкаться в мягкое и кровавое, и можно будет ненадолго почувствовать себя снова свободной, снова живой.       «Серьезно, мелкая?»       — Жень, хватит тормозить, давай садись, — снова зовет Артем.       — Отстань от девочки, — это Катя, недовольная, нахмуренная. — Не хочет — пусть спать идет, как собиралась.       — Да ладно тебе, один стакан, кому от этого будет хуже?       Она улыбается и проходит мимо, на ходу кивнув всем вместе и каждому в отдельности. Поднимается по ступенькам на второй этаж, заходит в комнату, ложится на свою кровать и вслушивается в скрип изношенных пружин металлической сетки.       «Серьезно, мелкая? Нет, правда, серьезно?»