Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они приезжают в Черноморск ранним июньским утром. Леся помогает Женьке выбраться из поезда на перрон, самостоятельно тащит их общую сумку, в которую поместились все пожитки, взятые с собой из Москвы.       Прямо за перроном видно море, и Женька долго стоит, опираясь на Лесину руку, и обоими глазами — один из них здоровый, а над вторым небольшой шрам — смотрит на уходящую в бесконечность светло-синюю гладь.       — Мы что, правда это сделали? — не верит она. Леся обнимает ее свободной рукой и сглатывает слезы:       — Да, Жень, мы правда это сделали.       Они снимают комнату у старого армянина, знакомятся с его многочисленной семьей, а после закрывают дверь на ключ и сбрасывают одежду. Женька не стесняется — за прошедший месяц Леся не раз видела ее обнаженной, но когда ловит очередной испуганный взгляд, отворачивается, чтобы хоть сейчас скрыть неровный и некрасивый шрам на животе, торчащие ребра и побледневшие, но все еще различимые следы синяков по всему телу.       Купальник болтается на ней, будто на вешалке, но Женька надевает сверху длинную футболку, и это перестает ее волновать. Они выскакивают из дома и наперегонки бегут по жаркой пыльной улице к морю.       Позже, вечером, когда солнце садится и становится прохладно, они все еще сидят на краю волнореза, болтая ногами и доставая кончиками пальцев до все еще теплой воды. Оглушительный запах моря укутывает их, ласкает кожу, и как будто вымывает изнутри всю накопившуюся грязь и серость.       — Завтра пройдусь по пляжу, поспрашиваю насчет работы, — говорит Женька, поеживаясь плечами от налетевшего ветра. — Думаю, я могла бы устроиться барменом или официанткой, как считаешь?       Леся смеется.       — Какой из тебя бармен?       — Эй, — хмурится Женька. — Думаешь, я не смогу разливать по бокалам пиво?       — Думаю, работа бармена состоит не только из этого. Но ты можешь попробовать, конечно.       В кафе поблизости включают музыку, и она заглушает шум прибоя. Женька морщится: похоже, колонки у них не слишком хорошие, и сквозь треск и шум едва можно разобрать что-то о мальчике, который хочет в Тамбов.       — Идем? — предлагает она, покосившись на Лесю.       — Идем, — немедленно соглашается та, тоже немного разочарованная.       Высохшие просоленные купальники липнут к телу, ноги слегка ноют от долгого плавания, но им плевать: они идут по набережной, рука об руку, улыбаются пробегающим мимо детям, отводят взгляды от переливающихся яркими огнями кафе.       — Смотри, — Леся вдруг останавливается, и Женька едва не сбивает ее с ног. — Ой, прости, я не хотела!       — Все хорошо, — она прячет смущение и послушно смотрит на объявление, написанное от руки на неаккуратном листе бумаги:       «Требуются распространители на летний период. Звонить по телефону…»       — Интересно, что именно у них нужно распространять? — задумчиво произносит Леся.       — Завтра позвоним и выясним.       На следующий день они находят телефон-автомат и звонят по указанному в объявлении номеру. Выясняется, что распространителями теперь называются обыкновенные продавцы, торгующие с лотков с разнообразными пляжными атрибутами: полотенцами, сланцами, надувными кругами и матрасами.       Леся соглашается на работу, едва услышав о возможности проводить целый день рядом с морем, а Женька берет несколько дней, чтобы поискать что-то еще. В конце концов, после долгих поисков, устраивается и она: ее берут на временную ставку в прокат яхт, лодок и катамаранов.       — Зачем? — сердится Леся, узнав. — Ты еще не окрепла после Москвы, врач сказал, что тебе нельзя перенапрягаться.       — Как я окрепну, если буду весь день сидеть у лотка? Я хочу двигаться, Лесь, я хочу снова ощутить свое тело целым.       Больше они не говорят об этом, но спертый больничный дух случившегося в Москве долго не отпускает ни одну, ни другую. Женька плохо спит: почти каждую ночь ей снятся кошмары, она просыпается, покрытая потом, со слипшимися на лице волосами, выходит на балкон, долго и судорожно курит, приучая себя к мысли, что нужно снова вернуться в кровать, снова закрыть глаза, снова позволить себе поверить, что до утра ничего страшного уже не случится.       Когда она возвращается в комнату, Леся притворяется спящей, и Женька благодарна ей за это. Они не говорят о том, что случилось, никогда не говорят, — надеясь, что если не говорить, то однажды это перестанет быть реальным, перестанет быть правдой.       Их дни протекают один за другим: днем — в работе, вечерами — в неторопливых прогулках по пляжу. Они находят место, откуда почти не слышно какофонию кафешной музыки, место, где из-за отсутствия искусственных огней все еще можно видеть рассыпающиеся на темным морем звезды.       — Ты когда-нибудь расскажешь мне о своей жизни в Таганроге? — спрашивает Леся однажды.       — Да, — медленно отвечает Женька. — Когда-нибудь расскажу.       Она много думает об этом: думает, когда помогает парням вытаскивать из воды лодки; думает, когда управляет яхтой, развлекая веселых курортников; думает, когда механически очищает лопасти катамаранов от мусора и налипших водорослей.       Как рассказать о Таганроге, не рассказав при этом о самой важной его части, о человеке, без которого ту жизнь невозможно представить, о человеке, без которого и жизни-то никакой бы не было? Женька думает об этом, и полузабытое лицо снова и снова встает перед ее глазами.       «Любишь меня? Любишь меня, мелкая?»       Она не знает. Тогда, в тепле и безопасности своего дома, своего города, – любила. А теперь? А сейчас?       «Все ты знаешь, мелкая. Все-то ты знаешь»       Против воли вспоминаются вдруг слова, одни из последних, сказанных ей Лекой. Слова, после которых она приняла решение уехать из Таганрога в Москву, уехать навсегда, насовсем.       «Однажды ты поймешь, что прятаться от себя самой — это не выход, и заводить отношения с человеком, которого не любишь — не выход, и тогда тебе придется, все равно придется признать очевидное. Ты лесбиянка, Жень. Как бы ты ни старалась убедить себя в обратном»       — Неужели правда? — шепчет Женька, сглатывая подступающие слезы. — Неужели она была права?       Но если так, если это действительно так, то как она сможет сказать об этом Лесе? Как сможет признаться, что это не просто было, но и остается, и все еще в ней, и никуда не делось?       Она все чаще молчит, и Леся не пристает с расспросами, но день ото дня становится все более грустной и задумчивой. Женька понимает, что это тупик: впервые за все время между ними встало нечто, что невозможно преодолеть: если она расскажет Лесе правду, то потеряет ее, если не расскажет — потеряет ее тоже.       — Мне кажется, что когда ты уйдешь, в моей жизни больше не останется ничего хорошего, — однажды говорит Женька, не сумев удержать внутри рвущиеся слова.       — С чего бы мне уходить? — удивляется Леся.       — Все уходят. И ты рано или поздно уйдешь тоже.       Кое-как они дотягивают до конца июля. Женька набирает потерянный за время болезни вес, снова ощущает свое тело сильным. Они с Лесей уже похожи на местных — загорелые, с выцветшими волосами и потертыми от песка пятками. В старом кошельке на дне спортивной сумки они хранят накопленные деньги — немного, но их хватит, чтобы осенью, когда работы больше не будет, поехать дальше. Вот только никто из них не знает, куда они поедут. И поедут ли они вместе.       В один из вечеров Женьку отпускают пораньше, и она медленно бредет по пляжу: Леся закончит работу только через час, а околачиваться рядом с ее лотком — лишь отвлекать от дела и отпугивать покупателей. Ее вдруг догоняет Игорь — один из парней, вместе с ней присматривающий за лодками и катамаранами.       — По пивку? — предлагает он, хватая Женьку за плечи дружеским жестом.       — Нет, спасибо, — она стряхивает с плеч его руку. — Устала, хочу просто пройтись и отправиться домой.       Он улыбается ей и не настаивает, просто идет рядом, молча и не пытаясь больше коснуться. Когда они доходят до поворота, Женька слышит крик и вопросительно смотрит на Игоря.       — Кажется, из моря, — он весь подбирается, вытягивает шею, вглядываясь в полосу прибоя. Но там только отец и дочь — играют с волнами, подпрыгивают на них.       — Блядь, — вырывается вдруг у Женьки. — Он же ее утопит!       Они бегут, проваливаясь по щиколотку в рыхлый песок, и одновременно бросаются в воду: она хватает девочку, он оттаскивает мужчину. Что-то тяжелое бьет Женьку в висок и на секунду она уходит под воду, перед глазами все плывет, но терять сознание нельзя, и она выныривает, отплевываясь и держа девочку высоко над собой.       — Пошел, сволочь! — Игорь за шиворот футболки вытаскивает мужчину на берег, бросает его в песок и бьет ногой в живот — резко и с силой.       Женька кашляет, падая рядом. В голове все гудит и как будто трясется.       — Это он тебя кулаком приложил, — объясняет пышущий злостью Игорь. Он замечает людей на другой стороне пирса и кричит во всю мощь легких: — Эй, там! Вызовите милицию!       Девочка плачет и Женька обнимает ее, прижимая к себе трясущееся замерзшее тельце. Скрючившийся на песке мужчина шипит «Не надо милицию», и Игорь снова бьет его — на этот раз сильнее.       Вокруг собираются люди. Кто-то приносит термос и сует девочке в руки кружку с горячим чаем. Откуда-то появляются одеяло, бутылка с водой, даже сухая одежда. Женьку трясет, перед глазами все по-прежнему размыто и мутно.       Когда приезжают милиционеры, с ними говорит Игорь: Женька отказывается выпускать из рук девочку. Ей все кажется, что если она разожмет руки, то с ней снова что-то случится, что-то очень плохое. Сыплющего проклятиями мужчину уводят, девочку аккуратно вынимают из Женькиных объятий и уводят тоже.       Она приходит в себя лишь когда Игорь садится рядом и сует ей в руки небольшую бутылку, доносящийся из которой запах резко обжигает ноздри. Она делает глоток, а потом еще один, и вопросительно смотрит на Игоря.       — Батя, — сквозь зубы объясняет тот. — Нажрался как свинья и повел ребенка учить плавать. Три с половиной часа учил, сука. Если бы ты не заметила, мог бы и насмерть заучить.       Женька едва сдерживает позыв к рвоте, и снова глотает из бутылки. Прикуривает протянутую сигарету, втягивает в себя горький дым, силясь унять тошноту.       — Знала бы ты, сколько таких я каждое лето вижу, — с ненавистью продолжает Игорь. — Что ни месяц, а одно-другое детское тело вылавливаем. Сволота… Придушил бы.       — Что с ним теперь сделают? — спрашивает Женька.       — А что с ним делать? — удивляется Игорь. — Ливер в участке отобьют ребята и домой отпустят.       Ее снова тошнит, но рядом неизвестно откуда вдруг оказывается Леся — обнимает, прижимает к себе, целует холодный лоб. Кажется, плачет.       Игорь заново рассказывает ей все, что произошло, но Женька не слушает — она согревается в заботливых ласковых руках, утыкается носом в плечо, трется лбом о подбородок. Она не может сейчас думать о том, правильно это или нет, ей просто нужно больше тепла, и Леся понимает это, чувствует, и укутывает собой, и гладит по спине осторожными кругами, и сердце ее под летним сарафаном бьется так, что Женька чувствует его удары собственной щекой и наливающимся болью виском.       Игорь провожает их домой: Женька едва может идти, обессилевшая и немного пьяная от сделанных на голодный желудок глотков алкоголя. В комнате Леся укладывает ее в кровать, стягивает прилипшие к ногам шорты, задирает на животе и груди футболку.       — Подними руки, — просит ласково, и Женька послушно поднимает.       Это такое странное чувство — когда тебя раздевают, и забытое, но какое-то очень родное. Но когда Леся хватается за верх от купальника, Женька не позволяет его снять.       — Ты чего? — спрашивает Леся, озадаченно поднимая брови. — Он же мокрый, нельзя спать в мокром.       Да, наверное, нельзя, но в Женькином сознании бьется еще несколько десятков «нельзя», которые перевешивают риск переохлаждения. Она изворачивается, набрасывает на себя простыню, и самостоятельно неловко стягивает купальник.       — Ты что, стесняешься меня? — смеется Леся. — С каких это пор?       Ответ на этот вопрос входит в первый десяток «нельзя», и Женька не отвечает. Сворачивается клубком, натягивает простынь до подбородка, прикрывает глаза, стараясь усмирить боль в голове.       Она чувствует, как Леся присаживается на ее кровать, слышит, как скрипят пружины, ощущает прикосновение руки на макушке. Ласковая ладонь гладит, опускаясь сначала на шею, потом на спину, а после — на плечи.       — Как может твой бог допускать такое? — спрашивает вдруг Женька, не открывая глаз. — Если он правда есть, как он может?       Она слышит Лесин вздох, и боится, что теперь она уберет руку, но рука остается на месте — поглаживает, успокаивает.       — Бог милостив, Жень, — слышит она ласковый голос. — Он любит грешников, лжецов, развратников, лицемеров. Он любит каждого из своих детей. И пока все мы грешники, не нам судить других.       По Женькиному телу волной проходит дрожь.       — Получается, мы должны прощать? — спрашивает она сердито. — Даже таких вот тварей, которые, напившись, едва не лишают жизни детей?        — Да, даже таких, — отвечает Леся. — Во время одной из бесед Иисуса с учениками, Петр спросил: «Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешившему против меня? До семи ли раз?» Христос ответил: «Не до семи, но до семижды семидесяти раз».       Женька снова вздрагивает. Из нее рвется: «Тогда мне не нужен такой бог», но она проглатывает слова, не дает им выйти наружу.        — Жень, — Леся наклоняется, целует ее в лоб, обжигает прикосновением. — Ты задаешь вопросы, которые рвутся из твоей души, понимаешь? Тебе могут нравиться или не нравиться ответы, но попробуй не отталкивать их сразу, попробуй просто подумать о них.       — И что тогда будет? — зажмурившись, спрашивает Женька.       — Я не знаю. Возможно, ты примешь эти ответы, а, может, продолжишь искать другие. Я рассказываю тебе о своей вере, но не ожидаю, что твоя окажется точно такой же.       Следующие несколько дней Леся пытается уговорить Женьку не ходить на работу, но та категорически отказывается. Парни на пляже встречают ее радостными возгласами — Игорь обнимает, и она неожиданно для себя самой принимает его объятия.       Втягиваясь в рабочую рутину, Женька не перестает думать о Лесиных словах. Это не первый их разговор о боге, но почему-то именно этот особенно западает в душу и сердце.       Она против воли вспоминает, как в Москве приползла к Лесе — избитая, с заплывшим и ничего не видящим глазом, с вывернутыми пальцами на правой руке. Вспоминает, как Леся увезла ее сначала в больницу, а после — к себе домой. Как ухаживала за ней, втирала в кровоподтеки мазь, обрабатывала зашитые врачом раны. Как помогала добраться до туалета и держала ее волосы, пока Женьку рвало.       За этими воспоминаниями сразу приходят другие: острая боль в животе и руках, страшные, искривленные яростью лица мужчин, избивающих ее, запах натертых мазью ботинок, носками впивающихся в беззащитную плоть. И бессилие — тошнотворное бессилие, затапливающее разум, отключающее сознание, не дающее даже пошевелиться, хоть как-то воспротивиться тому ужасному, что посмели они сделать с ее телом.       — И это тоже нужно прощать? — спрашивает она мысленно, до боли прикусывая нижнюю губу. — Это я тоже должна простить?       Игорь зовет ее помочь с катамараном, и она послушно идет. Вместе они снимают кожух, очищают механизм, смазывают цепь.       — Твоя подружка милая девушка, — говорит вдруг Игорь. — Вы вместе сюда приехали или уже здесь познакомились?       Она не отвечает, испуганно глядя в его глаза. Он недоуменно моргает, пожимает плечами и возвращается к работе, а она продолжает стоять на коленях над катамараном, не в силах пошевелиться.       Стыд и страх накрывают волной, она ничего не может с этим поделать.       «Твоя подружка милая девушка»       Да, черт возьми, она милая девушка, и только теперь Женька вдруг осознает, что именно произошло вчера — Леся уложила ее в постель, Леся сняла с нее одежду, Леся гладила ее и целовала ее лицо.       — Нет, — думает Женька. — Нет-нет-нет. Пожалуйста, нет.       Но она слишком хорошо помнит, что чувствовала, слишком эти чувства знакомы, слишком остры, и только теперь она понимает, как сильно она по ним скучала.       Это было очень… женское. Женские руки на ее теле, женские губы на ее коже, женский запах и ощущение женского тела. Пряди волос, упавшие на лицо, ямочка на щеке, беззащитный изгиб между плечом и шеей.       — Господи, нет.       Женька понимает, что до сих пор не испытывала к Лесе ничего подобного. Она касалась ее и раньше — черт, она на протяжении двух недель провалялась в ее постели совершенно голой! — но никогда ее близость, ее прикосновения не вызывали подобных чувств. Никогда.       До вчерашнего вечера.       И сразу становится ясно, что больше молчать нельзя. Если до этого можно было уговаривать себя, что это — личное, что ей не обязательно говорить об этом, что она расскажет после, когда соберется с духом, — то теперь молчание автоматически превращается в ложь.       — Жень, пошли перекусим, — слышит она, и автоматически кивает, и идет с Игорем к остальным парням, и садится на песок, и берет с расстеленной газеты кусок хлеба и кружок колбасы. Жует, не чувствуя никакого вкуса. Вспоминает.       Она вспоминает, как Ксюха рассказала ей, что Лека — лесбиянка, вспоминает, как больно ей было узнать, что это правда, вспоминает, что еще больнее было осознавать, что Лека не сказала ей, что скрыла это от нее.       Она вспоминает и другое: ужасные мысли, пришедшие следом за осознанием. Она думала тогда: что, если Лека хотела ее? Что, если все их невинные прикосновения и объятия для нее вовсе не были невинными? Что, если за этим скрывалось что-то большее, что-то, к чему она, Женька, не была готова?       — Что-то ты сегодня задумчива сверх меры, — парни хохочут в ответ на Женькин недоумевающий взгляд. — Посмотри, что ты сжевать пытаешься.       Она послушно смотрит и ежится: в ее руках завернутое в целлофан надкушенное дважды яблоко. ***       Следующие дни проходят сплошной чередой — как в тумане. Женька автоматически ходит на работу, автоматически ест, пьет, разговаривает. Парни объясняют это пережитым стрессом, а Леся… Что ж, Леся пытается ее разговорить, пытается отогреть, а потом долго плачет, уткнувшись в подушку и думая, что завернутая в простыню по уши Женька ее не слышит.       В свой следующий выходной они уезжают в лес. Леся заставляет Женьку сменить ставшие уже привычными шлепанцы на кроссовки, уводит ее на станцию и тянет за собой в автобус. Они долго едут куда-то по извилистой дороге, уходящей между сосен вверх, к небу.       Женька не спрашивает, куда они едут и зачем — она сидит у окна, поджав под себя ногу, вслушивается в дыхание сидящей рядом Леси, чувствует бедром тепло ее тела, и знает, неведомо откуда знает: это начало конца.       Автобус притормаживает, и они спускаются по ступенькам, оказываясь на старой остановке, окруженной высокими деревьями. Женька стоит и смотрит под ноги, а Леся осторожно берет ее за руку и ведет за собой по узкой тропинке, уходящей в глубь леса. Они идут совсем недолго: едва остановка пропадает из вида, Леся останавливается и садится на поваленное осенними штормами дерево, хлопком показывая, чтобы Женька присела рядом.       В лесу тихо и влажно, слышно, как щебечут птицы, пахнет грибами и чем-то очень зеленым, летним, — и от этого запаха к горлу подступает тошнота, живот скручивается узлом.       — Что ты сделала? — спрашивает Леся, не глядя на Женьку. В тишине ее голос звучит очень громко, пронзительно. — Я вижу, как ты мучаешься все эти дни, и боишься мне рассказать. Я хочу знать: что ты сделала?       Женька качает головой, борясь с тошнотой. Ей стыдно и страшно, но она не может заставить себя заговорить. Знает: это момент, которого она так боялась. Расскажет — и потеряет Лесю. Не расскажет — и потеряет ее тоже.       — Откуда тебе знать? — Леся без труда читает сомнения на ее лице. — Откуда ты можешь знать, как я отреагирую, если даже не попробовала?       Она злится, и Женька не может ее винить.       — Просто расскажи, и мы поговорим, и тебе станет легче.       Горький смешок вырывается сам собой, Женьке не удается его сдержать. Станет легче? Серьезно?       — Ты кого-то убила? — спрашивает Леся, поворачиваясь, чтобы смотреть в Женькино лицо. И немедленно читает на нем ответ. — Тогда ты можешь мне рассказать, все остальное не оттолкнет меня, обещаю.       Она говорит искренне, и доверчиво, и немного сердито. Ее брови хмурятся, но глаза остаются теплыми, а щеки покрываются легким румянцем. И Женька вдруг понимает, что не сможет промолчать, не сможет уклониться, не сможет обидеть своим недоверием, своим молчанием.       — Я… — голос срывается, но она заставляет себя продолжать говорить. — В Таганроге я несколько лет любила девушку. Мы были вместе, мы жили вместе как муж и жена, а потом расстались.       Она умолкает, а Леся продолжает смотреть на нее, и хмурится чуть сильнее, и румянец на ее щеках становится чуть ярче.       — Ты лесбиянка? — спрашивает она недоверчиво.       — Я не знаю, — с горечью усмехается Женька. — Чтобы назвать себя так, наверное, нужен какой-то опыт, нужно пройти через несколько отношений или хотя бы влюбленностей, а я… У меня всегда была только Ленка. Больше никого.       Леся молчит так долго, что это становится еще страшнее. Женька кое-как достает из кармана сигареты и пристально смотрит на свои пальцы, пока закуривает. Пальцы дрожат — скрючились так, как будто это навсегда и уже не разогнуть.       Она знает, что должна сказать что-то еще — возможно, объяснить, или попросить прощения, или умолять не бросать ее. Но не может: слова комом застыли в горле, и даже горький сигаретный дым не в состоянии вытолкнуть их наружу.       — Я понимаю, почему ты не хотела мне говорить, — Леся вдруг прерывает молчание, и Женька кашляет от неожиданности. — Мне пока непонятно, меняет ли это что-нибудь между нами, но я благодарна за то, что ты нашла в себе смелость сказать.       Женька думает, что после этого Леся встанет и уйдет, оставив ее одну, но она не уходит — остается сидеть, переплетя пальцы рук, стискивая собственные ладони.       — Я мало что знаю о гомосексуализме, — продолжает она чуть слышно. — Знаю, что это большой грех, что за это три года к причастию не допускают. Возможно, это…       Она спотыкается на полуслове и снова смотрит на Женьку. Та отводит взгляд.       — Послушай, возможно, это неправильно, и греховно, и бог знает как еще, но кто я такая, чтобы тебя судить? Я говорила, что за свою жизнь совершила немало ошибок, и…       — Не думаю, что это можно назвать ошибкой, — вырывается у Женьки. — Это не было осознанным решением, это просто…       — Твоя природа, — заканчивает вместо нее Леся. — Да, я понимаю. Наверное.       Они снова надолго замолкают, не глядя друг на друга. Женька думает о том, что впервые в жизни признала вслух, что ее любовь к Леке не была ошибкой. Неужели и правда так? Неужели это действительно всего лишь… природа?       — Я не готова и не могу назвать это грехом, — говорит она вслух. — Мы любили друг друга, мы заботились друг о друге, мы… Мы были самыми близкими друзьями, каких только можно представить.       — Жень, — морщится Леся. — Ты прекрасно знаешь, что грехом я называю вовсе не это.       — Я знаю, что именно ты называешь грехом, — Женька стискивает зубы от боли. Стеклянный человечек в ее груди словно просыпается после долгой спячки, радостно растопыривает ручки-палочки, впивается в живое. — Но не понимаю, как можно называть так проявление любви.       — Физическое проявление.       — Да, физическое. Ну и что?       Леся вздрагивает и вдруг, повернувшись, берет Женьку за руки. Осторожно, ласково, будто примеряясь к этому — теперь наполненному чем-то совсем другим — прикосновению.       — Ты не считаешь, что это плохо и неправильно? — спрашивает она, глядя в Женькины глаза.       Кожа рук холодная, но почему-то все равно все равно обжигает. Это и впрямь какое-то новое касание для них обеих, и Женька отлично понимает, почему.       — Я долго считала, что это плохо и неправильно, Лесь. Возможно, слишком долго. А потом, когда все произошло, когда Лена стала моей, а я стала ее, я больше не смогла называть это плохим и неправильным. Я любила ее так сильно, что не могла представить себя ни с кем другим, и я просто не могла, понимаешь, не могла называть это неправильным. Меня разрывало на части — да, все было именно так — какой-то своей частью я помнила, что это плохо, что это аморально, что так не должно быть… А другая моя часть — большая, в разы большая — просто была счастлива, так счастлива, как никогда до этого.       Женька замолкает на секунду, собираясь с мыслями.       — Это не было легко для меня, никогда не было. Потом, когда Лена ушла, когда она не захотела больше быть со мной, я попыталась измениться, исправиться. Я почти год встречалась с парнем, с мужчиной, — и в конечном счете разбила его сердце к чертовой матери. Он был хорошим, он был милым, добрым, чудесным. Но он не был Ленкой. Он никогда не был ею и никогда не смог бы ею стать.       Леся размыкает губы, чтобы задать вопрос, но Женька опережает ее:       — Ты хочешь спросить, любила ли я Илью? Думаю, я убедила себя в том, что люблю. Я заставила себя его любить. Я… — стеклянный человечек перемещается из груди в живот и Женька охает от боли. — Я хотела, чтобы у нас все получилось, хотела, чтобы это сработало, но я всегда знала, что это будет что-то другое, я всегда знала, что Лена никуда не денется из моего сердца, и едва ли я когда-нибудь смогу еще кого-то полюбить так, как любила ее.       — Потому что она женщина? — спрашивает Леся.       — Возможно, — сквозь зубы шепчет Женька. — Или потому что она просто Лена.       Они возвращаются домой и расходятся по кроватям, больше не произнеся ни слова. На следующее утро Леся надевает на голову платок и уходит в церковь. Женька долго ждет ее, уверенная, что вернется она лишь для того, чтобы попрощаться и забрать свои вещи.       Леси нет очень долго: она приходит домой, когда на небе уже загораются звезды. Женька сидит на полу балкона — уставшая и опустошенная. Леся подходит и садится рядом, опуская платок с головы на плечи.       — Ты не замерзла? — спрашивает она, глядя на Женькины голые руки, покрытые мурашками от холода.       — Нет.       Тем не менее, Леся встает и уходит, а вернувшись, набрасывает на Женькины плечи покрывало, и забирается под него, садясь совсем близко. Женька тянется за сигаретами, но Леся отбирает пачку, отбрасывая ее в дальний угол балкона.       — Хватит себя убивать, — говорит мягко. — Это все равно не поможет.       Женька вздыхает и ничего не отвечает. Она не хочет помогать, и если Леся собирается сказать, что бросает ее — пусть скажет это сама.       Но Леся говорит другое:       — Я не знаю, имею ли право… — она запинается, но заставляет себя продолжить. — Имею ли право вообще говорить тебе это, но если ты хочешь послушать — могу рассказать, о чем думала сегодня и к чему пришла.       Женька снова вздыхает, и Леся принимает это как разрешение.       — Человеческое сердце — лукаво, Жень, — говорит она тихо. — Мы не можем идти на поводу у всех своих чувств и желаний, потому что это прямая дорога в ад. В нашей жизни должно быть что-то, на что по-настоящему можно опираться, и в моей жизни — это бог и его слово.       Она замолкает на несколько секунд, прежде чем продолжить:       — Бог создал Еву как вторую половину Адама. Он предназначил мужчину женщине, а женщину — мужчине. То, что произошло с тобой, — возможно, это испытание, которое бог послал тебе для того, чтобы привести тебя к вере. Ты сказала, что очень долго боролась, понимая, что блуд с другой женщиной — это неправильно. И возможно… Просто возможно, понимаешь? Возможно, ты слишком рано прекратила борьбу.       Женька стискивает зубы. Ей холодно и больно, она не знает, что сказать, но чувствует, как что-то в ее душе откликается в ответ на Лесины слова.       — Я не собираюсь тебя судить, — продолжает та. — И точно не собираюсь оставлять тебя в этом одну. Что бы ты ни решила: бороться дальше или перестать это делать, я тебя не оставлю.       В ее словах Женька не слышит снисходительности, не слышит жалости, в них — лишь тепло и нежность, и от этого становится почему-то еще больнее, еще горче.       — Ты думаешь, это можно исправить? — спрашивает она, рискнув повернуть голову и посмотреть на Лесю. — Ты правда думаешь, что это можно победить?       Леся выдавливает улыбку. В темноте ее глаза блестят даже ярче обычного.       — Я не знаю, — признается она растерянно. — Возможно, это нельзя победить. Возможно, это действительно твой крест на всю оставшуюся жизнь. Но я точно знаю одно: сдаться и опустить руки — это значит отдаться во власть дьявола, а продолжить сражаться — это значит открыть свою душу богу.       Они до самого утра сидят на балконе — прижимаются друг к другу под покрывалом в поисках тепла, крепко стискивают руки, сплетаются пальцами. Женька снова думает о том, что должна признаться, какие чувства вызывают у нее эти прикосновения, но Леся вдруг заговаривает об этом сама.       — Ты как будто стала бояться меня трогать, — говорит она, сжимая Женькину ладонь пальцами. — Это из-за того, в чем ты призналась?       Женька качает головой.       — Это из-за чувств, которые возникают в тебе в ответ на эти прикосновения?       Кивает, зажмурившись.       — Если это поможет, я могу перестать тебя касаться.       Вспыхивает, отворачивается, пытается забрать руку, но Леся не дает — притягивает обратно, гладит осторожно и бережно.       — Почему ты это делаешь? — хрипло спрашивает Женька. — Ты знаешь теперь, кто я и какая я. Почему тебе не противно и не страшно?       Леся поднимает брови.       — С чего вдруг мне должно стать противно и страшно? — в ее голосе слышится искреннее недоумение. — Ты по-прежнему мой друг, очень близкий для меня человек, и я по-прежнему тебе верю.       Женька тяжело вздыхает.       — Потому что мне слишком нравятся твои прикосновения, — со злостью говорит она. — Вот почему.       Леся пожимает плечами, улыбается.       — Мне тоже нравятся твои, ну и что? Будь ты мужчиной — возможно, я бы заволновалась, но ты не мужчина, и то, что у тебя были отношения с женщиной — ничего не меняет.       Это как удар под дых, и Женька пропускает несколько ударов сердца, пытаясь восстановить дыхание.       — Хочешь сказать, что тебе все равно, что я при этом чувствую? — спрашивает она хрипло.       — Хочу сказать, что ты имеешь право чувствовать все, что захочешь. Я верю и знаю, что ты не позволишь себе оскорбить или обидеть меня, и если мои касания станут для тебя ненужными или неприятными — ты мне скажешь. А если твои станут ненужными или неприятными для меня — я скажу об этом тебе.       Женька растерянно замолкает. Она вспоминает сказанное ранее «человеческое сердце лукаво», и, кажется, начинает понимать смысл этих слов. Фактически Леся говорит ей, что готова принять ее любую, но Женька не может, не позволяет себе в это поверить.       Нет, она не думает, что Леся лжет — конечно, нет. Но если одно сердце лукаво, то кто сказал, что второе не может быть лукавым тоже? ***       К началу августа Женька приходит полностью опустошенной. Все эти дни внутри нее что-то борется, и эта борьба отнимает уйму сил и энергии, — настолько много, что на все остальное их просто не остается.       Она вспоминает, как сражалась со своими чувствами, называя отношения с Лекой обычной дружбой. Вспоминает, как предала Леку, узнав, что с ее стороны это было не просто дружбой. Вспоминает, сколько бессонных ночей провела, пытаясь убедить себя, что уж она-то точно не… Что этого не может быть. Что это просто глупость, фантазия, смешение понятий, замена одного на другое.       Вспоминает несчастные глаза Шурика, вспоминает одинокие ночи наедине с сигаретой, вспоминает ощущение счастья от каждого слова Леки, от каждого ее взгляда, от каждого ее вздоха. Вспоминает ее поцелуи, запах ее тела, гладкость ее кожи. Сильные руки, длинные пальцы, узкие бедра и беззащитно-худые щиколотки. Вспоминает, как любила касаться их губами, лежа на диване и обняв обеими руками Лекины ноги. Касалась и ощущала себя бесконечно счастливой и свободной.       А потом она начинает вспоминать Илью.       Странное дело: воспоминания о нем всегда приходят с горестным чувством вины и стыда, хотя стыдиться ей не за что, и это он ее бросил, а не она его, но стыд все равно приходит, и никуда от него не денешься, и избавиться от него оказывается просто невозможным.       Любила ли она его? Хотела ли она его? Женька не знает.       Хотела любить — да, безусловно. Хотела хотеть — конечно. Но удалось ли ей? Или именно из-за этого страшного «хотела любить» вместо «любила» все сложилось так ужасно, так плохо?       «Ты лесбиянка, мелкая. Как бы ты ни старалась убедить себя в обратном»       В середине августа она наконец заставляет себя позвонить Кристине. Они не связывались больше полугода: с утра 31 декабря, когда отношения с Ильей были официально названы законченными.       Женька прекрасно знает, почему все именно так, но Кристина — нет, и, стоя в междугородней кабине переговорного пункта, она нервничает, постукивая кончиками пальцев по угловой полке с потрепанным телефонным справочником.       — Даю Таганрог, — слышится в телефонной трубке. А следом сквозь помехи раздается другой голос, знакомый: — Алло! Говорите, я вас не слышу!       — Привет, Кристь. Это я.       Пауза тянется так долго, что сердце успевает дважды сжаться в тесный комок болючей плоти. Женька молча ждет, она не хочет ничего говорить, не хочет ничего добавлять. Она дает Кристине право решить, и Кристина понимает, что ей дали это право.       — Откуда ты звонишь? — холодно спрашивает она наконец. — Оператор сказала, но я не разобрала.       — Из Черноморска. Это…       — Я знаю, где это, — перебивает. — Что ты там делаешь?       — Два месяца назад уехала сюда из Москвы, — объясняет Женька, физически чувствуя, как уплывают отмеренные минуты. — Прости, Кристь. Слишком много всего произошло за эти полгода.       — Продиктуй мне адрес, — требует Кристина, и в ее голосе впервые за разговор появляется что-то еще, кроме мертвенного холода. — Я попрошу Толика купить билеты и мы приедем за тобой.       — Нет.       Что-то угрожающее слышится в последующем за этим молчании.       — Ковалева, — шипит Кристина. — Тебе не кажется, что уже хватит шляться, а? Возвращайся домой.       Забыв, что она не может ее видеть, Женька мотает головой. Но Кристина понимает:       — Объясни хотя бы, почему, — требует она. — Твой отъезд в Москву был ошибкой, ты давно это поняла, но вместо того, чтобы вернуться, поперлась в этот свой… Как его там?       — Черноморск.       — Да, вот именно. И я хочу знать, почему.       Если бы могла, Женька заплакала, но слез нет, и боли почему-то нет тоже — одна пустота и тоскливый вой между висками.       — Ковалева, — не дождавшись ответа, Кристина смягчается, голос теплеет. — Ты ведь знаешь, что у тебя по-прежнему есть друзья, так? Мы ждем тебя в любой день, в любом состоянии и любом виде. Ты можешь вернуться домой.       «Осталось две минуты»       — Кристь, — торопится Женька, услышав металлический голос, оповещающий о том, что время подходит к концу. — Как… Как…       — Нормально все у нее, — со злостью выдыхает Кристина. — Бабу себе новую завела, если тебя это интересует. Порой мне кажется, что эту… ничем не проймешь. Что бы вокруг ни происходило, она всегда будет в полном порядке.       — А вы с Толиком? Вы как? — спрашивает Женька, сглатывая подступившую-таки боль.       — Мы не завели себе новую бабу, если ты об этом. Ковалева, я тебя прошу, подумай как следует над моими словами, ладно? И звони ты, ради бога, хотя бы раз в месяц!       Связь прерывается, в трубке — глухая тишина, и Женька осторожно, бережно вешает ее на рычаг. Выходит из кабины, спотыкается, кое-как добирается к выходу, а на раскаленной от солнца улице немедленно сует между губ сигарету.       — Жень, ты что? — Лесины руки сзади опускаются на ее плечи, сжимают крепко и ласково. — Плохие новости?       Она качает головой, судорожно втягивая в себя горький дым. Никаких плохих новостей.       — Тогда что с тобой?       Тушит сигарету кончиками пальцев, вздрагивает от боли, отбрасывает окурок в сторону. И, отбросив за спину мокрые от пота кудри, поворачивается к Лесе.       — Помнишь, ты назвала гомосексуализм грехом? Помнишь, ты сказала, что с этим нужно и должно бороться? — спрашивает она.       Леся медленно кивает, зачарованно глядя в ее глаза.       — Девушка, которую я любила больше всего на свете, после моего отъезда нашла себе другую. Я знала, что так будет, я понимала это, всегда понимала, но когда услышала… Мне стало больно. Я испытала боль, понимаешь? Мне не было настолько больно, когда Илья ушел от меня. Мне не было настолько больно, когда он мне изменил. Но короткое сообщение о том, что у Ленки новая девушка, заставило меня скрежетать от боли зубами!       — Жень, успокойся, — просит Леся.       — Нет, дослушай. Ты много говорила со мной о боге в последние месяцы. Ты говорила, я слушала, и многое из твоих слов отзывалось во мне, отзывалось так, будто все это — правда, будто все верно и так оно и есть. И сейчас я хочу спросить у тебя только одно: если бог действительно существует, то кто, как не он, создал меня такой? Кто, как не он, послал мне эту чертову любовь, которая, похоже, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь? И если эту любовь послал мне он, если это сделал он, тогда какого дьявола он смеет после этого меня осуждать?       Леся ошеломленно качает головой и тянется, чтобы взять Женьку за руки, но та не дается — отшатывается, ощущая неприятную дрожь во всем теле и чувствуя, как быстро бьется в груди ее сердце.       — Я думала, что все закончилось. Я думала, что пережила это, думала, что все осталось в прошлом. Но Кристина сказала, что у Ленки новая любовь, и мне стало больно, понимаешь? Я не хотела снова всего этого чувствовать, но я чувствую, и ничего, черт побери, не могу с этим поделать! И после этого — после всего, что мне пришлось пройти, после всех лет сомнений, боли, ненависти к себе, попыток исправиться, как может бог осудить меня? За что? За то, что он сам сделал меня такой?       Она почти кричит, и краем глаза видит, что на них косятся прохожие, но никак не может заставить себя остановиться. Впервые в жизни ей все равно, кто и что подумает, кто и что скажет — она борется за собственное право любить, и знает, что теперь будет отстаивать это право до самого конца.       — Бог не запрещает любовь, Жень, — тихо напоминает Леся. — Он не осуждает за любовь.       — Да, конечно, — у Женьки вырывается горький смешок. — Он осуждает за проявления любви. Он осуждает за желания, которые сам же мне дал!       — Женя…       — Посмотри на меня, — она сама хватает Лесю за руки и заглядывает ей в лицо. — Посмотри и скажи, что еще я должна сделать, чтобы твой бог был доволен, а, Лесь? Ты говорила, что я должна бороться. Что ж, я боролась. Я долго боролась. Я сделала несчастным хорошего мужчину, потом другой мужчина сделал несчастной меня. Что еще я должна сделать? Подавить в себе все, что во мне есть? Быть в одиночестве всю жизнь, потому что так угодно богу, который сам — сам! — меня такой сделал? Ответь, что еще я должна сделать?       На Лесином лице с легкостью читается паника: она испугана, она растеряна, и на мгновение Женьке становится ее очень жалко.       — Прости, — опомнившись, она отпускает Лесины руки и делает шаг назад. — Прости меня. Я не хотела, правда.       Леся качает головой и снова касается ее ладоней. Стискивает их пальцами, притягивает ближе к себе. Обнимает, укутывает, гладит вздрагивающую спину.       — Я просто… — шепчет Женька ей в ухо. — Просто… Ты сказала однажды, что останешься со мной независимо от того, буду я бороться или нет. Сегодня я поняла, что больше не могу. Я не хочу больше бороться с тем, кто я есть, я не хочу отрицать очевидное, не хочу стараться быть той, кем я не являюсь. Я сдаюсь, Леся. Я больше не могу бороться.       Она усилием заставляет себя отстраниться и посмотреть в Лесины глаза. Ожидает увидеть в них разочарование, но видит лишь нежность.       — Я же сказала, — чуть слышно говорит Леся. — Хоть борешься ты, хоть нет — я тебя не оставлю.       Они смотрят друг на друга и молчат. Очень близко. Слишком близко. Слишком остро и горько. И — почему-то вдруг — слишком тепло.       — Я люблю тебя, — произносит Женька коротко и глухо. — Ты это знаешь, правда?       Леся кивает, и нежность по-прежнему плещется в ее глазах.       — Я не хочу возвращаться домой, потому что мой дом больше не в Таганроге. Он там, где ты, и я больше никуда без тебя не уеду.       Этой ночью Леся впервые приходит к ней в постель.       Женька просыпается от очередного кошмара, свешивает ноги, нащупывая ступнями шлепанцами, но едва заметная тень вдруг оказывается рядом, обнимает, укутывает собой, увлекая обратно в кровать, и Женька поддается — ложится, утыкается лицом в ямку между плечом и шеей, руками прижимает к себе горячее ото сна тело.       Леся шепчет ей что-то ласковое, нежное, но она не слышит — дрожит, сжимая все крепче и крепче, задыхается от подступающих к горлу чувств, втягивает в себя губы, чтобы даже случайно не коснуться ими обнаженно-открытой кожи на горле.       Так они и засыпают — вжавшись друг в друга, сплетясь руками и ногами, тяжело дыша от того, что невозможно выразить. А когда просыпаются утром — улыбаются друг другу так тепло и ласково, что на Лесиных глазах выступают слезы, а к Женькиному горлу снова подступает тяжелый комок.       На пляже в этот день почти никого нет: моросит дождь, и курортники попрятались, разбежавшись по кафе и палаткам с развлечениями. Женька тянет Лесю на пирс — усаживает рядом, подставляет лицо каплям дождя, закрывает глаза, чувствуя стекающую по коже влагу.       — Мы должны решить, что будем делать дальше, — слышит она застенчивый Лесин голос.       — Да, должны, — отзывается, не открывая глаз. — Что бы хотела делать ты?       Даже не видя, она знает, что Леся пожимает плечами, отбрасывает упавшие на лицо мокрые пряди, задумчиво трет лоб изгибом большого пальца. Она так тонко и остро чувствует ее, что ей даже не обязательно смотреть — достаточно просто сидеть рядом и слышать.       — Мы могли бы поехать в Санкт-Петербург, — говорит Леся, подумав. — Снять комнату в коммуналке на набережной Мойки, устроиться на работу. Я бы показала тебе все, что люблю в Питере — Черную речку, особняки на Елагином острове, беличьи домики в роще на Петроградской стороне.       — А еще крейсер «Аврора» и разводные мосты, — усмехается Женька. — Лесь, наших накоплений едва хватит на билеты на поезд.       — Но впереди еще почти месяц! Мы могли бы экономить, не тратить лишнего, и тогда скопили бы достаточно, чтобы протянуть первое время. Ладно, возможно, это будет коммуналка не на Мойке, а где-то на окраине, ну и что? Зато это будет наша комната, это будет наш город, это будет наша с тобой жизнь.       Она звучит так яростно и сильно, что Женька невольно открывает глаза и смотрит на нее сквозь капающий дождь. Смотрит на мокрые точеные скулы, на острый нос, на узкие бледные губы.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — шепчет она, чувствуя, как что-то в животе сжимается в болючий комок. — Ты не можешь…       — Что я не могу? — прерывает Леся. — Мечтать обо всем этом с тобой? Конечно, я могу, почему нет?       Женька не знает, что сказать. Ей невыносимо горько и грустно, но она не знает, как выразить это, как произнести, как облечь весь этот поток чувств в слова. И Леся делает это за нее.       — Хватит прятаться за прошлое, Жень, — говорит она. — Я всеми силами, все это время показываю тебе, что твое прошлое не влияет на наше будущее. Бог послал мне тебя, а тебе — меня, и мы остались вместе, и стали друзьями. Если тебя останавливает то, что ты хочешь большего — тогда просто скажи мне об этом, но прекрати прятаться за тем, кто ты есть, и за тем, кого, как тебе кажется, я не могу принять. Потому что я — могу. А ты сама — можешь?       Женька смотрит на нее и молчит. Больше всего на свете ей хочется качнутся вперед и поцеловать Лесин мокрый лоб, а потом — ее щеки. Но это даже не в десятке, а в первой пятерке «нельзя», и она просто смотрит, не в силах пошевелиться.       — Ты сказала, что больше не хочешь бороться, — говорит Леся, не дождавшись ответа. — Но похоже, это не так. Ты не готова принять себя такой, какая ты есть, и продолжаешь прятаться за тем, что тебя могут не принять другие. И я повторю свой вопрос, Женька. Я могу тебя принять. А ты себя принять — можешь?       Она дрожит, ей страшно, стыдно и горько, но что-то в Лесиных словах дергает за усталые и отмершие давно нервы, оживляет их, заставляет налиться свежей кровью. Она поводит плечами и думает о том, как много всего случилось за последние годы ее жизни. Кто она? Зачем она? Куда она идет и куда хочет прийти в итоге?       У нее нет ответов на все вопросы, но одно она вдруг осознает со всей ясностью: она верит в то, что сказала Леся. Она верит, что Леся действительно готова ее принять.       — Пусть будет Питер, — вырывается у нее с хрипом. — Пусть будет Мойка, Елагин остров и крейсер «Аврора». Я хочу поехать туда с тобой, я хочу, чтобы это стало нашей общей жизнью.       Леся смеется, и Женька притягивает ее к себе, целуя сначала лоб, а потом — мокрые щеки. Они обнимаются, сидя под моросящим дождем на безлюдном пирсе, по их лицам стекают струйки воды, и только спустя несколько минут Женька вдруг понимает, что это не просто дождь, это слезы.       Это ее слезы.