Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Осень наступает так быстро, словно кто-то тяжелой рукой сжимает летние месяцы в кулак и сокращает их до неаккуратной массы, легко умещающейся в ладони. Каждый вечер Женька и Леся пересчитывают отложенные на отъезд в Санкт-Петербург деньги, но уже к концу августа понимают, что с новыми, сошедшими после дефолта с ума ценами, отложенного не хватит даже на билеты на поезд.       Хозяева квартиры поднимают стоимость аренды комнаты, прокат лодок и катамаранов закрывается, Черноморск пустеет, и становится ясно, что выхода нет, а есть только серая осенняя хмарь и отчаяние простого «ничего не вышло».       Но отчаяние длится не долго. Случайно встретив на безлюдном пляже Игоря, Женька узнает от него о необычном способе заработать, которым пользуются многие черноморцы в межсезонье. Оказывается, что в горах, окружающих город высокими холмами и склонами, можно собирать плоды каштанов особого сорта, а после продавать их оптовикам или торговать на местном базаре.       — Ты уверен, что этим можно заработать? — с сомнением спрашивает Женька, зябко ежась от холодного морского ветра.       — Абсолютно, — заверяет ее Игорь. — Едем завтра вместе, я покажу тебе лучшие места, каштаны там с кулак размером.       Она соглашается и, договорившись назавтра встретиться у автобусной остановки, спешит домой, чтобы поскорее обрадовать Лесю. Но Леся не радуется, она молча выслушивает Женьку, смотрит на нее сурово и грустно, а потом заявляет, что одну ее никуда не отпустит.       — Я же буду не одна, — возражает Женька, не понимая. — Мы поедем с Игорем.       — Это ничем не лучше. Я не хочу, чтобы ты лезла в горы с парнем, которого едва знаешь. Давай лучше еще раз подумаем о том, чтобы позвонить родителям и попросить прислать нам денег на билеты.       Она предлагает это не в первый раз, но Женька снова отказывается. Принять это предложение для нее означает окончательно признать, что ничего не вышло, что она ни на что не способна, и что мечта ни от кого не зависеть и ни на кого не опираться вновь провалилась в бездну.       — Армен сегодня сказал, что если завтра не заплатим за комнату, то он нас выгонит, — тихо говорит Леся.       — Заплатим, — хмуро отвечает Женька. — В крайнем случае, возьмем из отложенных на Питер, а потом вернем обратно, когда заработаем.       Так ни до чего и не договорившись, они засыпают, усталые и расстроенные. Женька просыпается с рассветом, тихо, чтобы не разбудить спящую Лесю, выползает из кровати, натягивает джинсы и потрепанную ветровку и, прихватив с собой большую клетчатую сумку, выходит из дома.       Игорь ждет ее на остановке, встречает с улыбкой, демонстрирует старый советский рюкзак и угощает сигаретами. Пока автобус везет их по серпантину вверх, он не умолкая рассказывает о том, как много каштанов они сегодня соберут, сколько денег за них выручат, и как пойдут праздновать успех в пивнушку рядом с базаром.       — Почем оптовики берут эти каштаны? — спрашивает Женька, мысленно прикидывая, что этим вечером за комнату нужно отдать не менее тридцати рублей, еще шесть-семь рублей нужно, чтобы купить хлеба и молока на ужин, а еще три — заплатить за билеты на автобус.       — Рубля по два с половиной за кило, — отвечает Игорь, помявшись.       — То есть, чтобы заработать тридцать рублей, надо собрать двенадцать килограмм?       Он смеется, мотает головой, что-то объясняет, показывает на пальцах, но Женька не слушает. Ее с головы до ног окатывает волна мертвенного холода паники и отчаяния.       Когда автобус останавливается, они выпрыгивают наружу и смотрят по сторонам. Так высоко Женька еще не бывала, но Игорь с видом бывалого хватает ее за руку и тянет по тропе вверх, по густо усаженному деревьями склону.       Поднимаются долго и тяжело, острые колючки впиваются в ноги, подошвы вязнут во влажной земле, дыхание перехватывает от чистоты и остроты свежайшего горного воздуха. Игорь вдруг останавливается и, наклонившись, достает что-то из травы. С радостным возгласом демонстрирует Женьке каштан: небольшой коричневый плод, мало чем отличающийся от обычных декоративных каштанов, которые каждую весну усыпали улицы Таганрога.       — С кулак, говоришь? — усмехается Женька, прищуриваясь: диаметр у найденного каштана — сантиметра два-три, не больше. — Чтобы такой мелочью двенадцать килограмм набрать, не один день потребуется.       Они берутся за работу: ползают на коленях по склону, внимательно вглядываясь вниз, собирают попадающиеся под руки плоды, изредка останавливаются перекурить. Постепенно Женька втягивается, ей становится проще выискивать взглядом коричневые каштаны, и сумка начинает пополняться быстрее и быстрее.       «Учительница русского языка и литературы, — равнодушно думает Женька, разгребая руками землю и палую листву. — Видели бы ученики и коллеги, чем я теперь занимаюсь»       Когда начинает темнеть, Игорь дает команду возвращаться к трассе. Оба чувствуют себя разбитыми, тяжелая сумка оттягивает плечо, а ногти на пальцах содраны в кровь и измазаны липкой землей. Несмотря на то, что спуск дается легче, чем подъем, у дороги они оказываются уже в потемках, сбрасывают сумку и рюкзак на обочину и устало садятся, не в силах даже разговаривать друг с другом.       Тело насквозь пробирает холодом, свет от фар проезжающих мимо машин кажется фантастически странным, почти космическим, и в нем еще острее ощущается собственное одиночество и оторванность от мира.       Женька думает о том, что еще недавно в ее жизни все было по-другому: был Таганрог, была работа и были друзья, была уютная кухня со стареньким чайником и не менее уютный диван. Как вышло, что все это стало таким далеким? Как вышло, что на смену этому пришла холодная ночь на обочине дороги и круглые каштаны, впивающиеся через ткань сумки в бедра?       Свет очередных фар ослепляет их, и Женька жмурится, а когда открывает глаза, рядом уже стоит «Газель» — небольшой грузовик с покрытым тентом кузовом. Водитель выходит из кабины, за руку здоровается с Игорем, скептически смотрит на протянутый рюкзак.       — Что-то слабовато ты сегодня, Игореха. Небось вместо работы с дамочкой своей под кустом время проводил?       — Взвешивай давай, — усмехается в ответ Игорь. — Остроумие свое дома оттачивать будешь.       Откуда-то появляются ручные весы, водитель ловко подцепляет металлическим крюком лямку рюкзака, поднимает повыше, светит фонариком. Потом приходит очередь Женькиной сумки.       — Тринадцать с половиной.       Это звучит как приговор, и Женька с трудом сдерживается, чтобы не разрыдаться. Тридцать два рубля пятьдесят копеек за целый день тяжелого труда. Да, теперь они смогут заплатить за комнату, но на еду уже не хватит, а при мысли о том, что завтра рано утром нужно будет снова подниматься сюда, в горы, сердце схватывает спазмом.       Водитель передает ей деньги, и она, пересчитав их, с удивлением смотрит на Игоря.       — Ты же говорил, по два с половиной за килограмм. А здесь двадцать семь рублей.       Игорь отводит глаза, вместо него отвечает водитель:       — Два с полтиной за крупные, а вы мелочь одну насобирали, за это и по два много.       Он вдруг делает шаг к Женьке, опускает руку ей на плечо, заглядывает в глаза:       — Если хочешь, поехали со мной ночевать сегодня, тогда и по четыре за кило договоримся.       Будничность, с которой он озвучивает свое предложение, ошеломляет Женьку, и она замирает на несколько мгновений, не в силах отреагировать. Беспомощно смотрит на Игоря, но тот делает вид, что ничего не слышал, и Женька, очнувшись, сбрасывает с плеча тяжелую руку.       — Обалдел? — сквозь зубы шипит она. — Ты за кого меня принимаешь?       Водитель смеется, и в этом смехе ощущение абсурдности происходящего только усиливается, становится злокачественным, страшным.       — Порядочная, что ли? — отсмеявшись, спрашивает он. — Так порядочные ночами дома сидят, а не с мужиками по горам шляются. Ладно, мое дело предложить, а там как хочешь. Лезьте в машину, так и быть, подброшу до города.       Сил спорить не остается. Спрятав деньги в карман джинсов, Женька молча забирается в кабину, и только там, ощутив плечом и боком тело усевшегося рядом Игоря, понимает, как сильно замерзла.       По дороге водитель с Игорем весело болтают, поминутно закуривая и заполняя салон тяжелыми клубами дыма. Все это —будто новый глоток сюрреализма, но тело согревается, расслабляется, и когда машина въезжает в город и тормозит у остановки, требуется немало усилий, чтобы заставить себя вылезти наружу.       — Пока, Жень, — Игорь кричит ей вслед, но она даже не оборачивается. По темной пустой улице медленно бредет к дому, мечтая о том, как ляжет в кровать, вытянет ноги и накроется теплым одеялом.       Еще не дойдя до дома, она видит одинокую фигурку, съежившуюся на скамейке. Ускоряет шаг, затем переходит на бег, а когда оказывается совсем близко — вновь замедляет темп.       — Что случилось? — падает рядом, обнимает за плечи, прижимает к себе вздрагивающее от рыданий тело. — Леся, господи, что случилось?       Вместо ответа — лишь все новые и новые всхлипы, смешивающиеся с бессвязными стонами и тяжелыми вдохами. Это почти истерика, а, возможно, это было истерикой, а теперь, спустя время, превратилось лишь в отголоски.       Продолжая сжимать Лесю в своих руках, Женька быстро смотрит по сторонам и замечает неаккуратно набитую сумку — их сумку, ту самую, с которой они приехали сюда из Москвы, и ту самую, в которой уместились тогда все их пожитки.       — Он что, не дождался вечера и просто выгнал тебя?       Леся больше не может рыдать, и отвечать не может тоже, но ответ и не нужен — Женька отлично понимает, что да, именно так все и было, и именно так все теперь работает в этом резко изменившемся и ставшим другим мире.       Она вспоминает, как Игорь отвернулся сегодня, когда водитель недвусмысленно предлагал ей стать проституткой, — разве мог бы он поступить так еще месяц назад, когда сезон был в разгаре, когда пляжи Черноморска были наполнены курортниками, и женщины были загорелы и счастливы, а мужчины (по большей части) галантны и учтивы?       И разве месяц назад старик Армен выгнал бы их из дома в ночь, в пустоту?       — Он забрал все деньги, — сквозь всхлипы разбирает Женька и на капли не удивляется услышанному. — Сказал, что это в счет уплаты долга, и…       — Тише. Тише, милая, все хорошо. Это ничего, слышишь? Мы справимся, обещаю.       Тревога и паника в Женькиной груди смешиваются в единый клубок с острой нежностью, она — эта нежность — приходит из ниоткуда и немного расслабляет сжавшееся в кулак сердце.       — Идем, — говорит Женька, крепко держа Лесю за руку. — Идем отсюда, хорошо? Найдем, где переночевать, а завтра придумаем, что делать дальше. ***       Они ночуют на скамейке в парке. Женька заставляет Лесю лечь головой на свои колени, накрывает ее сверху всей имеющейся в сумке одеждой, гладит по плечам и шее, успокаивает, пока Леся не забывается в тревожном сне.       Сама Женька не позволяет себе прикрыть глаза ни на минуту. Она понимает, как опасно ночевать на улице в этом изменившемся городе, в городе, где мужчина, которого ты мысленно привыкла называть другом, может просто отвернуться, сделав вид, что ничего особенного не происходит.       Леся спит, разметавшись на узком сиденье скамьи, прядь золотистых волос падает на лоб и Женька аккуратно, чтобы не разбудить, отводит ее в сторону, за ухо. Девочка, лежащая на ее коленях — давно уже не девочка, но Женьке не удается думать о ней иначе, не удается даже в мыслях называть ее по-другому.       «Девочка. Моя девочка»       Ее больше не волнует, есть ли в этом что-то сексуальное, и если есть, то как много, — положение, в котором они оказались, слишком серьезно, слишком пугающе для того, чтобы успевать думать о чем-то еще, кроме въедающейся в подкорку мысли: «Защитить. Любой ценой».       — Твоя боль — моя боль, — шепчет Женька, осторожно касаясь кончиками пальцев Лесиной порозовевшей от холода щеки.       Она понимает вдруг, что все это — и эта девочка, и их отношения, и все, что произошло с ними за последние полгода, — пожалуй, подходит к слову «близость» сильнее и острее всего предыдущего Женькиного опыта. Не страсть, не боль, не вспышки яростного желания, а что-то другое, более глубокое, более спокойное, медленное, проникающее глубоко под кожу, въедающееся в солнечное сплетение.       «Господи, помоги нам, — думает она, щипая себя пальцами за бедро, чтобы не поддаться соблазну и не прикрыть усталые глаза. — Пусть я не верю, но Леся… Она верит в тебя, и если ты правда есть, если ты действительно видишь все это — просто помоги нам, ладно?»       Ночь тянется бесконечно долго, а когда дымку вдалеке прорезают первые лучи солнца, Женька будит сонную Лесю, целует ее в лоб и быстро складывает в сумку охолодавшую одежду.       Очень хочется есть, а еще больше — горячего чаю, но они не говорят об этом, прячут друг от друга глаза и рука об руку (Женька ни на секунду не желает выпускать из руки Лесину ладонь) идут к базару, а от него углубляются во вторую линию частного сектора, где летом практически на каждом дому висели картонные таблички «Сдаю комнаты».       Сейчас этих табличек гораздо меньше, и в первом доме им просто никто не открывает, а во втором, смерив презрительным взглядом, прогоняют, обозвав прошмандовками. С каждым новым шагом Лесина походка становится все сбивчивей, неуверенней, и Женьке приходится буквально тащить ее за собой за руку, не давая остановиться ни на секунду.       В девятом или десятом доме им наконец везет: калитку открывает лысый грузный дед, опирающийся на палку и чем-то напоминающий председателя колхоза из старых советских фильмов. Он выслушивает сбивчивые Женькины объяснения, кивает, потом качает головой и приглашает зайти внутрь. Деда зовут Владимир Семенович, и за десять рублей в сутки он разрешает им пожить в летнем сарае, переделанном под комнату, в которой едва помещаются две узкие кровати, колченогий стол со стулом, и — о, счастье! — допотопный обогреватель.       Женька валится с ног, у нее совершенно нет сил, но, уложив Лесю в кровать и прикрыв тощим шерстяным одеялом, она все же берет сумку и уходит к автобусной остановке, не забыв перед этим отдать Владимиру Семеновичу все имеющиеся в наличии деньги и паспорт в качестве залога.       До позднего вечера она лазает по склонам горы, собирая ненавистные каштаны. Глаза то и дело норовят закрыться, тело наполняет сонная одурь, мышцы гудят от усталости, но Женька уходит все дальше и дальше, волоча за собой кажущуюся очень тяжелой сумку.       Уже в сумерках она спускается к трассе, долго ждет оптовика, и тот, как и вчера, подъезжает на своем грузовичке, тем же жестом равнодушно взвешивает «улов», так же спокойно и с усмешкой отсчитывает деньги.       — Подвезешь? — спрашивает Женька, стуча зубами от холода.       Водитель смотрит на нее, прищурившись, и, кажется, собирается что-то сказать, но передумывает и молча кивает в сторону кабины.       Двадцать из заработанных в этот день тридцати семи рублей Женька отдает Владимиру Семеновичу в счет оплаты следующих двух суток проживания, на семь покупает буханку хлеба, пачку дешевой вермишели и подсолнечное масло, оставшиеся же десять прячет на дно сумки с вещами.       В этот вечер они с Лесей впервые за несколько дней по-настоящему ужинают: отваривают вермишель, приправляют ее подсолнечным маслом, и с наслаждением поедают, пристроившись за столом в организованной прямо во дворе летней кухне. Владимир Семенович, глядя на это, ничего не говорит, но потом вдруг угощает их настоящим черным чаем и разрешает использовать заварку и сахар без каких-либо ограничений.       Женька едва находит в себе силы поблагодарить: после сытной еды и горячего чая ее окончательно клонит в сон, веки отказываются сотрудничать, и то и дело норовят прикрыть глаза. Посуду моет Леся, она же практически дотаскивает полуспящую Женьку до сарая и укладывает в кровать, а потом пристраивается рядом.       — Я тебя люблю, — шепчет она, утыкаясь носом в Женькину шею. — Всегда знай это. Всегда помни.       В последующие две недели они впадают в тяжелый и беспокойный ритм. Встают рано, с рассветом, ловят попутку и поднимаются в горы. Собирают каштаны, не обращая внимания на боль в спинах и поясницах, около двенадцати делают перерыв и отдыхают, отламывая хлеб от одной буханки. После — снова принимаются за работу.       Лесе тяжелее, чем спортивной и подтянутой Женьке, но она не жалуется: стиснув зубы, ползает на коленях по прижухлой траве, не обращает внимание на обломанные ногти, и лишь ночами, во сне, иногда начинает стонать, будто от боли.       — Позвони родителям, — не единожды за эти дни предлагает ей Женька. — Позвони и уезжай, а я приеду к тебе, как только накоплю денег на билет.       — Только вместе, — неизменно отвечает Леся. — Я тебя одну не оставлю и без тебя никуда не поеду.       В хорошие дни им удается заработать больше пятидесяти рублей, в плохие — практически ничего, и, несмотря на жесткую экономию, скопить ничего не получается. Сын Владимира Семеновича, сорокалетний седой балагур, то и дело подкармливает их хурмой — огромной, ярко-оранжевой, тающей во рту, и это вкупе с бесплатным чаем хоть как-то поддерживает в них остатки сил и дает энергию просыпаться по утрам.       Сам Владимир Семенович с ними почти не общается: он постоянно хлопочет по хозяйству, то принимается красить дом, то затевает большую стирку, то просто уходит куда-то на весь день, а, вернувшись, немедленно принимается за работу.       От Володи-младшего (именно так называют они его между собой) Женька и Леся узнают, что жена Владимира Семеновича умерла несколько лет назад, а сам Володя так и не женился, вот и остались они жить вдвоем — два бобыля плюс наемный работник Андрей, живущий во второй сараюшке и несущий на своем лице печать регулярного пьянства.       — Рассказали бы хоть, как здесь оказались, — однажды за вечерним чаем говорит Володя, угощая Лесю свежими баранками и надоевшей до оскомины хурмой.       — Да нечего рассказывать, — под внимательным Женькиным взглядом смеется Леся. — Приехали из Москвы на лето подработать, а потом дефолт со всеми вытекающими. Теперь вот пытаемся денег на билеты скопить, чтобы обратно уехать.       Женьке не нравится этот разговор, ей не нравятся ни Володины усмешки, ни Лесин заливистый смех, ни баранки, которые она с удовольствием поедает, запивая крепким чаем.       Они общаются как старые друзья-приятели, и это Женьке не нравится тоже.       — Ты стала совсем колючая, — говорит ей Леся позже, в домике (так они теперь называют свой сарай), привычно забираясь к ней под одеяло и прижимаясь всем телом.       — А ты неосторожна, — возражает Женька угрюмо. — Он вполне может принять твое дружелюбие за авансы и начать действовать.       Леся хохочет, и жар ее дыхания обжигает Женькино горло.       — Перестань, какие еще авансы? Он старше меня почти в два раза, и он просто хорошо к нам относится, вот и все.       Женьке есть что возразить, но она заставляет себя умолкнуть. Боится, как бы Леся не решила, что причина ее недовольства — банальная ревность к оказавшемуся рядом мужчине. Но воспоминания о сальном взгляде Володи, незаметно брошенным на Лесю и перехваченным ею, Женькой, заставляют на следующее же утро стащить с кухни остро заточенный нож и соорудить из брючного ремня самодельные ножны на голень.       «Пусть лучше я ошибусь, чем подвергну ее опасности, — думает Женька, чувствуя, как ремень натирает кожу до кровавых мозолей. — Господи, пусть я лучше ошибусь»       В один из сентябрьских дней с раннего утра идет сильный дождь, и они решают остаться дома. Попросив у Владимира Семеновича таз, стирают свои здорово поизносившиеся вещи, моются холодной водой в покосившемся летнем душе, а потом укладываются в кровать, одетые лишь в нижнее белье и футболки.       Дождь лупит по крыше крупными каплями, в домике темно, шерстяное одеяло щекочет голые ноги, и кажется, будто они оказались вдруг в глухом лесу, оторванные от всего мира, только вдвоем — одинокие и потерянные.       — Никогда не думала, что просто не шевелиться — это так прекрасно, — говорит вдруг Леся, крепче прижимаясь к Женькиному напряженному телу. — Казалось бы, мы должны скучать по книгам, телевизору, каким-нибудь еще занятиям, но… Мы просто лежим здесь, и я чувствую себя абсолютно счастливой.       Женька улыбается, гладит Лесин затылок ладонью, удобнее устраивает ее на своем плече.       — Ты, наверное, скучаешь по церкви? — спрашивает она. — Летом ты часто туда ходила, а теперь совсем не получается.       Леся долго молчит, прежде чем ответить. Женька знает эту ее особенность: долго обдумывать ответы на серьезные вопросы, и потому не торопит.       — Скучаю, конечно, — слышит она наконец. — Но все больше думаю о том, что бог послал нам с тобой все эти испытания не просто так, и, возможно, мы должны пройти их без церковной помощи и поддержки.       Женька прячет усмешку, но Леся чувствует, поднимает голову, внимательно смотрит в глаза.       — Брось, — серьезно говорит она. — Что это еще, как не испытание веры?       — Стечение обстоятельств? — предлагает Женька. — Последствия неудачно принятых решений?       Леся качает головой.       — Это одно и то же, Жень. Стечение обстоятельств, неудачные решения… Все это — божья воля, и я уверена, что эти испытания посланы нам не просто так.       — И для чего, по-твоему, они нам посланы? — уточняет Женька, стараясь не злиться. Она чувствует прикосновение Лесиных пальцев на щеке, чувствует ее дыхание на подбородке.       — Может быть, для того, чтобы проверить нашу дружбу, — говорит Леся тихо. — Дать нам возможность убедиться, что мы друг для друга навсегда, независимо от того, что с нами происходит.       — Дурацкий какой-то способ проверки, — возражает Женька. — Может, сплетем друг другу фенечки на память, и бог от нас отстанет?       Это звучит грубо, и она знает это, но не успевает вовремя остановиться. Видит, как бледнеет Лесино лицо, как в ее глазах мелькает вспышка мимолетной боли. Ей становится стыдно.       — Прости, — просит она покаянно. — Прости, я глупость сказала.       Но Леся не обижается, не отстраняется, и пальцы ее остаются на Женькиной щеке.       — Когда ты рассказывала мне о своих отношениях с Лекой, ты боялась, что я отвергну тебя, помнишь?       Женька кивает, завороженная серьезностью тона ее голоса.       — Ты не доверяла мне, считала, что твои прегрешения заставят меня отвернуться от всего хорошего и светлого, что было между нами. Но я не отвернулась, я осталась рядом с тобой, прошла с тобой вместе через трудности, и знаешь, что? Никакие фенечки не дадут мне того чувства, которое появилось во мне после этого.       — Какого чувства? — едва дыша, спрашивает Женька.       Леся опускает руку ей на грудь, в межреберье, смотрит в глаза — внимательно и строго.       — Твоя душа — моя душа, — шепчет она едва различимо. — Моя душа — твоя душа. Так я называю это чувство. Так я его ощущаю.       Они долго лежат, застывшие и пораженные силой эмоции, стоящей за этими словами. Женька силится что-то сказать, но вдруг понимает, что это ни к чему, не нужно: все, что необходимо, Леся с легкостью читает в ее глазах и стуке сердца под своей прижатой к груди ладонью. ***       В начале октября дождей становится все больше, а каштанов — все меньше. Они уже с трудом набирают объем, необходимый для оплаты жилья и минимальной еды, перестают покупать вермишель, после — прекращают брать с собой в горы хлеб. Доходит до того, что их обедом становятся каштаны, горстку которых они запекают прямо в костре во время полуденного перерыва, тщетно пытаясь заодно согреть замерзшие и постоянно скрюченные от работы пальцы.       Отчаяния становится слишком много, так много, что его едва можно выносить. Женька все чаще предлагает Лесе позвонить родителям, а Леся все реже улыбается, уходя в себя глубже и глубже, становясь практически незаметной, почти невидимой.       Как-то раз они встречают на склоне горы двоих «каштанников» — Виктора и Раису, потрепанную жизнью и похожую на бомжей странную парочку, удивительно радушную и доброжелательную. Виктор сходу рассказывает, что они оба из соседнего приморского городка, что все лето живут здесь, в горах, в самостоятельно построенном шалаше.       — Идемте с нами, — предлагает он радостно. — Посидим, погреемся, у Райки суп сегодня свежий сварен, с мясом.       Женька уже открывает рот, чтобы отказаться, но перехватывает умоляющий взгляд Леси, и понимает: это возможность не только согреться и поесть, но и на час-другой почувствовать себя обычными людьми, туристами, встретившими в горах других туристов, соскучившихся по общению.       — Ладно, — говорит она, мысленно проверяя сохранность ножа на голени. — Но недолго, нам еще работать.       Шалаш новых знакомых обнаруживается снизу от трассы, к нему ведет утоптанная тропинка, а через пересекающий ее ручей заботливо перекинута широкая доска. Женька идет за Виктором, зорко поглядывая по сторонам, сразу за ней следует держащаяся за ее руку Леся, а последней ковыляет, чуть прихрамывая, Раиса.       Вокруг никакой опасности не видно, и Женька слегка успокаивается, позволяет усадить себя на широкое поваленное бревно, оглядывает шалаш — крепкую конструкцию из деревянных веток, покрытых листьями папоротника.       — Как у Христа за пазухой, — хвастает Виктор, раздувая костер и пристраивая над ним котелок с упоительно пахнущим супом. — На днище тоже веток накидал, целлофаном прикрыл, тепло — хоть без одеяла спи.       Раиса молча приносит из-за шалаша алюминиевые миски, изогнутые ложки, полбуханки завернутого в какую-то тряпку хлеба. Женьке и Лесе достается одна миска на двоих, и они по очереди едят суп, стараясь не торопиться под внимательными взглядами хозяев.       — Райка, тащи сковороду и грибы, — отдает указание Виктор. — Видишь, девчонки голодные, супом не наедятся.       Возражать нет никаких сил, слишком уж силен застарелый голод, слишком яростно тело требует еды, слишком быстро заканчивается в миске наваристый вкусный суп.       — Вы-то сами откуда? — спрашивает Виктор, пока Раиса хлопочет над закопченной сковородой.       — Из Москвы, — обжигаясь остатками супа, отвечает Леся.       Она наскоро рассказывает их короткую историю, после чего взгляд Виктора становится еще теплее, еще сочувственнее, а Раиса, оставив сковороду на огне, уходит в шалаш и, вернувшись, набрасывает на плечи девчонок старое, пахнущее овчиной одеяло.       К жареным грибам откуда-то появляется бутылка водки, и Женька понимает, что отказываться — значит, ответить оскорблением в ответ на пусть бедняцкое, но искреннее гостеприимство.       —Нам на донышке, — просит она, когда Виктор разливает водку по алюминиевым серым кружкам.       — На донышке так на донышке, — покладисто соглашается он. — Райка, иди сюда, чего ты там топчешься?       За разговорами время летит незаметно, Виктор изредка подливает водку в кружки, угощает Женьку папиросами. Рассказывает сначала сам, затем — уступает Раисе.       — Я штукатуром работала, — говорит та, слегка заикаясь. — Штукатурила, красила, в общем, на подсобных больше. Дочь в Хабаровске живет, семья там у нее, дети, а я, как муж умер, все одна была, пока к Витьке не прибилась.       — Прибилась она, — заливисто хохочет Виктор и сплевывает на землю прилипшие к губам листки табака. — Думал, возьму бабу как бабу, а она, видишь, готовит как попало, дает редко, навязалась на мою голову.       Женька напрягается, левой рукой крепче прижимает к себе Лесю, правую незаметно опускает вниз, к штанине джинсов. Но Раиса вдруг смеется в ответ, и становится ясно, что это просто шутка — дурацкая, но все же шутка, которых немало случается между близкими и любящими друг друга людьми.       В конечном счете, они проводят с новыми знакомыми несколько часов, спохватываются лишь когда начинает темнеть. На прощание Виктор и Раиса обнимают их, просят приходить в гости, провожают до трассы, и лишь убедившись, что девчонки забрались в кабину старого знакомого грузовика, машут им вслед на прощание.       — Что-то вы сегодня мало совсем собрали, — говорит водитель, заведя мотор. — С алкашами этими квасили, что ли?       Леся вспыхивает, заливается краской, но Женька, успевшая за последние недели привыкнуть, отвечает спокойно:       — Да нет, не квасили, в гости ходили. В приличных домах нас как-то не особо ждут, так что нашли себе друзей, подходящих по степени обшарпанности.       Водитель смеется, одобрительно кивает, закуривает и предлагает закурить Женьке. Та не отказывается — после сытного обеда и приятного легкого хмеля в голове сигарета с фильтром практически выносит ее на вершину спокойствия и счастья.       «Как мало, оказывается, нужно человеку, — думает она, одной рукой держа сигарету, а другой — притихшую Лесю. — Сидеть в теплой машине, смотреть на чернеющую по краям от света фар трассу, и знать, что мы сыты, и нам есть где спать этой ночью»       Вопреки обыкновению, водитель довозит их не до остановки, а до самого дома. Женька первой спрыгивает на землю, помогает выбраться Лесе, машет рукой на прощание, и только тут замечает приоткрытую калитку и выглядывающую из-за нее голову Володи.       — Ты чего тут? — спрашивает она, подходя ближе.       Калитка распахивается, Володя с улыбкой делает шаг в сторону, давая им войти.       — Вас встречаю, поздновато вы сегодня, мы с Андрюхой уж думали, не дождемся.       Женька удивленно поднимает брови, и Володя объясняет:       — Ужин приготовили, решили праздник устроить, а вас все нет и нет. Давайте руки мойте, и к столу.       Они забрасывают в домик сумку, наскоро умываются в уличной раковине, переговариваются шепотом:       — Видишь, Жень, все-таки есть бог на свете. Представляешь, сколько удачи за один день? С хорошими людьми познакомились, поели наконец-то, и вечер проведем как нормальные люди.       — Не нравится мне все это. С чего вдруг именно сегодня? И Владимира Семеновича не видно, он-то куда делся?       — Перестань! Сколько можно всюду видеть подвох и опасность? Вовка и раньше нас подкармливал, жалел, и ничем страшным это не кончилось.       Женька пожимает плечами и решает не отвечать. Ей радостно и тревожно видеть Лесю такой — взбудораженной, раскрасневшейся, ожившей. Они усаживаются за стол под навесом, оглядывают выставленные на цветастую клеенку миски и кастрюльки, и невольно сглатывают слюну.       Закуска холостяцкая, конечно, никаких изысков — квашеная капуста, нарезанная крупными кусками селедка, отварная картошка, соленые огурцы. Но для тех, кто несколько недель перебивался с хурмы на хлеб, все это выглядит просто райским пиршеством. Женька останавливает руку Андрея, когда тот пытается налить ей водки, и тот хмурится:       — Ты чего это?       — И правда, чего ты, Жень? — поддерживает его Володя. — Не хочешь водки, могу вина налить, но отказывать нехорошо, некрасиво.       Перспектива смешать ранее выпитую водку с вином видится не слишком радужной, и Женька убирает ладонь, а потом лишь смачивает губы, делая вид, что выпила как следует. Леся уже что-то весело болтает, смеется, Володя подкладывает ей в тарелку то картошку, то рыбу, Андрей же мрачно поглядывает на них, опрокидывая стопку за стопкой.       Есть что-то пугающее в этом наигранном веселье, во всклокоченных седых волосах Володи, в блестящих Лесиных глазах, и даже в установленной в центре стола массивной свечке, источающей вместе с огнем темный дым и копоть.       — Представляете, мы сегодня познакомились с прекрасными людьми, — рассказывает Леся, выпив услужливо наполненную Володей стопку и быстро закусив огурцом. — Они тоже каштаны собирают, и живут прямо в лесу, в шалаше.       — И спят там? — удивляется Володя, снова хватаясь за бутылку, но убирая руку под внимательным и сердитым Женькиным взглядом.       — И спят, да! Купаются в ручье, готовят на костре, все как в турпоходе. Они такие милые и несчастные… А, может, наоборот, счастливые, только этого сразу не заметить, если не станешь приглядываться.       На мгновение в Лесином голосе Женьке слышится грусть и отчаяние, но через секунду она уже снова хохочет в ответ на какую-то Володину шутку, весело толкает его в плечо, корчит забавную рожицу.       — А кто вас привез-то сегодня? — спрашивает вдруг Андрей, и по интонациям становится ясно, как сильно он пьян. — Эти самые прекрасные люди что ли?       — Нет, — смеется Леся. — Это оптовик, которому мы собранные каштаны сдаем. Обычно он нас только до остановки довозит, а сегодня почему-то прям до самого дома предложил. Хороший сегодня день, правда, ребята?       — Хороший, — с улыбкой соглашается Володя, придвигаясь к ней ближе. — Видать, хорошо вы отработали, раз до самого дома вас довезли.       Андрей разливает остатки водки, пристально глядя на Женьку, а та, демонстративно не притрагиваясь к рюмке, судорожно вспоминает, чему ее когда-то учила Лека.       «Ударить ногой под коленную чашечку, локтем — в солнечное сплетение, ладонями по ушам, и — бежать что есть силы»       Напряжение такое острое, что его можно резать ножом, и лишь Леся ничего не замечает — щебечет, не видя, как Володя придвигается к ней все ближе и ближе, как его рука все чаще касается ее плеча, как масляно и опасно блестят его отвратительные глаза.       «Что делать? — лихорадочно соображает Женька. — Сказать ей идти спать — не поймет, станет сопротивляться, будет только хуже. Ждать, когда рванет? Но чем больше они пьют, тем опаснее становятся. Господи, черт бы тебя побрал, если ты правда есть и организовал для нас этот кошмар — помоги нам из него выбраться!»       Все меняется в одну секунду. Володя вдруг наклоняется к Лесе и шепчет ей на ухо что-то, от чего улыбка медленно сползает с ее лица.       «Вот оно, — понимает Женька, быстро закатывая штанину джинсов, чтобы в любой момент быстро добраться до ножа. — Началось»       — Спасибо, ребята, но нам пора спать, — говорит она, выбравшись из-за стола и ловким движением вытащив из-за него Лесю, а после — переместив ее за собственную спину. — Спокойной вам ночи.       — Подожди, — хмурится Андрей, приподнявшись на ноги. — Какая еще спокойная ночь? Мы же только начали.       Женька аккуратно и медленно пятится в сторону домика, одной рукой придерживая сжавшуюся за спиной Лесю, а другой осторожно касаясь собственного бедра. Она готова в любой момент нагнуться и выхватить нож, но пока Андрей на другом конце стола, а Володя сидит, опустив голову, это кажется преждевременным.       — На работу завтра рано вставать, — говорит она вслух, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно и спокойно. — Следующий ужин за нами, договорились?       Ее спокойствие сбивает мужчин с толку, и повисшая пауза дает возможность втолкнуть Лесю в домик и нырнуть следом. Женька судорожно задвигает щеколду, дергает дверь, проверяя, надежно ли она закрылась, и только после этого поворачивается лицом к кровати, на которой ничком, уткнувшись носом в подушку, плачет Леся.       Злость и нежность смешиваются в груди в невообразимых пропорциях, одна часть отчаянно хочет треснуть по затылку, вторая — прижать к себе и утешить, успокоить, и побеждает, конечно, именно вторая.       — Лесенок, — ласково шепчет Женька, присев на кровать и обнимая вздрагивающее тело. — Ничего, милая, все в порядке. Они просто идиоты, ладно? Пьяные идиоты, больше ничего.       Рывок, и Леся вдруг переворачивается на спину, садится, смотрит Женьке в лицо. Ее волосы растрепались, щеки розовые от обиды и выпитого алкоголя, а глаза — черт, в них плещется недоумение, растерянность и что-то еще, что-то очень горькое, болезненное.       — Как же так, Жень? — судорожно и сбивчиво шепчет Леся. — Как же так, а? Неужели он действительно считает, что, накормив меня ужином, может претендовать на мое тело? Он же был уверен, что я соглашусь, понимаешь? Он даже не спрашивал, он просто сказал… Сказал…       Женька на секунду стискивает зубы. Гладит Лесю по плечам, по голове, касается пальцами мокрых щек.       — Милая, дело же не в тебе, и не во мне. Они просто привыкли, понимаешь? К ним каждое лето приезжают курортницы, многие из которых рады скоротать с ними ночь-другую. Они привыкли к такому поведению, а тут мы — не заигрываем, ездим на работу, спать ложимся. Им это непонятно, вот они и попытались решить проблему привычным способом.       Ей хочется сказать гораздо больше, и слова, рвущиеся наружу, гораздо злее и яростнее, но Леся и без того напугана, ее хрупкий мир, основанный на вере в добро, пошатнулся, и Женька не хочет разваливать его окончательно.       Впрочем, через секунду это происходит и без ее участия.       — Эй! Эй, открывай!       Дверь сотрясается от сильного удара, Леся испуганно вскрикивает, отползает в угол кровати, инстинктивно прикрываясь одеялом, а Женька выхватывает нож и замирает, готовая в любой момент броситься вперед. В ее голове вихрем проскальзывают все возможные варианты развития событий, и она знает: на помощь не придет никто. Ни соседи, ни милиция, ни очень «удачно» исчезнувший Владимир Семенович. Никто.       — Жень! — слышится из-за двери Володин пьяный голос. Похоже, он успел прикончить остатки водки, и окончательно перестал мыслить здраво. — Жень, выходи, пойдем со мной, а? Ко мне пойдем, я тебя не обижу, обещаю. С лета ни одной бабы не трогал, Жень, пойми ты меня, а? Хочешь, я и денег могу тебе дать!       Женька молчит, до боли сжимая в руке рукоять ножа. Злость и страх, ненависть и ярость. Да как он смеет? Как он смеет говорить такое? Как он смеет такое предлагать?       — Жень!       Снаружи слышатся звуки борьбы, затем — переливы пьяного хохота, и к Володиному голосу присоединяется голос Андрея.       — Эй, сучка! — кричит он, проглатывая часть букв, отчего слова звучат невнятно и еще страшнее. — Выходи, я дам тебе большую палочку. Ты таких, небось, и не видела никогда, а? Уж точно побольше будет, чем у водилы, который вас сегодня пользовал!       Женька бросает взгляд на белую как смерть, сжавшуюся в комок Лесю. Она сдерживается из последних сил, но следующий вопль лишает ее остатков самообладания:       — Да выходите уже, хватит ломаться! Кинем вам по паре палок, с вас не убудет, чай не целки уже!       Раскаленная ярость сменяется ледяным гневом. Женька поднимается на ноги, еще крепче стискивает рукоять ножа и отрывисто отдает Лесе команду:       — Сейчас я выйду, а ты закроешь за мной дверь. И не будешь открывать, пока я не скажу.       — Нет!       Леся накидывается на нее со спины, обхватывает руками за шею, собственным весом тянет обратно на кровать. За дверью продолжаются крики: оскорбления становятся все изощреннее, а призывы — все откровеннее.       — Отпусти, — рычит Женька, вырываясь из цепкой хватки. — Я убью их. Я убью их обоих.       Леся опрокидывает ее на спину, ложится сверху, обхватывает руками и ногами, вжимается, словно обезьянка, плачет, мотает головой из стороны в сторону.       — Нет, нет, пожалуйста, не ходи. Они пьяные, Жень. Они просто пьяные, вот и все. Я не пущу тебя, слышишь? Ни за что не пущу.       Ее голос звучит в такт отрывистым ударам Женькиного сердца. Ее пальцы с усилием разжимают Женькин кулак, и нож с глухим стуком падает на пол. Крики снаружи вначале отдаляются, а потом и вовсе смолкают.       Они лежат на кровати, тесно прижатые друг к другу. Легкость Лесиного тела поверх натянутого как струна Женькиного. Тишину прерывает лишь тяжелое дыхание, полувздохи-полувсхлипы, и бьющиеся в сумасшедшем ритме удары сердец в прижатых друг к другу грудных клетках.       Их волосы смешались — кудрявые Женькины и прямые Лесины, они пахнут костром, пахнут лесом, пахнут пережитым ужасом. Леся тяжело дышит в Женькину щеку, ее руки — вокруг шеи, а ноги — по обе стороны от напряженных бедер.       Ноги, которые вдруг сжимаются еще крепче, причиняя боль, и эта боль не дает сразу заметить, как раскаленные губы касаются щеки, скользят по коже, и с силой впиваются в приоткрытый от удивления Женькин рот.       — Ты что? — она пытается отодвинуться, отвернуться, но Леся не дает: крепче стискивает шею, на мгновение обжигает губы дыханием.       — Поцелуй меня, — она не просит, она приказывает, и этот приказ такой отчаянный, такой болезненный, что по сравнению с ним меркнет весь страх, пережитый минутами раньше. — Поцелуй и не спрашивай.       Женька не двигается, и Леся снова целует ее сама — грубо, яростно, прорываясь между тесно сжатых губ языком. Она двигает бедрами, и это движение болезненным возбуждением отдается в Женькином теле, из груди рождается тяжелый стон, и когда Лесины руки забираются под футболку, когда ее язык наконец касается Женькиного, она сквозь клокочущий шум в ушах слышит горячий шепот:       — Не останавливайся…       И, оттолкнувшись руками и ногами, скатывается с кровати на пол.       Тишина вновь накрывает их обеих — тяжелая, мучительная тишина. Воздух толчками выходит из груди, сердце бьется как сумасшедшее, и стеклянный человечек радостно визжит, разнося внутренности на части.       — Почему? — спрашивает Леся, стоя на коленях на кровати и поджав под себя ноги.       Женька одним движением глаз сметает ее наполненный болью взгляд.       — Потому что я не могу тебе позволить это сделать.       Леся прикусывает нижнюю губу. Ее грудь ходит ходуном, ее щеки розовые, а волосы растрепались и рассыпались по плечам.       — Ты хочешь не меня, — говорит Женька, с усилием выталкивая слова. — Ты хочешь тепла и нежности, хочешь смыть с себя всю эту грязь, в которую тебя сегодня окунули. Но правда в том, что если я пойду тебе навстречу, то завтра ты будешь чувствовать себя еще более грязной.       — Откуда, черт побери, тебе знать? — с обидой спрашивает Леся.       — Это грех, помнишь? — напоминает Женька, потихоньку поднимаясь на ноги и чувствуя себя такой усталой, какой не чувствовала, пожалуй, никогда. — То, чего ты просишь — грех.       Она садится на краешек кровати, не пытаясь коснуться разъяренной Леси, и точно зная: касаться нельзя. Может быть, позже, когда все больные и тяжелые слова будут произнесены вслух, может быть, позже, — когда взгляд из безумного снова станет родным и спокойным. Но не сейчас. Сейчас — точно нет.       — Однажды ты спросила, скучаю ли я по церкви, — говорит вдруг Леся, и Женька сжимается от холода в ее голосе.       — Я помню, — кивает она. — Ты ответила, что скучаешь, и что все, происходящее с нами — это испытание, которое послал нам бог.       — Верно. Вот только с тех пор прошло несколько бесконечных дней, и сегодня я подумала, что, кажется, не слишком хорошо справляюсь с этим испытанием.       Женькино тело как будто впитывает в себя холод Лесиного голоса, оно становится каменным, ледяным, и одновременно с тем — очень хрупким. Как будто нет больше стеклянного человечка, как будто стеклянный человечек просто стал ею, Женькой.       — Хочешь сказать, нашим отношениям конец? — с усилием выдавливает из себя Женька.       — Нет, я хочу сказать, что сегодня я впервые за всю свою жизнь начала сомневаться.       — Сомневаться в чем? — Женька уже понимает, о чем речь, но ей нужно услышать, нужно убедиться, потому что только после этого стеклянная сволочь уберется в свое обычное место, и руки снова обретут чувствительность, а за ними — и все остальное.       Вместо ответа Леся поворачивается на кровати и смотрит на Женьку. Та щекой ощущает на себе ее взгляд, но не может заставить себя повернуться навстречу.       — Почему он делает это с нами? — шепчет Леся отчаянно и горько. — Почему именно мы? Если он хочет укрепить мою веру, то почему не помогает, почему только посылает зло за злом? А если он проверяет наши отношения, нашу дружбу, — значит, он не верит в нас? Но если он не верит в нас, то почему я должна в него верить?       «О, господи»       Женька не знает, что сказать, но вернувшаяся в тело чувствительность позволяет ей притянуть Лесю к себе, обнять, обхватив руками, прижаться щекой к макушке. Это единственное, что она может — защитить, укутать собой, бессловно пообещать, что никуда не уйдет, что всегда будет рядом.       — Ты столько всего прошла, — сквозь слезы, захлебываясь, говорит Леся. — Ты уже столько всего прошла, и теперь, вместо того, чтобы помочь, он опять… Опять посылает тебе зло. Я знаю, что должна благодарить его за это, знаю, что должна продолжать верить, но я смотрю на тебя, смотрю на то, какая ты, и не могу! Понимаешь? Не могу!       Женька точно знает, о чем сейчас вспоминает Леся. Она словно ее глазами видит распластанное на диване тело, покрытое синяками и ссадинами, покрытое рваными ранами, оставшимися от тяжелых ботинок. Она видит пустые глаза, видит стиснутые от боли зубы, видит порванную кожу — женскую, девичью кожу.       — Милая, все это прошло, — шепчет Женька, стискивая Лесю сильнее и сильнее. — Все это было давно и уже прошло, слышишь?       — Нет, — возражает та сквозь слезы. — Нет, Жень, не прошло. Как он мог это допустить? Как это вообще могло случиться? И после всего этого, как он смеет не помочь тебе? Не помочь нам?       — Но он помогает, Лесенок. Он защитил нас сегодня, не дал этим ублюдкам ворваться внутрь. Он твоими руками заставил меня остановиться и не выйти наружу. Потому что, если бы я вышла, если бы ты меня не остановила, клянусь, я убила бы их обоих. Я бы действительно это сделала.       Женька сама не верит, что говорит все это, но каким-то шестым чувством знает: вера — единственное, что осталось у Леси. Отбери ее, и ничего не останется. И пусть она глупая, пусть странная, пусть сама Женька не понимает, как можно верить в ничто, — кто она такая, чтобы отобрать последнее у самого близкого, самого любимого человека?       — Я люблю тебя, — говорит она, когда плачущая Леся обвивается вокруг ее тела, утыкается лицом в шею. — И он тебя любит тоже. Ты злишься, и это нормально, потому что кто бы не злился после всего, что случилось? Но, пожалуйста, дай ему шанс, ладно? Возможно, все это — действительно, какой-то план, и он проверяет нас, испытывает нас, ведет нас куда-то, куда мы должны в итоге прийти. Да, это не самый приятный путь в мире, и да, он оказался сложнее, чем мы могли бы представить. Но мы вместе, и мы продолжаем идти. И черт его знает, возможно, в этом и есть весь смысл.       Леся долго сидит, не двигаясь и не произнося ни слова. Женька молча гладит ее по спине, пальцами ощущая, как перестают вздрагивать мышцы, как расслабляются — одна за другой. И, наконец, через длинные минуты, через длинное и почти бесконечное молчание, Леся поднимает голову и заглядывает ей в глаза.       В ее взгляде больше нет ярости и злости. В них снова — любовь. Одна лишь любовь.       — Твоя душа — моя душа, — говорит она серьезно и глухо. — Твоя боль — моя боль.       — Что бы ни было, — соглашается Женька, не отводя взгляда. — Обещаю. ***       Они уходят рано, еще до рассвета. Чисто умытые, сосредоточенные, избегающие смотреть на разоренный стол, на сгоревшую и расплывшуюся воском по клеенке свечу, на валяющиеся прямо на земле бутылки из-под водки.       Они уходят, держась за руки, уходят, не оглядываясь, оставляя за спиной пережитый ужас, панику, первобытную злость и ярость.       Женька больше не предлагает Лесе позвонить родителям. Леся больше не ждет помощи свыше. Они просто уходят, с каждым шагом удаляясь все дальше и дальше, вдоль пустой трассы, мимо заколоченных на «несезон» палаток и столовых, мимо дорожек, ведущих к морю, мимо всего, из чего несколько месяцев состояла их жизнь.       — Бог даст, все получится, — говорит вдруг Леся, и Женька улыбается ей, крепче сжимая ладонь в своей.       — Получится, — кивает она. — Конечно, получится.       К шалашу Виктора и Раисы они приходят к полудню, и, не обнаружив хозяев, принимаются за работу. Женька строит каркас, Леся бродит между деревьями и собирает листы папоротника. Понимая, что без одеял холодная ночь может убить их, Женька тщательно выстилает пол вначале ветками, потом папоротником, затем — снова ветками. Поверх раскладывает всю имеющуюся в сумке одежду, старой рубашкой завешивает вход.       — Прямо-таки царский дворец, — смеется Леся, заглядывая внутрь. — Ты уверена, что мы здесь не замерзнем?       Женька не уверена, но выбора нет, и она утешается тем, что всю ночь будет поддерживать огонь в костре, а на сэкономленные с оплаты жилья деньги в первую очередь съездит в поселок и купит теплое одеяло.       Когда возвращаются Виктор и Раиса, Леся уже доваривает в котелке принесенные с собой остатки вермишели, а Женька тащит из леса очередную — седьмую по счету — вязанку дров.       — Будем соседями? — Виктор не скрывает своей радости, Раиса тут же бросается обнимать Лесю.       — Будем, — Женька бросает дрова на землю и, отведя Виктора чуть в сторону, склоняется к его уху. — Но учти: это — моя женщина, и если что, я хорошо умею обращаться с ножом.       Виктор дергает плечом и смеется, но Женька серьезна как никогда, и не отпускает его, пока не получит ответа.       — Я понял, понял, успокойся. На чужое не позарюсь, не боись.       Первая ночь проходит тревожно: Женька на всякий случай не спит, то и дело прислушиваясь к происходящему снаружи и ладонью проверяя температуру кожи спящей Леси. Шум деревьев, крики птиц и животных, отдаленные звуки проезжающих по трассе машин, — в ночном лесу все это слышится особенно остро, особенно пугающе. Но ничего не происходит, и под утро Женька засыпает, уткнувшись лицом между Лесиных лопаток и крепко держа на ее боку свою руку.       Днем они с Виктором вдвоем уходят за каштанами, а Леся и Раиса остаются на хозяйстве. Виктор поднимается по тропе выше, чем когда-либо доходила Женька, но и каштаны, обнаруженные там, куда крупнее, чем те, к которым она привыкла.       За работой они почти не разговаривают, но спустя пару часов Виктор объявляет перекур и задает первый вопрос:       — Так ты у вас мужик, выходит?       Женька морщится, сплевывает на землю прилипшие к губам табачинки, затягивается «Примой».       — Если тебе так удобнее, то считай, что да, — отвечает она, с усмешкой представляя, как ответила бы на подобный вопрос Лека. Странное дело: эта мысль не вызывает ни малейшей боли, как будто все, что связано с Лекой — далекое прошлое, настолько далекое, что его едва можно разглядеть.       Виктор чешет проплешину на голове, зачем-то разглядывает грязные ногти, и задает второй вопрос:       — А как ты ее имеешь-то? Она ж тебе дает каким-то образом, верно, иначе на какой хрен она вообще нужна?       Странное дело: эта откровенная глупость не вызывает ни злости, ни раздражения. Женька спокойно затягивается и также спокойно выпускает между губ струйку дыма.       — Я ж не спрашиваю, каким образом ты Райке присовываешь, — с нарочитой грубостью говорит она. — Вот и ты не лезь.       Он не обижается, только хмыкает и растерянно чешет щетину на подбородке.       — Да я ж не к тому, — в его голосе слышится оттенок смущения. — Просто странно это: две бабы, без мужика.       — В жизни вообще много странного, Вить, — Женька докуривает папиросу, держа ее кончиками ногтей, и бросает лишь когда жар начинает жечь пальцы. — Не морочь себе голову, ладно?       Больше вопросов не возникает, и остаток дня они работают молча, сосредоточенно собирая крупные каштаны. Результат ошеломляет: на весах приехавшего после заката оптовика Женька видит цифру тридцать два, а учитывая размер собранного, получает на руки полновесные восемьдесят рублей.       «Еще несколько таких дней, и нам хватит на билеты, — думает она, следом за Виктором шагая к шалашу. — Правда, паспорт мой у Владимира Семеновича остался, но мы ему ничего за проживание не должны остались, так что просто съезжу и заберу»       В этот вечер они вчетвером празднуют удачную добычу: Виктор исчезает на добрых полтора часа и возвращается с кошелкой, из которой торчит палка колбасы и горлышко бутылки. Женька, не слушая возражений, отдает ему половину потраченных денег, но пить отказывается, и просто сидит у костра, обнимая то и дело задремывающую Лесю и лениво вслушиваясь в шутливые перебранки Виктора и Раисы.       Но среди ночи Женька просыпается, понимая, что перебранки переросли в настоящую ссору. Она бросает тревожный взгляд на спящую Лесю, проверяет нож на голени, и вылезает из шалаша как раз вовремя, чтобы увидеть, как Виктор кулаком бьет Раису по лицу, а та спотыкается о бревно и летит на землю с ужасающе громким всхлипом.       — Ты охренел? — Женька хватает его за воротник грязной рубашки и пытается оттащить, но он вырывается и бьет ее в живот, отчего дыхание перехватывает так сильно, что на мгновение становится страшно: вдруг больше не удастся вдохнуть.       Лицо Виктора так разительно отличается от того, которое Женька уже привыкла видеть, что это попросту ужасает. Оно красное, глаза налиты кровью, веки набрякли, и даже двухдневная щетина на щеках и подбородке топорщится угрожающе.       — Давай деньги, — рычит Виктор, хватая Женьку за горло и стискивая пальцами.       — Что? Какие деньги? — она отпихивает его обеими руками, кашляет, пытается нащупать нож, но не успевает: Виктор хватает ее за кисть и выкручивает руку назад, заставляя вскрикнуть от резкой и острой боли.       — Я тебе, суке, такое место сегодня показал, а ты меня чем отблагодарила? Я к тебе, значит, как к человеку, а ты меня мордой в говно? Давай деньги, сказал, и живо, а то с тобой закончу и за подружку твою примусь.       Только теперь Женька понимает, что он пьян, и пьян очень сильно. Проклиная себя за глупость, она пытается вывернуться из его хватки, но ничего не выходит: он попросту сильнее, а вывернутая за спину рука болит так, что ею невозможно пошевелить.       — Витька, урод, отпусти ее, — слышит она рядом. — Витька, отпусти ее, я дам тебе чертовы деньги!       Хватка на кисти разжимается, и Женька падает на колени, стараясь не взвыть от боли. Она видит, как Раиса что-то протягивает Виктору, и тот, сунув полученное в карман, покачиваясь, удаляется в темноту.       — Сильно ударил? — Раиса помогает Женьке подняться, на ее лице — массивный кровоподтек, а от одного из передних зубов осталась лишь половина. — Прости, он всегда дурак, когда перепьет.       — И часто он… перепивает? — спрашивает Женька, пытаясь пошевелить рукой и морщась от резкой боли.       — Раз в неделю-другую. Так-то он обычно хороший мужик, ты же видела, и заботливый, и щедрый. Но как хватит лишку, крышу у него сносит.       Плечо, похоже, вывихнуто, и Женька, судорожно вспоминая уроки военной подготовки в школе, просит Раису помочь его вправить. Та долго отказывается, но в итоге все же пытается помочь: дергает так, как показывает Женька, но то ли приложенного усилия недостаточно, то ли память подсказала неверно, — становится только хуже.       — Нам нужно уходить, да? — спрашивает Женька, в бессилии опускаясь на землю и баюкая отчаянно болезненную руку.       — Нет, — мотает головой Раиса. — Нет, ты что, не нужно. Он пока до аула дойдет, пока найдет, где купить, пока выпьет, пока вернется — уже и утро будет. Ляжет спать, протрезвеет, и опять будет нормальным. Еще прощения у тебя попросит, вот увидишь.       Поверить в это сложно, но представить, что прямо сейчас нужно будить Лесю, снова вести ее куда-то сквозь ночь, искать жилье или строить новый шалаш, но теперь уже в полном одиночестве… Это еще сложнее, еще страшнее, еще отчаяннее, и Женька, купаясь в ненависти, заставляет себя поверить.       — Ладно, — говорит она, вытягивая руку и стискивая зубы, чтобы не закричать. — Дерни еще раз, но на этот раз изо всех сил.       Это срабатывает, сустав с хрустом встает на место, и хотя рука по-прежнему ужасно болит, ею хотя бы становится можно двигать. Женька садится поближе к костру, понимая, что поспать сегодня опять не придется, и, проводив пробормотавшую еще одну порцию извинений Раису взглядом, надолго задумывается.       Оставаться здесь — опасно. Возвращаться в Черноморск — опасно. Уходить дальше в горы — опасно.       Значит, выбора нет. Рисковать жизнью Леси она не имеет никакого права, и это означает, что единственный оставшийся вариант — вместе позвонить родителям или Кристине и попросить вытащить их из этого кошмара.       «Вот и все, — обреченно думает Женька, кое-как закуривая папиросу и покачивая больную руку. — Ничего у меня не вышло, ничего не получилось. Похоже, я и впрямь не способна быть одна, не способна самостоятельно отвечать за свою жизнь»       Это тяжело признавать, об этом трудно даже думать, но она заставляет себя делать это — то ли в мучительном приступе самоистязания, то ли просто возвращая себя в реальность.       «Я ни на что не способна, я ни на что не гожусь. Я хороша только в качестве придатка к кому-то сильному, кому-то, кто способен на поступки. Наверное, поэтому мне было так хорошо с Ленкой, наверное, именно поэтому мне было так плохо, когда она ушла»       В эти предрассветные минуты Женька отчаянно и остро ощущает себя слабой и беспомощной. Ей больно, голодно, холодно, но все это — мелочи по сравнению с тем, что происходит внутри, в самом центре груди.       «Я говорил тебе, что ты ни на что не годна, — бушует стеклянный человечек, растопыривая ручки-палочки в разные стороны. — Я говорил, что тебе не стоит даже пытаться. Ко всему, что можно сказать о тебе, идеально подходит приставка «не»: ты не сильная, не смелая, не отчаянная, не упорная. Ты вся состоишь из этого «не», и это единственное, что ты из себя представляешь»       Ей хочется возразить, хочется привести аргументы, доказывающие, что это не так, но их нет: и оглядываясь на свою жизнь, Женька понимает: все верно, все правильно. Так и есть. Она вся — «не». Не смогла, не успела, не осилила, не справилась. Это — она.       «Ты должна была остаться в Таганроге, — человечек внутри переходит на тихий въедливый шепот. Одна из палочек впивается в Женькино горло, и она на несколько долгих секунд перестает дышать. — Ты должна была сидеть дома, ходить на работу, и ждать, когда Лека вернется к тебе. А она бы вернулась, и ты знаешь это, и пусть потом она бы снова ушла, ну и что? Ты бы продолжила ее ждать, и дождалась бы, и снова проводила, и снова бы дождалась… А что ты натворила вместо этого? Возомнила, что можешь быть сама, что можешь быть отдельной, что представляешь из себя… что-то. И посмотри, где ты теперь? К чему все это привело?»       Ей хочется выть, кричать, царапать ногтями собственное тело. Но взгляд, случайно брошенный на высящийся в стороне шалаш, вдруг задерживается, останавливается, и в голову приходит спасительное:       «Леся. Я нужна ей»       Стеклянный человечек продолжает что-то шипеть, но Женька больше не слышит его. Тепло, разливающееся в ее груди, растапливает ледяные ручки-палочки, заставляет человечка съежиться, спрятаться — до следующего раза.       «Я нужна ей, она не справится без меня, и я должна… Должна вытащить ее отсюда»       Огонь костра бледнеет в поднимающейся рассветной дымке, Женька докуривает последнюю сигарету из пачки и тяжело поднимается на ноги, стараясь поменьше двигать правой рукой. Она слышит за спиной звуки шагов и резко оборачивается — как раз вовремя, чтобы увидеть Виктора в компании двух незнакомых мужчин.       Инстинкт кричит ей «беги», но в нескольких шагах под сводом шалаша спит Леся, и бежать — не выход. Вместо этого Женька ищет взглядом топор, которым только вчера рубила ветки для шалаша, и беззвучно ругает себя, что не позаботилась о нем раньше.       Виктор со спутниками приближается, и в их фигурах вроде бы нет ничего угрожающего, но Женька теперь знает, каким обманчивым может быть чувство безопасности, и отступает на несколько шагов, подальше от шалаша, подальше от костра, подальше от Леси.       — Чего напряглась так? — спрашивает Виктор, бухая рядом с бревном зазвеневший пакет. — Это старые знакомцы мои, нормальные мужики. Садись давай, выпьем со встречей. Женька молча смотрит на него и медленно качает головой.       — Да ладно тебе, ну поругались по пьяной лавочке, с кем не бывает? Садись, говорю, не обижай меня.       Это «не обижай меня» звучит так глупо, так отвратительно-глупо и нелепо, что Женька против воли на секунду закатывает глаза, и тут же понимает, какую ошибку совершила. Один из мужчин обходит ее с правой стороны, хватает за руку и дергает, повалив на холодную влажную землю, а второй наваливается сверху.       Воняющая потом и перегаром мужская ладонь затыкает ей рот, но в этом нет необходимости — она не станет кричать, не станет звать на помощь. В ее висках бьется острое осознание: «Или я справлюсь сама, или умру. Третьего не дано»       Тело замирает, становится недвижимым, холодным. Ей почти все равно — почти все равно, что чужие отвратительные руки до боли стискивают ее грудь, почти все равно, что чужие мерзкие пальцы возятся с поясом джинсов, почти все равно, что ублюдок Виктор по-прежнему сидит на бревне и равнодушно наблюдает за их возней.       Но это «почти» в конечном счете спасает ее, не дает отключить сознание, не дает разуму выйти из тела и оставить его в одиночестве на потребу грязным уродам, посмевшим решить, что могут взять желаемое силой.       Она сгибает правую ногу в колене и непослушными пальцами достает нож, а потом изгибается и втыкает его во что-то мягкое, человеческое, живое. Тот, кто наваливался на нее сверху, вскрикивает от боли, и Женька дергает головой, стараясь попасть лбом по его носу, и чувствует брызнувшую на лицо кровь, а потом, стиснув зубы, втыкает нож в закрывающую ее рот руку.       Все это занимает лишь пару секунд, но в ее сознании эти секунды растягиваются на целую вечность. Она поднимается на ноги, ногой бьет в живот скрючившегося и баюкающего разрезанную руку ублюдка, но в следующее мгновение второй обхватывает ее сбоку и валит обратно на землю, вновь нависая сверху и закапывая глаза и губы новыми и новыми каплями льющейся из носа крови.       Удар — и Женькина губа рассекается, выплескивая, растекаясь соленым и вязким. Еще один — и челюсть хрустит отвратительным, мерзким звуком. Третий удар он наносит коленом в пах, в лобковую кость, и пока Женька корчится от боли, с нее до колен стягивают джинсы, а вместе с ними — и нижнее белье.       Она тянется к валяющемуся на земле ножу, но кисти рук вдруг оказываются в крепком захвате тяжелой ладони, а вторая ладонь тем временем уже проникает между ног, ощупывает там все заскорузлыми пальцами, вызывая рвотные позывы и желание немедленно сдохнуть: прямо здесь, вот так, лежа на мокрой холодной земле, со спущенными до колен штанами и навалившимся сверху отвратительным мужиком.       Он устраивается у нее между ног, сопит, расстегивая ширинку, и на мгновение ослабляет хватку. Женька вырывает руки и, мимолетно удивившись отсутствию боли в правой, изо всех сил бьет его ладонями по ушам.       Ее лицо заливает брызнувшая из его носа кровь, но тяжелое тело валится в сторону, шипит, стонет, зажимает голову. Женька предплечьем стирает кровь с глаз и, поднявшись на ноги и натянув джинсы с бельем обратно на бедра, находит взглядом топор.       Она хватает его как раз вовремя: пока второй из нападавших валяется на земле неаккуратной копошащейся кучей, первый приходит в себя и, зажимая проткнутую руку пальцами, угрожающе надвигается вперед.       — Давай, — шепчет Женька, крепко сжимая топор правой рукой. — Давай, сука.       И что-то происходит с ним, с ними со всеми — как будто ясностью и спокойствием окатывает с головы до ног: «Она убьет. Если кто-то из них приблизится, она убьет».       — Ты чего, — бормочет мужик, отступая на шаг. — Ты чего, дура, очумела? Мы ж договорились, а ты с ножом. Больная, что ли?       «Договорились»       Женька на удивительно твердых ногах подходит к сжавшемуся у костра и старающемуся быть невидимым Виктору и, размахнувшись, бьет его древком топора в лицо. Он заваливается на землю и скулит, зажимая обеими руками рассеченный подбородок.       — Сколько он запросил? — спрашивает она, сплюнув вязкую кровь и глянув на испуганного мужика.       — Три бутылки, честь по чести.       Три бутылки. Это даже не удивляет, не поражает, не вызывает нового всплеска отвращения. Женька как будто перестает вообще что-либо чувствовать, она вся — лед и металл, она вся — тот самый стеклянный человечек, но на сей раз у него нет права голоса, на сей раз она контролирует его, а не он ее.       Держа в руке топор, она отходит к шалашу, ни на секунду не упуская из вида всех троих. Стоя лицом к ним, на ощупь отодвигает рубашку, прикрывающую вход, и говорит громко и холодно:       — Леся, вставай. Собирайся.       Слышит возню за спиной, медленный протяжный зевок, шорох — как будто Леся на коленях пытается вылезти наружу.       — Нет, не надо. Собери наше барахло, оденься, и только после выходи.       — Что случилось? — слышит она испуганное.       — Просто сделай как я говорю и не спрашивай.       Пока Леся собирается, Женька стоит как вкопанная, топор в руке — как влитой, во рту продолжает скапливаться кровь, а рука — уже понятно — повиснет плетью, едва схлынет адреналин.       — Если кто-то из вас, мудаков, пойдет за нами, отрублю яйца, — предупреждает она холодно. — Может, не всем, но одному — точно.       Сказанное остается без ответа, и когда Леся выходит из шалаша, прижимая к груди их потрепанную сумку, все уже почти в порядке. Но только почти, потому что стоит ей увидеть залитую в нескольких местах кровью поляну, стонущего от боли и скрюченного незнакомого мужика, а рядом — еще одного, зажимающего рану на руке, Леся вскрикивает от ужаса и смотрит на Женьку, а потом вскрикивает снова.       — О, боже, — шепчет она, но Женька левой рукой хватает ее за пальцы и тянет за собой, к трассе. — Женя, господи, что они с тобой сделали?       — Молчи. Просто молчи и иди.       Они уходят так быстро, как только могут, Женька торопится, потому что чувствует: еще немного, и в тело вернутся ощущения, вернется боль, и тогда она едва ли сможет передвигать ногами.       — Нужно в больницу, — говорит Леся, когда они пересекают трассу и углубляются в лес на другой стороне. — И в милицию.       — Конечно, — соглашается Женька. — Они обязательно помогут, как это уже было в Москве.       Леся замолкает, видимо, вспомнив равнодушные лица московских милиционеров, насмешливое «она же сама нарвалась, чего вы хотите?» и холодное «а покажите-ка регистрацию, и свою, и ее заодно».       Они углубляются дальше в горы, и когда полоса трассы окончательно скрывается из вида, Женька роняет топор из обессилевшей руки и оседает на колени.       Боль возвращается вся разом, везде: в разбитой губе, в руке, между ног, в голенях и ступнях. Она острая, пронизывающая, похожая на зубную, но в сто крат сильнее, и Женька не может удержать поскуливания, вырывающегося из губ наружу.       — Господи, —плачет Леся, расстилая на земле рубашку и помогая Женьке лечь на спину. — Господи, что же они с тобой сделали?       — Принеси воды, — из последних сил просит Женька. — Я хочу смыть… Смыть все это с себя.       Она отключается еще до того, как Леся возвращается с наполненной чистой водой стеклянной бутылкой. В полузабытье чувствует, как мокрая тряпка осторожно касается ее лица, смывая кровь, как нежные пальцы ощупывают тело в поисках повреждений, как теплые ладони гладят щеки, подсовывая под голову скомканную сумку.       — Женя, боже мой, Женя…       В следующий раз она открывает глаза, когда на лес уже опускается ночь. Сквозь пелену боли видит Лесю, сидящую рядом с неизвестно откуда взявшимся костром и обеими руками сжимающую древко топора. Ее лицо бледное как смерть, ее волосы — спутанный клубок, а в глаза попросту страшно смотреть.       — Почему ты не кричала? — спрашивает она, глядя на Женьку безумным взглядом. — Почему, черт побери, ты не кричала?       Стиснув зубы, Женька кое-как приподнимается, садится, и только теперь замечает, что на ней вовсе не те джинсы, что были с утра, а под бельем на лобке — уже успевшая высохнуть, но когда-то бывшая мокрой и холодной тряпка.       — Потому что если бы я кричала, они бы сделали это с нами обеими.       Леся еще крепче сжимает топор, и Женька осторожно подползает к ней, садится рядом и пытается разжать скрюченные пальцы.       — Отпусти, — просит тихо и глухо. — Ты поранишься.       Она вытаскивает топор, кладет его рядом на землю и обхватывает Лесю левой рукой, прижимая к себе. Та рыдает, кричит, пытается ударить, но Женька держит крепко, лишь изредка зажмуривая глаза от накатывающей волнами боли.       — Он изнасиловал тебя, да? — Леся вдруг отстраняется, смотрит в глаза, и ее вопрос — странное дело — звучит почти как обвинение. — Они изнасиловали тебя?       — Нет, — качает головой Женька. — Они пытались, но… Нет.       — Не ври мне! Я видела кровь у тебя между бедрами, я видела кровоподтеки, я…       — Леся. Замолчи. Посмотри на меня. Я сказала — нет. Они пытались, но у них не вышло.       Женька заставляет себя рассказать все с самого начала. Понимает: иначе Леся не поверит и не сможет успокоиться. Она говорит быстро и сухо, избегая деталей, но ужас в Лесиных глазах ясно показывает, что детали она прекрасно додумывает сама.       Когда рассказ доходит до трех бутылок, за которые Виктор их продал, Леся снова начинает рыдать, а Женька с удивлением понимает, что больше не может плакать с ней вместе.