Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      По понедельникам Женя встает рано — даже раньше обычного. Выползает из постели, раздергивает тяжелые шторы, впуская в квартиру свет, потом шлепает в ванную и долго отмокает под горячим душем, прикрыв пластиковой шапочкой длинные — ниже лопаток — курчавые волосы.       Завернувшись в длинный махровый халат, выходит на кухню, включает кофеварку и с аппетитом грызет вынутое из холодильника яблоко, заодно проверяя пропущенные звонки на автоответчике.       «Жень, это Серега, когда поедешь на работу, захвати документы по последнему контракту с LG»       «Женечка, здравствуй, это тетя Галя. Перезвони мне когда сможешь, ничего срочного, я просто соскучилась»       «Эй, мелочь, это я. Идем вечером в театр? Мне подогнали два билета, и я как раз временно одинок, так что… Перезвони мне, слышишь, мелкая?»       — Я не мелкая, — усмехается Женя, догрызая яблоко и наливая в кружку упоительно пахнущий кофе. — А компактная и функциональная. И в театр я с тобой не пойду.       Автоответчик пищит, оповещая о том, что сообщения закончились, и Женя вместе с кружкой садится на подоконник, привычно согнув ноги в коленях. Нащупывает пачку сигарет, закуривает и, откинув голову назад, смотрит вниз — на Фонтанку.       В Петербурге самый разгар лета, город заполонили туристы, и по реке то и дело проплывают прогулочные лодки и баржи. Если приоткрыть окно, то можно с легкостью услышать что-нибудь вроде: «Дамы и господа, посмотрите направо, мы проплываем мимо знаменитого дома...», но окно, конечно, всегда остается закрытым — летом из-за туристов, а зимой из-за пронизывающего холода.       Автоответчик вдруг начинает мигать, и Женя понимает, что кто-то звонит прямо сейчас, но звонок на модной радио-трубке она отключила еще с вечера, и потому просто ждет, когда прозвучит обычное «оставьте сообщение после звукового сигнала», и кухню заполнит голос человека, так настойчиво желающего с ней связаться.       — Женька, возьми трубку! Я знаю, что ты уже встала, но на работу еще не выехала. Небось, куришь и допиваешь первую чашку кофе на своем знаменитом подоконнике? Трубку возьми, говорю! Это твой лучший друг, и мне срочно нужно с тобой поговорить.       Засмеявшись, она сползает с подоконника и под непрерывное скандирование «Возь-ми труб-ку» уходит в спальню за телефоном. После недолгих поисков обнаруживает его валяющимся на полу рядом с кроватью и нажимает зеленую кнопку.       — Макс, ты придурок, — заявляет, возвращаясь на кухню и снова включая кофеварку. — Зачем звонишь в такую рань?       Связь сегодня не слишком хороша: голос едва пробивается сквозь помехи, но общий смысл сказанного Женя разбирает без особого напряжения.       — Рань — это… нормальных людей. Слушай, мне нужно, чтобы ты кое-что… Серега вряд ли сможет, сама… Ладно?       — Ладно, — вздыхает она после короткой паузы. — Но я не понимаю, почему ты сам не съездишь? Серега и впрямь не сможет, но ты-то чего?       Помехи вдруг исчезают, и речь становится абсолютно нормальной.       — Да с ними же общаться совершенно невозможно, — взрывается трубка потоком возмущения. — Талдычат как дятлы одно и то же, только ты их можешь выносить дольше одной минуты. Жень, съезди, а? Если они не утвердят исправления в договоре, мы его подписать не сможем, и тогда прости-прощай хороший контракт. Съездишь?       Она снова вздыхает и доверху доливает себе кофе.       — В двух словах напомни, на чем мы настаиваем, а что можно мимо пропустить.       Пока Макс рассказывает, Женя успевает допить кофе, выкурить еще две сигареты и вытащить из шкафа вешалку с деловым костюмом. Из-за этой незапланированной встречи весь день полетит наперекосяк, график придется перекраивать, но чего не сделаешь ради близкого друга и делового партнера?       Подумав об этом, она смеется, и Макс, прервавшись на полуслове, спрашивает, чем вызвана такая реакция.       — Просто я только что мысленно назвала тебя деловым партнером, — объясняет Женя, сбрасывая с плеч халат прямо на пол. — Представляешь?       — Спасибо хоть не коллегой, — смеется Макс в ответ и начинает прощаться. — Увидимся в конторе? Расскажешь, как все прошло.       — Договорились.       Одевается она быстро, но еще полчаса уходят на макияж, и когда наконец спускается вниз и садится за руль, на приборной панели уже восемь тридцать, и набережная Фонтанки еле ползет из-за традиционной утренней пробки. Под бодрую музыку «Авто-радио» машина вливается в поток, и Женя с удовольствием опускает стекло, впуская в салон летнюю свежесть питерского утра, слегка отравленную выхлопными газами.       Улыбаясь, она вспоминает, как каких-то три-четыре года назад была счастлива, если удавалось успеть на последний трамвай, идущий от Васильевского острова к Кировскому, как несколько раз вынуждена была всю ночь шататься по центру города, пропустив развод мостов, и как по утрам втискивалась в старый автобус, буквально сминая набитую как сельди в бочку толпу.       А теперь? Теперь она ездит на иномарке, живет на набережной Фонтанки и носит на деловые встречи дорогие костюмы, а все равно никак не может до конца привыкнуть к тому, что все «то» кончилось, и началось нечто совершенно другое.       Как счастливы были они с Лесей, когда в конце девяносто восьмого приехали в Петербург! И как много произошло с тех пор…       Пробка неожиданно рассасывается, и Женя за каких-то пятнадцать минут доезжает до Большой Морской, оставляет машину на огороженной стоянке, включает сигнализацию и, взяв с заднего сиденья кожаный портфель, ныряет в сверкающее хромом и золотом офисное здание.       — Добрый день, у меня назначена встреча с Реузовой Валерией Владимировной, — говорит она поднявшейся навстречу секретарше. — Евгения Ковалева, младший партнер фирмы S&O.       Ее просят подождать, и вместо того, чтобы присесть в неудобное низкое кресло (бич всех современных приемных), она подходит к зеркальной стене и долго разглядывает собственное отражение.       «Увидел бы меня кто-нибудь из старой жизни, вряд ли узнал бы»       Девушка в отражении — даже не девушка, а, скорее, молодая женщина. Высокая (чертова мода на туфли с высокими каблуками), стройная, буйные кудри зачесаны назад и уложены в аккуратную «булочку» на затылке. Темно-синий приталенный пиджак облегает бедра поверх тесной юбки, а в треугольном вырезе можно увидеть идеально выглаженную блузку, верхняя пуговица которой, конечно, расстегнута.       «Была бы встреча с мужиком, расстегнула бы две, — с усмешкой думает Женя, поворачиваясь навстречу вернувшейся секретарше. — А была бы с приятной барышней — обошлась бы без пиджака»       — Валерия Владимировна готова вас принять, — с улыбкой сообщает секретарша. — Прошу за мной.       Они идут по длинному коридору, синхронно постукивая каблуками, сворачивают направо, и Женя ныряет в просторную переговорную с — еще один элемент статуса! — огромным овальным столом, бутылочками с минеральной водой в центре и аккуратно разложенными планшетами с ручками у каждого из кресел.       «Готова поспорить, что мадам Реузова явится в лучшем случае минут через десять, и в руке у нее будет какой-нибудь навороченный сотовый — «Сони Эриксон» или «Моторолла», — думает Женя, усаживаясь за стол и доставая из портфеля пачку документов. — Господи, эти нувориши настолько одинаковые, что это просто смешно».       Она ошибается только наполовину: Валерия Владимировна действительно входит в переговорную, держа у уха сотовый телефон, но делает это буквально через минуту после Жени, и одними губами произносит «Прошу прощения», чем сразу зарабатывает пару очков расположения.       — Кость, «гонять в контру» — это не отдых, — говорит она глубоким, хорошо поставленным голосом, усаживаясь напротив Жени и бросая на нее еще один извиняющийся взгляд. — Просто отбери шнур от компьютера и пусть идет на улицу гулять с друзьями, хорошо? А если откажется — скажи, что я все-таки выполню угрозу и отправлю его в детский лагерь на два месяца.       С этими словами она выключает телефон и аккуратно кладет его на глянцевую поверхность стола, а после — кончиками пальцев растирает виски.       — Сын? — с улыбкой спрашивает Женя.       — Сын. В свои десять я все каникулы проводила во дворе с друзьями, а он целыми днями сидит за компьютером и играет в свои жуткие стрелялки. Простите, что пришлось вот так отвлечься, обычно я не занимаюсь личными делами на работе, но позвонил муж, и…       Она вздыхает, поправляет и без того идеально уложенные волосы, и протягивает руку:       — Валерия Реузова. Пиар-директор российского отделения «Спорт-тревел».       — Евгения Ковалева, — Женя пожимает предложенную ладонь, отметив шикарный маникюр и дорогой браслет на запястье. — Младший партнер рекламного агентства S&O. Рада познакомиться лично.       Они обмениваются понимающими улыбками, и Жене начинает казаться, что встреча не будет такой уж сложной. Но следующие слова Валерии развеивают ее надежды:       — Я так понимаю, Максим побоялся приехать сам, и поэтому отправил вас? — спрашивает она, судя по всему, отлично зная ответ. — За последний месяц мы обменялись с ним несколькими десятками писем и звонков, но так и не смогли прийти к соглашению.       — Знаю, — кивает слегка сбитая с толку такой откровенностью Женя. — Проблема в том, что требования, на которых вы настаиваете, с легкостью выполнила бы крупная компания, но для нашего агентства они буквально смерти подобны.       Валерия поднимает брови, и Женя принимается объяснять:       — Участвуя в тендере, мы указали, что съемки ролика будут производиться при помощи аппаратуры заказчика. Со своей стороны, мы готовы предоставить сценарий, режиссуру, моделей для съемок, но аппаратура…       — Все это я уже слышала от Максима, — перебивает Валерия, но Женю не так-то легко сбить с толку.       — Тогда я скажу вам то, чего он не говорил. Если мы подпишем договор на ваших условиях, то вынуждены будем заняться закупкой аппаратуры прямо сейчас. Это сорвет сроки исполнения, повлечет за собой штрафы, а необходимость таких крупных финансовых вложений поставит наше агентство ра…       Она осекается, но слишком поздно: по движению губ Валерия отлично понимает, что именно она собиралась сказать. Ее реакция обескураживает: вместо того, чтобы возмутиться, она улыбается, покачивает головой и улыбается снова.       — Но наши требования вполне ра...зумны, — пауза едва различима на слух, но она есть, и Женя в свою очередь прячет улыбку. — Мы готовы оплатить покупку аппаратуры, для нас это более предпочтительно, чем брать ее в аренду. Мы всего лишь хотим, чтобы покупкой занялись вы.       — Бросьте, — возражает Женя. — Вы же понимаете, что проблема не столько в самом факте покупки оборудования, сколько в логике оплаты. Речь идет о десятках тысяч долларов, и мы должны будем вложить свои собственные деньги, а оплата по контракту пройдет в лучшем случае к концу года.       — Ра…да слышать, что проблема только в финансовой стороне вопроса, — глаза Валерии откровенно блестят от сдерживаемого смеха. — Мы с самого начала хотели сотрудничать с небольшим, но креативным агентством, и ра...ди этого готовы идти на уступки. Если бы Максим ра...ньше объяснил, в чем дело, вопрос был бы уже решен.       — Ра…зумно, — соглашается Женя, щипая под столом собственные пальцы. — Верно ли я понимаю, что речь идет об авансовой выплате?       Валерия кивает. Ее скулы порозовели, а губы тесно сжаты, и только взгляд по-прежнему выдает удерживаемый внутри смех.       — Хорошо, — резюмирует Женя. — Тогда мы подготовим смету и включим ее в приложение к договору. Ра...зумеется, сумма аванса должна будет соответствовать смете, иначе мы не сможем начать ра...ботать.       Неизвестно, кто не выдерживает первой — она или Валерия, но через мгновение обе хохочут во весь голос, выпуская наконец скопившееся за время беседы веселье. Женя откидывается на спинку стула и расслабляет спину, Валерия трясется от смеха, обнимая себя за плечи.       — Господи, я была уверена, что слов, начинающихся с «ра» не так уж много, — признается она, вытирая слезы. — Во всяком случае, слов, которые можно произносить вслух в приличном обществе.       — Простите, — покаянно произносит Женя. — Это было глупо с моей стороны.       — Что именно? Сказать, что я собираюсь поставить ваше агентство раком или согласиться на закупку аппаратуры?       Они снова смеются, обмениваясь понимающими взглядами, а затем смех прерывает рингтон сотового телефона, и Валерия, извинившись, отвечает на звонок.       — Реузова, — говорит она, поднеся небольшой компактный аппарат к уху. — Да, Валентин Борисович, мы почти закончили. Я буду у вас через несколько минут.       Встреча, очевидно, закончена, и Женя убирает не пригодившиеся бумаги в портфель, поднимается на ноги, готовится произнести протокольное «Что ж, это было весьма продуктивно», но Валерия сбивает ее настрой, задав неожиданный вопрос:       — Вы любите воду?       — Простите? — Женя в растерянности, она не знает, что ответить, и Валерия уточняет:       — Воду, — она изображает руками некоторое подобие волн. — Реки, озера, моря. Ручьи.       — Да, но…       Она не успевает закончить.       — Давайте как-нибудь поужинаем у воды, — улыбается Валерия, протягивая ей картонный прямоугольник визитной карточки. — На Неве есть прекрасный ресторан, там подают раков, и мы могли бы…       Женя хохочет, забирая визитку и отдавая взамен свою. Ей определенно нравится эта женщина, и она категорически не понимает, почему Макс не сумел с ней договориться. ***       В офис, который все они между собой называют конторой, она приезжает ближе к обеду. Здоровается с охранником на входе, поднимается на второй этаж, заходит внутрь и обнаруживает идиллическую картину: два из пяти столов сдвинуты, накрыты еще недавно висевшей на стене картой России, а поверх карты — бесчисленные коробочки сухого пюре, быстрорастворимых супов и лапши в количестве, достаточном для того, чтобы накормить целую роту.       — Борзые щенки? — спрашивает Женя, за руку здороваясь с сидящим за компьютером Сергеем и кивая Александре Ильиничне — бухгалтеру.       — Они самые, — кивает Сергей. — С утра Блаватник заезжал, кланялся и велел ручки целовать, а заодно весь этот набор голодного студента презентовал. Я думаю, надо все это сгрузить в коробки и выбросить в Неву к чертовой матери. Как считаешь?       Женя пожимает плечами и бросает портфель на стоящий у окна стол — ее собственное рабочее место: глянцевая столешница, компьютер с системным блоком, массивным монитором и оптоволоконным кабелем интернета, коллекция дисков на специальной подставке.       — А Макс где? — спрашивает она, сбрасывая с плеч пиджак и начиная расстегивать блузку.       — Поехал в «Спортмастер» забирать очередную порцию барахла для съемок. Он сказал, что уговорил тебя съездить в снобистское царство. Была там? Как прошло?       Пока она раздевается, он устраивается на уголке ее стола и покачивает ногой, даже не думая отвести взгляд в сторону. Впрочем, за последние годы они видели друг друга и в меньшем количестве одежды, так что скромность тут, пожалуй, действительно ни к чему.       — Договорились, что они оплатят покупку аппаратуры авансом, — сообщает Женя, натягивая выуженные из ящика стола шорты и футболку с ярким рисунком. — Надо, чтобы юристы внесли это в договор, и можно подписывать.       Сергей мимикой выражает восторг: подносит руку к груди, закатывает глаза, притворяется, что готов бухнуться на колени. А Женя, сунув ноги в кроссовки, усаживается в кресло и включает компьютер.       — Павлидис звонил? — спрашивает, разглядывая заставку Windows 98 на экране. — Надо решать со съемками на натуре, лодочники у нас ребята нервные, не стоит им лишнее напряжение создавать.       — Звонил с утра, сказал, что все согласовано и завтра можно снимать. Со съемочной группой я уже связался, они встретят нас в Кронштадте в девять утра.       Женя вздыхает и при помощи компьютерной мыши запускает Outlook. Съемки в Кронштадте в девять означают, что из Питера придется стартовать в шесть, иначе есть риск на несколько часов встать в мертвый затор на выезде из города. Впрочем, ранний подъем — не такая уж проблема, а вот придумать, где болтаться два часа по спящему Кронштадту — вот это задача.       Она как раз заканчивает разбирать электронные письма, когда дверь распахивается и в контору в обнимку вваливаются Макс и (сердце пропускает удар) Леся. Счастливые, улыбающиеся, спортивные, — они словно сошли с экрана, на котором транслируется ими же созданный очередной рекламный ролик.       — Привет, братва, — здоровается Макс, сходу плюхаясь на стоящий у стены узкий диван. — Рад вам сообщить, что «Спортмастер» опять изменил всю концепцию, и сценарий придется переделывать.       Женя и Сергей в один голос издают тяжелый стон, а Леся подходит к Жениному столу и, наклонившись, коротко целует чуть тронутые помадой губы.       — Привет, — шепчет на ухо и целует еще раз — в щеку. — Не страдай, я помогу вам со сценарием, если хотите.       Она пахнет абрикосами и Невой, а волосы, упавшие Жене на грудь, такие красивые и чистые, что в них хочется зарыться лицом. Но Женя заставляет себя отстраниться, откинувшись на спинку стула, выдавливает улыбку:       — Эй, кто из нас мастер высокой словесности? Со сценарием я справлюсь, просто надоело по сто раз все переписывать.       — Кстати, о переделках и переписках, — отзывается с дивана Макс. — Как прошла встреча с мадам Реузовой?       Закатив глаза, Женя еще раз рассказывает о результатах, выслушивает благодарности и поздравления, ловко ловит брошенный Максом наградной шоколадный батончик, и добавляет:       — Я не понимаю, почему ты сам не мог с ней договориться. Она оказалась очень приятной теткой, даже на ужин меня пригласила в итоге.       Двухголосое мужское «у-у-у» сливается в одно, и Женя удивленно пожимает плечами и смотрит на Лесю, устроившуюся рядом с Максом на диване. Она всегда так делает, когда не понимает, в чем дело: знает, что Леся поможет, подскажет, объяснит.       Но Леся не успевает ничего сказать: вместо нее объясняет Сергей.       — Надо было давно тебя отправить к ним на переговоры, — смеется он. — Еще когда мы поняли, что чары Макса на снежную королеву не действуют.       Женя все равно не понимает, но спросить не решается, и на помощь наконец-то приходит Леся.       — Они имеют в виду, что женщины очевидно нравятся ей больше мужчин, — объясняет она.       — Глупости, — отмахивается Женя, ощущая ползущий по щекам румянец. — Она при мне по телефону с мужем разговаривала, и, кроме того, я не…       — Мы знаем, что «ты не», — перебивает Макс. — Но на лбу же у тебя это не написано.       На этом тема исчерпывается, и Макс с Сергеем принимаются обсуждать «Спортмастер», а Леся грустно смотрит на Женю, будто ожидая от нее каких-то слов. Но говорить что-либо бессмысленно: все давно решено, сотню раз обсуждено, и даже думать об этом нет никакого смысла.       К концу рабочего дня они еще раз договариваются о завтрашних съемках и начинают разъезжаться по домам: Сергей — к жене и сыну, Макс — к старому лабрадору и бутылке пива, Леся — к родителям и младшим братьям, а Женя — к привычному будто старый плед одиночеству.       Но все снова идет не так, когда Леся ловит ее на стоянке и предлагает поужинать в любимом кафе на Гребном канале. Женя колеблется: она по-прежнему одета в шорты и майку, и не хочет возвращаться в офис за костюмом, но Леся напоминает, сколько раз они ходили в это кафе сразу после тренировок в расположенном поблизости спортклубе, и тогда их внешний вид никого не волновал, после чего у Жени не остается аргументов.       Они усаживаются в Женину машину («Ты же подбросишь меня потом домой, правда?») и долго едут через загруженный транспортом Питер. Женя курит, опустив стекло и высунув наружу локоть, Леся барабанит пальцами по нагревшейся пластиковой панели над бардачком.       — Я думала, ты им скажешь, — говорит она, когда Женя щелчком выбрасывает за окно окурок и тут же тянется за новой сигаретой, но не успевает: Леся отбирает пачку. — И хватит курить, нельзя же так — одну за другой.       — С чего бы вдруг? — ворчит Женя, выкручивая руль обеими руками. — Моя личная жизнь — это…       — Не их дело, да, я помню. Но они наши друзья, и странно скрывать от них такие вещи.       Отчасти она права, но Женя все равно качает головой:       — Скрывать нечего. Я не видела Леку почти пять лет, а после нее… Ты знаешь.       Леся всплескивает руками:       — То, что ты по какой-то безумной причине решила отказаться от отношений, еще не значит, что ты перестала быть той, кем являешься! Жень, я давно уже не понимаю, что происходит в твоей голове, но, черт побери, нельзя же просто похоронить себя в каменном мешке и думать, что так оно и должно быть. Тебе пора прекратить свой траур, давно пора!       Женя с такой силой жмет на педаль тормоза, что ударяется грудью о руль. Поворачивается всем телом, гневно смотрит на Лесю, игнорируя несущиеся со всех сторон гудки пораженных такой манерой тормозить водителей.       — Ты прекратила свой? — спрашивает она резко. — Траур. Ты его прекратила?       Само собой, Леся ни капли не пугается: за прошедшие годы она привыкла к таким Жениным состояниям и знает, как с ними справиться. Положить руку на колено, погладить аккуратно и ласково, нежно и с грустью улыбнуться.       — Мне досталось меньше, чем тебе, — мягко говорит она, когда взгляд из гневного становится растерянным. — Ты забрала себе большую часть боли, а мне достались лишь остатки. Не думай, что я этого не помню — я помню. Но когда четыре года назад мы приехали в Питер, то решили — вместе решили! — что будем жить дальше. И у нас получилось, верно?       Женя кивает, отворачивается и снова заводит двигатель.       Да, у них получилось — в какой-то мере. Они выжили, нашли работу, сняли комнату, а потом и квартиру. Познакомились с Сергеем и Максом, организовали агентство, обзавелись собственностью и несколькими прядями седых волос, нажитых во времена поиска первых клиентов и выполнения первых заказов. Все было так, но призрак случившегося с ними в Черноморске не испугался этой новой жизни, он приспособился к ней легко и просто, занял самостоятельно выбранный угол и остался — возможно, что навсегда.       Он кочевал с Женей с одной съемной квартиры на другую, переехал с ней на набережную Фонтанки, ходил с ней на деловые встречи и редкие праздники в барах или клубах. Вместе с ней он зарывался ночами в теплое одеяло в попытке унять дрожь, вместе с ней курил одну сигарету за другой, вместе с ней отшатывался от любых — особенно мужских — прикосновений. Он стал ее частью, потеснив даже забытого давно стеклянного человечка, а, может, просто сросся с ним, поглотил собой, образовав уродливый ком с множеством рук, тянущихся в разные стороны и цепляющихся за нервы и жилы.       Он многого не позволял ей, этот призрак. Звонить Кристине — боже, она позвонила один раз за долгие четыре года, и лишь для того, чтобы сообщить, что жива и тут же повесить трубку. Пить алкоголь — даже после бокала вина призрак так резко набирал силу, что его практически невозможно было унять. Отвечать на ухаживания — а за ней пытались ухаживать, не часто, но бывало, однако всякий раз это кончалось одинаково: испуганным «прости, я не могу» и поспешным бегством в тишину и покой собственной квартиры.       А еще он не позволял ей говорить. С момента, когда трясущийся и пропахший дымом дальней дороги поезд остановился на перроне Московского вокзала, с момента, когда они с Лесей вышли наружу и, не веря своим глазам, принялись озираться по сторонам, они ни разу — ни одного раза! — не говорили о том, что произошло с ними в Черноморске.       Ни о пролетевшем в несколько секунд лете, ни о тревожной и пугающей осени, ни о безнадежной и полной боли зиме. Никаких воспоминаний, никаких слов о случившемся, — иначе, Женя знала, призрак просто прикончит ее, разорвет изнутри и оставит умирать в луже запекшейся, черной от боли крови.       Да, они выжили. И да, они решили жить дальше. И да, у них почти получилось.       — Ого, какие люди. Давненько вы здесь не появлялись!       Официант оказывается старым знакомым: милый рыжий парень Андрей, он часто обслуживал их, когда они еще были постоянными клиентами. Леся улыбается ему — открыто и искренне, Женя жмет протянутую руку, и, обмениваясь шутками в духе «Я уж думал, вы теперь предпочитаете более презентабельные места», они идут к дальнему столику, укрытому с одной стороны баром, а с другой — бамбуковой ширмой.       Заказ делают по памяти, не глядя в меню. Андрей тут же приносит бутылку газированной воды для Жени и бокал вина для Леси, ставит на столик пепельницу и удаляется на кухню, пообещав, что по старой дружбе «приготовим все в лучшем виде».       — Итак, — говорит Леся, сделав первый глоток вина и облизав губы.       — Итак, — соглашается Женя, закурив первую сигарету. — Хочешь обсудить, почему я снова ничего не сказала Сергею и Максу? Но у меня действительно есть только одно объяснение, и ты его уже знаешь. Я ничего не сказала, потому что говорить нечего.       — Ты думаешь, что перестала быть лесбиянкой? — это слово тяжело дается Лесе, но она отлично справляется, только румянец на щеках выдает волнение.       — Не уверена, что я вообще ею была.       Женя делает еще одну глубокую затяжку и продолжает, пристально глядя в Лесины глаза:       — Не ты ли мне говорила, что это большой грех, за который несколько лет не допускают к причастию? Не ты ли мне говорила, что своих демонов надо усмирять и не давать им возможности вырываться наружу? А теперь ты как будто хочешь, чтобы я снова их выпустила, и я абсолютно не понимаю, зачем?       Она видит, как размыкаются Лесины губы, как заостряются скулы, как появляется на лбу чуть заметная складка, и понимает: удалось. Рассердила.       — Это нечестно, — быстро произносит Леся, сделав еще один глоток вина. — Не надо приплетать сюда ошметки моей веры, от нее и так не слишком много осталось. Я не предлагаю тебе выпускать демонов, я говорю только о том, что твое одиночество слишком затянулось и давно пора с ним покончить. Когда два года назад я ушла жить к родителям — помнишь, что ты мне сказала?       Женя помнит, даже слишком хорошо. Помнит, как тяжело ей далась дружелюбная улыбка, с каким трудом удавалось сдерживать крик «не бросай меня», и как сложно было сказать: «Все будет хорошо, милая. Ты возвращаешься домой, к семье. И это правильно, это абсолютно правильно»       — Я сказала, что тебе нужно вернуться к своей семье, и попробовать наладить с ними отношения, — говорит Женя вслух, закуривая новую сигарету.       — Верно, — кивает Леся. — А еще ты пообещала, что не будешь одна слишком долго. Но прошло два года, и ты по-прежнему одна. И если ты действительно не хочешь, если действительно не собираешься даже попробовать, тогда… Давай я просто вернусь.       Женя давится сигаретным дымом и долго кашляет, отмахиваясь от падающих на лицо прядей волос. Леся подвигает к ней стакан с водой, откуда-то появляется Андрей, и во всей этой суете оживает старательно спрятанный внутри призрак. Он колотится, рвется наружу, вызывает тошноту, но Женя усилием загоняет его обратно: сейчас не время, малыш, подожди ночи, ночью настанет твое время.       — Все нормально? — заботливо спрашивает Андрей, когда она прекращает кашлять и вытирает вспотевший лоб.       — Да, все хорошо.       Он кивает и снова убегает на кухню, а Леся вопросительно поднимает брови — ждет ответа.       «Давай я просто вернусь»       — Нет, — выдыхает Женя, избегая встречаться с ней взглядом. — Я не хочу, чтобы ты возвращалась.       Она понимает, что нужно объяснить, действительно понимает, но не может: нет сил, остатки воли уходят на то, чтобы желанное «да» не вырвалось на свободу, и призрак внутри не дремлет: он наготове, напряжен и сосредоточен, чтобы в любой момент нанести свой удар.       Леся долго молчит. Андрей успевает принести им заказанные блюда, заменить пепельницу, разложить приборы и салфетки, пожелать приятного аппетита, а тяжелая тишина все не кончается и не кончается.       «Слишком многое мы пережили вместе, — думает Женя, докуривая очередную сигарету. — Слишком многое для того, чтобы остаться теми, кто мы были»       — Ладно, — говорит вдруг Леся, и Женя вздрагивает всем телом от тона ее голоса. — Ты не хочешь, чтобы я возвращалась, это я могу понять. В очередной раз поступив правильно, теперь ты не можешь мне этого простить — хорошо, это я могу понять тоже. Я не понимаю другого: почему всегда нужно чем-то жертвовать? Почему было не позвать меня на помощь там, в горах? Почему было не попросить меня остаться два года назад? Почему сейчас не сказать правду, не сказать «да, Леся, я хочу, чтобы ты вернулась»?       Она отбирает у Жени сигарету и неловкими движениями тушит ее, вдавливая в стекло пепельницы. А затем продолжает:       — Тебе так хочется быть героем, Жень? Или, возможно, тебе просто нравится страдать и мучиться, и ты используешь любой шанс для того, чтобы организовать себе очередную порцию страданий.       — Это не так! — вырывается у Жени.       — Тогда предложи другое объяснение. У меня давно складывается ощущение, что для тебя любовь без жертвы не существует, что единственный твой способ любить — это жертвовать, постоянно, бесконечно жертвовать. С Лекой, с Ильей, со мной… Отдавать, отрывая от себя куски, до тех пор, пока ничего не останется и отрывать станет нечего.       От тарелок с едой отвратительно пахнет — тяжелый дух запеченного мяса смешивается с ароматом соусов и заправок, и, проникая в ноздри, вызывает лишь тошноту. За соседним столиком двое парней пьют пиво из кружек, громко обсуждая последний футбольный матч. Бармен за стойкой вытирает бокалы, перешучивается с официанткой, наклоняется, чтобы зачерпнуть ковшом льда из ведерка.       Леся молча смотрит, а Женя судорожно втягивает в себя воздух, набирается сил, чтобы произнести на выдохе скороговоркой:       — Я не умею иначе.       Вопреки ожиданию, легче не становится: сказанное просто повисает камнем между ними, и Леся разочарованно качает головой.       — Ты иначе не пробовала, — говорит она, и в ее голосе Жене слышится презрение. — Вбила себе в голову, что возможно только так, через жертву, и не хочешь попробовать по-другому. Четыре года, Женька, мы здесь уже четыре года, а ты по-прежнему одна.       Это «Женька» наотмашь бьет по истрепанным нервам, и Женя понимает вдруг, что больше не хочет. Не хочет слушать, не хочет подбирать слова, не хочет играть в доморощенный психоанализ, и — главное — не хочет держать себя в руках.       — Ну, вот что, — говорит она, выбираясь из-за стола и нависая над Лесей. — Быть одной — это мой выбор, ясно? Не звать тебя на помощь — тоже было моим выбором. Играть в героя? Хорошо, назови это так, но это я тоже выбираю сама. Я не хочу, чтобы ты возвращалась, потому что я устала слушать, что именно я должна делать по-другому, что именно я должна по-другому чувствовать. Ты считаешь, что четыре года — это достаточно для того, чтобы забыть, как мерзкий пьяный мужик трахнул меня в чертовой бане в каком-то забытом богом ауле? Хорошо, ты можешь продолжать так считать, но попробуй наконец услышать и понять: я считаю иначе.       Удар нанесен расчетливо и точно, а еще — отчаянно нечестно, и Женя понимает это, но впервые в жизни ей наплевать. В эти секунды она ненавидит Лесю: не за то, что она сказала, но за то, что сделала, — позволила призраку снова проснуться, разбудила его, растормошила, предоставив полную свободу действий.       — Я не…       — Я знаю, что ты не знала, — перебивает Женя, глядя на Лесю сверху вниз. — Ты не знала, потому что я выбрала тебе не говорить. Но раз тебе так хочется, чтобы я перестала играть в героя — отлично, я могу это сделать. Это был Тимур. Помнишь Тимура? Он ввалился в баню, когда я мылась, нагнул меня над лавкой и трахнул, а потом ушел обратно пить водку с остальными. А я вымыла все места, к которым он прикасался, и тоже вернулась за общий стол. Ну, что? Ты все еще считаешь, что мне давно пора прекратить мой траур?       Леся молчит, по ее щекам катятся слезы, но Женя чувствует только злость и отвращение. Ей хочется кричать, бить посуду, хочется выплеснуть из себя все то, что токсичной жижей плавает в груди и мешает дышать. Но перед ней все еще Леся, и она не позволяет себе большего.       — До завтра, — бросает на прощание и выходит из кафе прямиком в питерские сумерки, которые восторженные туристы привыкли называть белыми ночами.       Садится в машину, прикусывает зубами сигарету, и заводит двигатель.       — Смотри-ка, скоро ночь, — усмехается, глядя на себя в зеркало заднего вида и поражаясь, какими злыми и запавшими выглядят ее глаза. — Давай, малыш. Теперь настало твое время. ***       В Кронштадт она приезжает, когда на часах нет еще и семи. Бессонная ночь тянется резиной, под утро боли становится слишком много, больше обычного, и в попытке хоть как-то ее смягчить, Женя садится за руль и несется по пустой трассе, давя на педаль газа в такт безудержно колотящемуся сердцу.       Она влетает в спящий город на большой скорости, пересекает перекресток, выкручивает руль вправо, и успевает затормозить лишь в последний момент перед столкновением металла с металлом.       Удар приходится по касательной, машину заносит и отбрасывает в сторону, ремень безопасности обжигает грудь, но всплеск адреналина такой яркий и острый, что перекрывает собой всю боль, затмевает ее, делает почти прозрачной.       Женя кое-как вываливается из машины, пытается отдышаться, бежит к темно-синему автомобилю, который от удара вынесло на другую сторону дороги, и оказывается рядом как раз вовремя, чтобы помочь водителю выбраться наружу.       — Господи, в какой автошколе вам выдали водительские права? — из-за густой копны волос, упавшей вперед, лица не видно, но голос и фигура не оставляют сомнений в половой принадлежности. — Думаю, после сегодняшнего вы просто обязаны добиться ее закрытия.       — Вы целы? — Женя держит ее под оба локтя сразу, но женщину все равно покачивает — то ли от пережитого стресса, то ли от последствий удара.       — В экзистенциальном смысле или практическом? — уточняет женщина, прислоняясь бедром к машине и отдергивая руки из Жениной хватки. — Я ничего не вижу, но скорее всего это связано с новыми особенностями прически, а не с физическими травмами. И раз уж вы виновник случившегося, может, поможете отбросить мои волосы назад, чтобы я могла наконец посмотреть в ваши бессовестные глаза?       Женя проглатывает улыбку и послушно помогает переместить упавшие на лицо женщины пряди назад, попутно удивившись их тяжести.       — У вас голова не устает от такой прически? — спрашивает она, разглядывая идеально-ровные, как будто глянцево-черные волосы.       — Устает, конечно, но я ехала на работу, и прическа — ее неотъемлемая часть.       Наконец, волосы убраны, и Женя получает возможность увидеть раскрасневшееся и слегка вытянутое от удивления лицо. Причину этого удивления она узнает тут же:       — Господи, вы еще и женщина? У вас такие сильные руки, что я была уверена… Впрочем, голос, конечно… Простите. Давайте спишем глупости, которые я несу, на посттравматический стресс, ладно? Меня зовут Марина.       Женя смотрит на нее, не в силах произнести ни слова. Это лицо… Оно кажется ей до жути знакомым, но дело даже не в этом. Есть что-то притягивающее в узких точеных скулах, в плавной линии лба, в пухлых губах и идеально ровной посадке носа. И ямочки на щеках — аккуратные ямочки по обе стороны от широкой насмешливой улыбки.       — Потеряли дар речи от моей неземной красоты? — улыбка из насмешливой становится ехидной. — Не переживайте, пятьдесят процентов того, что вы видите, — штукатурка. И скажите мне наконец свое имя. Оно как минимум потребуется для ГАИ и страховой компании.       Возвращение к теме аварии возвращает Жене способность говорить. Она представляется, просит прощения, затем идет осматривать машину Марины. К счастью, повреждения не так уж велики: на бампере сзади глубокая вмятина, по поверхности одной из фар паутиной расплывается трещина, но в остальном машина, кажется, в порядке.       — Я оплачу ремонт, — говорит Женя, закончив с осмотром. — Мы можем доехать до телефона-автомата и вызвать ГАИ, если хотите, но стоимость ремонта я могу оплатить прямо сейчас.       — Очень любезно с вашей стороны, — Марина открывает заднюю дверь и, нагнувшись, лезет внутрь, предоставляя Жене возможность полюбоваться натянувшимся на бедрах и ягодицах коротким платьем. Взгляд сам собой скользит ниже, до — о, господи! — идеальных щиколоток и туфель на высоких шпильках.       Женя откашливается и отводит взгляд, а Марина, выбравшись обратно, сует ей в руки визитку.       — Зачем? — удивляется Женя.       — Затем, что я не автомеханик, и понятия не имею, сколько будет стоить ремонт, — объясняет Марина, закатывая глаза. — Позвоните мне завтра вечером, и я назову сумму.       Это так странно, что даже слегка пугает. Женя вертит визитную карточку в руках, не решаясь посмотреть на надпись. Она понимает, что скорее всего (шпильки и укладка в семь утра, боже мой!) там будет написано что-то вроде «Элитные эскорт услуги» или, того хуже, «Элитный массаж для элитных господ», но дело даже не в этом.       — Послушайте, — говорит она быстро. — Я же могу сейчас уехать и никогда не позвонить. Может, все-таки вызовем ГАИ?       — Дорогая моя, если мы вызовем ГАИ, у вас отберут права за превышение скорости, — Марина явно начинает сердиться. — Вам оно надо?       — Нет, но верить мне на слово…       — О, господи!       Ее прикосновение обжигает ладонь, кожа пальцев такая нежная, словно эти руки никогда не знали физической работы. И эти пальцы выдергивают картонный прямоугольник из Жениной хватки и подносят прямо к глазам.       — Прочитайте вы уже!       Женя послушно читает. Моргает, читает еще раз. И только на третий начинает смеяться.       — Сообразили? — весело уточняет Марина, проведя кончиком пальца по Жениной футболке с фирменным рисунком S&O.       — Вы — модель, которая будет участвовать в сегодняшних съемках, — обреченно произносит Женя.       В ответ ей в лицо звучат насмешливые аплодисменты.       — Ну, слава богу. А вы-то, небось, решили, что я проститутка?       На этот вопрос она предпочитает не отвечать, и после еще одной порции скомканных извинений и ехидных взглядов, прощается и уходит к своей машине, каждую секунду ощущая горящие огнем от смущения щеки.       «Вот это история, — думает она, усевшись за руль и повернув ключ в замке зажигания. — Расскажу ребятам, смеха будет на всю неделю»       Но — вот беда — сюрпризы на этом не заканчиваются. Сколько Женя ни вертит ключ, сколько ни давит на педаль, двигатель не заводится. Кашляет, пыхтит, но ровного стрекочущего звука нет и в помине.       — Да ты издеваешься!       Она с силой бьет по рулю, но это не помогает, и становится ясно, что нужно ловить попутку, добираться до телефона и звонить сначала кому-то из друзей, а потом — в службу эвакуации.       — Сколько раз Макс говорил купить сотовый, — бормочет, выбираясь из машины. — И почему я такая дура, что до сих пор этого не сделала?       Выйдя на обочину, она даже не успевает поднять руку: автомобиль Марины делает вираж по встречной и останавливается рядом. Женя колеблется, но, увидев сквозь стекло характерный жест, вздыхает и открывает дверцу.       — Проблемы? — весело подмигивает Марина. — Подбросить?       — Было бы прекрасно, — вздыхает Женя, не садясь внутрь. — Но у меня в багажнике реквизит для съемок, и…       — Бросай его на заднее сиденье и поехали уже.       Резкий переход на «ты» прогоняет смущение, и Женя в два счета перекидывает коробки и сумки из багажника в чужую машину, а затем падает на переднее сиденье и защелкивает ремень безопасности. Только сейчас она понимает, как замерзла: кожа на голых руках покрылась мурашками, шея в вырезе футболки покраснела от холода, и даже ноги под тканью джинсов чувствуют себя не слишком комфортно.       — У тебя в машине можно курить? — спрашивает она, прежде чем достать из кармана смявшуюся пачку сигарет и зажигалку.       — В моей машине нельзя только читать нотации, а все остальное можно, — сообщает Марина, выжимая газ. Машина с места набирает приличную скорость, и Женя не может удержаться от комментария:       — Здесь ограничение шестьдесят, между прочим. В какой автошколе тебе выдали права?       — Эй, — Марина шутливо бьет ее ладонью по бедру. — Помнишь про нотации? Сейчас остановлюсь и высажу тебя, и будешь сидеть тут, пока окончательно не околеешь.       Женя молча закуривает и смотрит в окно, медленно согреваясь. Кронштадт просыпается: на улицах появляются редкие дворники, прохожие с каменными лицами спешат на работу, мамы за руки тащат за собой детей.       Часы на приборной панели показывают 7:45, жутко хочется выпить горячего кофе или чаю, но в такой час все наверняка еще закрыто, а в редких круглосуточных магазинах можно купить разве что воды или бутылку водки.       Подъехав к набережной, Марина останавливает машину на небольшом бетонном пятачке и поворачивается лицом к Жене.       — Сидеть или гулять?       Женя моргает, мотает головой. Марина закатывает глаза и объясняет:       — У нас целый час, я предлагаю тебе выбор: остаться в машине или пойти погулять. Ты всегда так хорошо соображаешь или только по утрам?       — Может, у меня ПТСР, — дергает плечом Женя. — И если есть выбор, я предпочла бы остаться в машине и включить печку.        Марина смеется, но подогрев послушно включает.       — Не знала, что побочный эффект ПТСР — отключение сообразительности, — заявляет она. — Хочешь кофе? Я взяла с собой термос, он на заднем сиденье, под твоим реквизитом.       Минута уходит на то, чтобы перегнуться назад и выкопать из-под кучи барахла раскрашенный под хохлому термос, еще пятнадцать секунд — на разлив по кружкам упоительно пахнущего кофе. После первого глотка Женя наконец согревается, а после третьего жизнь перестает казаться таким дерьмом, как десять минут назад.       — Итак, — говорит Марина, удобно устроившись на сиденье и поджав под себя ноги. — Ты та самая Евгения Ковалева, которая пару лет назад взорвала рекламный рынок роликом про лыжный спорт.       — Я всего лишь написала сценарий. Над роликом мы работали всей командой, так что глупо приписывать авторство только мне.       — Да, но прямо сейчас здесь только ты, поэтому… Как ты вообще оказалась в рекламном бизнесе?       Женя усмехается, и Марина, которая слишком внимательно на нее смотрит, с легкостью ловит эту усмешку:       — Я понимаю, что ты попала в него случайно. Господи, да первые институты, в которых учат этому ремеслу, появились в лучшем случае лет пять назад. Но все же — как?       — Мы с друзьями работали промышленными альпинистами, мыли окна в высоких зданиях. Однажды к нам пришел фотограф из журнала «Все звезды» и предложил сняться в рекламе. Им были нужны несколько идиотов, которые в костюмах супер-героев взбирались бы купол Дома Зингера.       Марина таращит глаза, и Женя смеется, кивая — да, так и было.       — Нам выдали трико ядерной расцветки, маски, всю атрибутику, и мы полезли. Самым сложным было добраться до орла на фасаде — фотограф настаивал, чтобы он обязательно попал в кадр, а там все было в таком жутком состоянии, что лепнина буквально отваливалась под руками.       — И что, удалось? — в голосе Марины звучит тщательно скрываемый восторг.       — До орла добраться — да. Но когда съемки почти закончились, приехал заказчик и сообщил, что на фотографиях не должно было видно страховочных тросов, и нужно лезть заново, но уже без них.       — И вы полезли?       Женя смеется, в один глоток допивая остатки кофе.       — Нет, конечно. Послали его к дьяволу, а через пару недель решили открыть собственное агентство и самостоятельно снимать рекламные ролики. Нашим первым клиентом была пирожковая на углу Невского и Рубинштейна, а вторым — по-моему, ковровая фабрика из Тулы. И если прямо сейчас пересмотреть то, что мы для них наснимали, я немедленно умру со стыда.       Теперь смеется уже Марина.       — Потрясающе, — говорит она, встряхивая головой и подливая Жене еще кофе из термоса. — А откуда взялось название? Когда мне позвонил агент и сказал, что есть запрос на съемки из «S&O», я спросила, что это означает, но он не смог мне ответить.       — S — Сергей. О — Олеся. Во всяком случае, такова официальная версия.       — А какая не официальная? — не отстает Марина.       Женя вздыхает.       — Слабоумие и отвага, — говорит она обреченно. — Реальное название расшифровывается именно так. ***       С девяти часов на набережной Кронштадта начинает бурлить жизнь. Первым приезжает Макс, за ним — съемочная группа, после Сергей привозит режиссера и Павлидиса.       Последний немедленно начинает бегать по площадке, крича и ругаясь на всех без исключения, и Женя с Максом прячутся от него в грим-фургоне, коротко обсуждая предстоящее и одновременно с этим переодеваясь в съемочную одежду.       — Значит, яхта, Балтика, волны, — перечисляет Макс, сбросив футболку и сминая руками короткий тонкий гидрокостюм.       — Точно. Волн тут летом практически не бывает, но мы договорились с местным яхт-клубом, они выпустят на воду несколько катеров, которые будут создавать хоть какое-то подобие волнения воды.       Поверх держащегося только на бедрах гидрокостюма Женя натягивает узкие бриджи, кудри прячет под бандану с логотипом бренда, помогает Максу натянуть на лысую голову такой же расцветки кепку.       — Они бы еще на задницу свои логотипы намалевали, — ворчит Макс. — При такой съемке нас-то будет не особенно видно, что уж о рисунках говорить.       Женя не отвечает: правила есть правила, и если клиент хочет использовать для съемок брендированную одежду — это его, клиента, право.       — Ты чего ветровку не надеваешь? — не отстает Макс. — Так и будешь в одном лифчике щеголять?       Вместо ответа она показывает ему узкие рукава и не менее узкое горло.       — Ну и что?       — А то, что эта штука будет ужасно сковывать движения, и если кого-нибудь из нас смоет за борт…       Макс смеется, дергая Женю за кончик носа.       — Перестраховщица. Если смоет, выловим, какие проблемы? Не первый раз же.       В дверь фургона стучат, и Женя, не отрываясь от разглядывания ветровки, кричит «Входите, открыто», а через мгновение краснеет, осознав, кто именно воспользовался ее приглашением.       — Ого, — слышит она восторженный голос Макса. — Девушка, вы принцесса? Как такое неземное создание попало в наш грешный мир?       — Юноша, я притопала сюда ножками, а ваши методы подката стары как прошлогодний снег. И, кстати, я совсем не ожидала, что застану здесь свою новую подружку полуголой.       Марина подмигивает пунцовой от смущения Жене, и, бросив на узкий диван спортивную сумку и портплед, через голову стягивает с себя платье. Макс издает восхищенный стон, Женя же отворачивается, не желая смотреть ни на узкие плечи, ни на гладкие бедра, ни — тем более — на едва прикрытые черным кружевом ягодицы.       — Пойду найду Серегу, — бормочет она, медленно продвигаясь к двери.       — Может, сначала все-таки оденешься? — несется ей вслед насмешливое. — Здесь только один мужик, а снаружи их не меньше десятка, и каждый будет рад увидеть твою симпатичную грудь.       Путаясь в рукавах, она натягивает на плечи гидрокостюм, поверх надевает ветровку, и все-таки бросает взгляд на Марину. Исходя из сценария, та должна будет изображать яркую богатую барышню, решившую прокатиться на яхте, а они с Сергеем и Максом — команду судна. Но разве только что снятое Мариной платье — не реквизит для съемок? Если так, то зачем она его сняла? А если нет, то — боже! — она что, всегда так одевается?       Тем временем Макс продолжает нарезать круги вокруг переодевающейся Марины: заходит то с одной стороны, то с другой.       — Значит, тут только один мужик, а там десяток, — задумчиво говорит он, скользя взглядом по ее позвоночнику: сверху вниз и обратно. — И светить грудью перед одним не страшно, а перед десятью уже неловко. Почему же вдруг такая дискриминация?       Марина дергает плечом и распаковывает портплед, вынимая из него белоснежное платье.       — Никакой дискриминации, — объясняет она весело. — Просто с одним легче справиться, чем с десятком, — разве вас не учили этому на уроках математики?       — Нет, — парирует Макс. — Нас все больше дробям и простым числам учили, и, кажется, в моем образовании из-за этого явный пробел. Поможете восполнить?       Женя вдруг понимает, что больше не хочет этого слушать, и, ударившись плечом о дверь, вытряхивается из фургона на улицу. На свежем воздухе ей становится легче: колотьба в сердце успокаивается, румянец перестает обжигать щеки.       Стоит ей отойти к воде и закурить, как рядом откуда-то возникает Сергей.       — Ты чего здесь? — спрашивает он быстро, отобрав сигарету и сделав подряд несколько торопливых затяжек. — Ребята готовы снимать, ждут только нас.       Женя красноречиво смотрит: пиджак и брюки Сергея никак не похожи на брендированную спортивную одежду.       — А, нет. Я сегодня не снимаюсь. Они слегка изменили концепцию, и в деле будете только ты, Макс, и эта… Забыл как зовут.       — Марина, — подсказывает Женя. — Я думала, это ты ее пригласил на съемки.       Сергей мотает головой и, вернув ей сигарету, убегает, крикнув напоследок:       — Ее Павлидис нашел в каком-то модельном агентстве, а я даже живьем ни разу не видел, только на фото.       Следующие несколько минут Женя спокойно докуривает, глядя то на спокойные воды Балтики, то на огромные грузовые корабли, стоящие в порту. Ей хочется спать: то ли бессонная ночь начинает сказываться, то ли выпитый ранее кофе перестает действовать, но до передвижной палатки с едой и напитками далеко идти, и решив, что на холодной воде так или иначе проснется, она выбрасывает окурок и двигается к съемочной группе.       Съемки длятся долго, мучительно долго. Вначале снимают общие планы, затем — крупные, после приходит время съемок на воде. Между дублями долго устанавливают свет, режиссер орет на всех благим матом, и Женя с Максом и Мариной предпочитают курить в сторонке, пока над площадкой не разнесется очередное «Где актеры? Пусть тащат сюда свои задницы»       Марина исключительно хороша в своем длинном белоснежном платье, с копной темных волос на голове и ярко накрашенными губами. Она изящно держит тонкую сигарету, изящно складывает губы, и даже дым выдыхает — изящнее некуда.       — У нас в компании есть традиция после съемок обязательно праздновать окончание смены всем составом, — делает еще одну попытку Макс за минуту до начала съемок на воде. — Что скажете? Составите компанию бедняге, чей инициал даже не включили в название компании?       В ответ Марина дергает его за кончик носа и томно подмигивает — сначала ему, а затем застывшей рядом Жене.       — Почему же не включили? — ласково и с ехидцей говорит она. — Буква «С» в названии вполне вам подходит.       Макс растерянно пожимает плечами, но удивляться некогда: режиссер снова орет матом, и приходится возвращаться на площадку, забираться на подготовленную яхту и слушать очередные указания.       Съемки на воде проходят без сучка и задоринки, проблемы начинаются позже, когда приступают к записи пэкшота. По изначальной задумке, на пэкшоте команда яхты должна с суровым видом стоять за спиной у держащей бокал шампанского Марины, всем своим видом добавляя значимости финальному тексту: «Яхт-клуб «Морские просторы» — ваш отдых будет в безопасности».       Но новая версия оказывается совсем другой.       — Ты спускаешься на причал, — объясняет режиссер Марине, показывая рукой на яхту и зачем-то вертя головой. — Они поддерживают тебя с двух сторон за руки. В последний момент ты почти спотыкаешься, но они удерживают тебя, и вы втроем улыбаетесь в кадр.       Женя находит взглядом Сергея и глазами спрашивает: «Он это серьезно?»       Но, похоже, серьезно, — Сергей с жалобным видом кивает, прикладывает руку к сердцу, руками показывает: «Просто сделай то, что он хочет».       — Послушайте, — тем не менее, делает попытку Женя. — Если вы хотите снимать проходку с яхты на пристань, то нужно найти дополнительные тросы и зафиксировать судно. Что будет, если его качнет, пока мы будем медленно балансировать на сходнях?       Режиссер с томным видом смотрит наверх, затем — на Женю, и при помощи ругательств объясняет, что съемочный день почти закончен, солнце скоро уйдет, и искать дополнительные тросы попросту некогда.       — Брось, дорогая, — горячий шепот обжигает Женино ухо. — Если мы свалимся в воду, ты меня вытащишь, только и всего. И буква «О» в вашем названии навечно будет закреплена за тобой.       Не в силах дальше спорить, она поднимается по сходням, занимает свою отметку, берет Марину под левую руку. Касаться ее обнаженной кожи приятно, но наслаждаться этим не дает тревога: все-таки яхту слегка бросает из стороны в сторону, и если кто-то окажется в воде, а судно качнет в сторону берега, все может закончиться очень и очень плохо.       — Макс, — слегка перегнувшись через Маринину спину, шепчет Женя, — если качнет, хватаем ее и прыгаем на берег.       — Понял, капитан, — так же шепотом отзывается Макс. — Сделаем.       Режиссер командует репетицию. Женя аккуратно идет вниз по сходням, ступая на чуть согнутые ноги, чтобы держать равновесие. Она сосредоточена и спокойна, как и всегда во время опасной части работы.       — Стоп! — орет вдруг режиссер. — Все обратно, на исходные. И в следующий раз идите по-человечески, а не как обезьяны! И лица сделайте, черт возьми, попроще, вы не заключенного конвоируете, а красивую женщину сопровождаете!       Они поднимаются обратно, и Женя обменивается с Максом понимающим взглядом. За время работы они не раз встречали таких персонажей — плюющих на безопасность ради красивой картинки. И всякий раз давали себе слово больше с такими не работать.       — Начали!       И снова медленное движение вперед. Рука на локте, другая — расслабленно вдоль корпуса, ноги почти прямые, лишь слегка пружинят при ходьбе. Сходни под ступнями узкие, их едва хватает, чтобы идти втроем, и бедро невольно прижимается к чужому бедру, а бок — к боку.       Все происходит очень быстро и резко. Марину слегка качает вперед, на берег налетает порыв ветра, и яхта кренится в правую сторону. Сходни трещат, двигаются, уходят из-под ног, но в следующее мгновение Женя и Макс хватают Марину в охапку, легко приподнимают и прыгают вперед.       Мгновение — и под ногами уже твердый причал, но мышцы все равно бьет мелкой дрожью, и нет сил разжать обхватившие чужое тело руки. Они так и стоят втроем: Марина зажата между Женей и Максом, в их сплетенных руках, с их тяжелым дыханием: ее — на щеке, его — на макушке.       Это почти сексуально, почти непристойно, но никто не делает попыток это прекратить. Они просто стоят так еще несколько секунд, отдыхая и успокаиваясь от мгновений пережитого страха.       — Черт, а неплохо вышло! — заявляет режиссер, когда секунды проходят и Женя первой ослабляет хватку. — Экспромт оказался удачным, я вам скажу. Хотите посмотреть материал?       — Хочу дать тебе в морду, — мрачно отвечает Женя, подойдя к нему вплотную и заставив попятиться. — Как думаешь, можно включить такую опцию в наш следующий контракт?       Она уходит, не дожидаясь ответа, поднимается по ступенькам в фургон, сбрасывает с себя дурацкую амуницию и надевает джинсы. Когда слышит скрип двери, даже не оборачивается — знает, кто пришел.       — Спасибо, — говорит Марина из-за спины. — Я не ошиблась, когда предположила, что «О» — твоя буква.       Женя натягивает на голое тело футболку, застегивает молнию на джинсах, сует ноги в кроссовки, и только после этого оборачивается.       — Я позвоню завтра насчет оплаты ремонта, — говорит, не глядя на Марину. — Вечером около семи будет удобно?       — А как же традиция праздновать удачное окончание съемок? — интересуется Марина.       — Нет никакой традиции. Есть Макс, которому ты понравилась, а традиции нет.       Она забрасывает сумку на плечо и пытается пройти мимо, но в фургоне тесно, и Марине нужно лишь слегка качнуться, чтобы перекрыть проход. Это почти неловко — стоять вот так, близко друг к другу, вдыхать аромат свежего пота, смешанного с дорогим парфюмом, и мучительно прятать глаза, вспышками мыслей убеждая себя:       «Угомонись, черт бы тебя побрал. Это просто красивая женщина, и она — не Лека»       — Ты не сбежишь так просто, — шепот Марины обжигает, он едва различимый, низкий, глубокий, и от него грудь сдавливает тисками.       — Еще как сбегу, — выдыхает Женя. — Я могу просто взять тебя на руки и переставить, помнишь?       — Валяй, — слышит она в ответ, и шепот становится еще на пол октавы ниже. — Я не откажусь испытать это еще раз.       Марина берет ее за руку и тянет за собой, и Женя подчиняется — не понимая, почему, не понимая, зачем, но послушно выходит из фургона, идет следом до машины, пытается открыть пассажирскую дверь, но Марина не позволяет — качает головой и сует в ладонь ключи. Женя пожимает плечами и садится за руль, заводит двигатель и выезжает на дорогу, забыв об оставленном реквизите, о документах, которые нужно подписать с заказчиком, — обо всем.       Даже о том, что за весь день так ни разу и не позвонила Лесе.