Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Август две тысячи второго года в Санкт-Петербурге впивается в Женину память теплом, нежностью и неистощимым ароматом кофе, проникающим в кожу, в одежду, в пряди волос. Она не рискует назвать это время счастьем, но, возможно — просто возможно! — это похоже на него, похоже так сильно, что только застарелый страх не дает дать ему подходящее название и имя.       Они называют это дружбой — каждая из них. Гуляя вдвоем по спящему Питеру, смеясь и награждая друг друга «случайными» прикосновениями, ночуя в одной квартире и деля на двоих последнюю чашку с кофе, — они все равно называют это дружбой.       — У меня никогда не было такого друга, как ты, — говорит Марина, заглядывая в Женины глаза и касаясь кончиками пальцев ее щек.       — А я никогда и ни с кем не начинала дружить так быстро и так глубоко.       Их первая ночь вдвоем превращается в поток откровений и тяжелых признаний. Полдня перед этим они занимаются ремонтом Марининой машины, скучают в автосервисе, после — отправляются ужинать, и в итоге оказываются в Жениной спальне, сидящими на полу у окна на расстеленном поверх паркета одеяле, с полупустой бутылкой вина и немного хмельными глазами, которые с трудом можно разглядеть в сумерках петербургской ночи.       — Итак, ты умная, честная, идеалистка до мозга костей, и у тебя очень сильные руки, — говорит Марина, мелкими глотками медленно отпивая вино и оставляя на бокале след от помады. — Да, и ты любишь женщин, конечно. Что еще?       Отпираться бессмысленно, ведь это сказано так, что сразу ясно: она видит, она понимает, и ее, похоже, это ни капли не волнует. И Женя отвечает максимально честно, как может:       — Больше ничего нет. Лесбиянка-идеалистка с сильными руками — такой ты меня видишь?       Марина смеется и качает головой. Сегодня ее волосы не покрыты плотным слоем средств для укладки, но они все равно тяжелыми прядями стекают с макушки на плечи и спину, доставая почти до пояса узких брюк. Она сидит, прислонившись спиной к стене и выставив вверх острые коленки, а Женя не может оторвать взгляда от голых щиколоток под приподнявшейся тканью штанин.       — Я вижу тебя смелой и напуганной, — говорит Марина, отсмеявшись. — Что-то тебя напугало, и сильно, но ты заставляешь себя двигаться дальше несмотря на страх. Что это было?       — Ничего, — пожимает плечами Женя. — Просто жизнь. И она не напугала меня, а изменила так, что я больше не чувствую никакого страха. Знаешь, говорят, что когда его становится слишком много, ты перестаешь его ощущать. Тебе становится нечего терять, а если нечего терять, то и бояться нечего.       Марина поворачивает голову и внимательно смотрит на нее, словно оценивая.       — Ерунда, — выносит она вердикт после долгого молчания. — Тебе есть что терять и есть чего бояться. Ты просто замерзла, устала, и от этого тебе кажется, как будто ничего нет. Но оно никуда не делось, поверь мне.       — Меня изнасиловали четыре года назад, — вырывается у Жени, и, произнеся это, она закрывает губы обеими руками в отчаянной попытке удержать сказанное, забрать его обратно.       Но последующее так изумляет, что руки сами собой опускаются обратно на колени.       — Я знаю.       Женя непроизвольно приоткрывает рот.       — Знаешь?       — Да, — это звучит до жути грустно и так тепло, что сердце вздрагивает в груди. — Я вижу, как ты реагируешь на прикосновения, на физическую близость других людей. Ты боишься мужчин, даже своих друзей, и тебе неприятно, когда они оказываются слишком близко. Поэтому да — я знаю.       Она не знает, что сказать. Призрак внутри замирает от удивления, но это ненадолго — это она знает абсолютно точно. И, возможно, поэтому торопится, спешит сказать: а вдруг Марина сможет услышать? А вдруг она сумеет понять?       — Самым ужасным было не то, что он сделал со мной, а то, как он это сделал. Все произошло так быстро и буднично, словно это нормально, словно так оно и должно быть: просто приходит мужчина и берет то, что хочет. Как будто я…       — Кусок плоти, — перебивает Марина. — Предназначенный лишь для того, чтобы ублажать яйценосных особ.       — Да, — Женя тянется за сигаретами и с удивлением понимает, что пальцы дрожат, и не просто дрожат, а трясутся будто припадочные. Ей удается прикурить лишь с третьего раза, но горький дым в горле и легких приносит облегчение. — Беда в том, что я даже себя саму до сих пор не могу убедить в том, что случилось нечто отвратительное и ужасное. Какая-то часть меня понимает это, но другая… Она считает, что в той ситуации, в тех обстоятельствах, в той социальной среде это было…       — Почти нормально?       — Да. Почти нормально. Как будто мир в том месте был настолько искажен и перевернут с ног на голову, что это действительно было просто событием, неважным, не чем-то особенным, а рядовым.       Женя закрывает глаза и снова делает затяжку, прежде чем продолжить.       — А еще все эти годы мне не дает покоя чувство вины. Я чувствую себя виноватой в том, что произошло, и это сводит меня с ума.       — Виноватой? — удивляется Марина. — Ты чувствуешь себя виноватой в том, что какой-то урод тебя изнасиловал?       Это сложно объяснить, даже себе самой ей ни разу не удалось выстроить полную цепочку аргументов, на которую можно было бы опираться, но Женя вдруг решает попытаться еще раз:       — Все это похоже на попытку преодолеть беспомощность, — говорит она тихо. — Если я сама виновата, если дело во мне, то я хотя бы перестаю быть куском мяса и превращаюсь просто в дуру, которая позволила это сделать с собой. Тоже не лучший способ, но все же…       — Он взял тебя силой, — возражает Марина. — Ты не позволяла ему это сделать.       — Знаю! Но я должна была учитывать опасность, я должна была крепче закрыть дверь, должна была звать на помощь, должна была хотя бы драться.       — Ох, Женька…       Марина ставит бокал на пол и берет Женю за руку таким простым и теплым жестом, что от этого слезы выступают на глазах. Она не гладит руку, не переплетает пальцы — просто держит ее ладонь в своей, согревая теплом и нежностью кожи.       — Я знаю, что это такое, — говорит она тихо и глухо. — Ты не представляешь, сколько раз это едва не случалось со мной. Не в маргинальной среде, совсем нет, в обычной — творческой, даже где-то интеллигентной. Я говорила «нет», но они не слышали. Я кричала «не смей», а они принимали это за «я согласна». Я дралась, а они воспринимали это как сексуальную игру, развлечение, попытку добавить огонька в процесс.       Женя слушает, затаив дыхание. Сердце колотится как сумасшедшее, но призрак внутри почему-то не двигается, он словно бы замирает, в испуге ожидая, какие слова последуют дальше.       — Мне почти всегда удавалось это остановить, — продолжает Марина еще тише. — Кого-то — резким и яростным криком, кого-то — особенно сильным ударом, кого-то — ласковой просьбой. Но были два раза, когда не сработало ни одно, ни второе, ни третье. И тогда я попросту застыла. Замерла, выключилась, как будто мое тело отделилось от разума и существовало отдельно все эти жуткие двадцать минут. И знаешь, что каждый из этих ублюдков сказал мне, когда закончил?       — Что? — через силу выдыхает Женя.       — «Спасибо, детка, ты супер. Надо будет повторить, да?»       Сказанное камнем и болью повисает между ними. В это почти невозможно поверить, это совершенно невозможно принять, но вот они, эти слова — висят в воздухе, давят тяжестью, разрывают барабанные перепонки, отдаваясь горем по всему телу.       «Спасибо, детка, ты супер. Надо будет повторить, да?»       Как будто ничего не было. Как будто это было — по согласию. Как будто не ее тело было мертво все эти бесконечные минуты, пока над ним измывались чужие грязные руки.       — Ты подавала заявление в милицию? — спрашивает Женя, стискивая повлажневшую ладонь Марины в своей.       — А ты? — усмехается та, и тут же отвечает. — Нет, конечно, нет. Если бы нас вызвали на допрос, и там он стал бы удивленно говорить, что я сама этого хотела, я бы этого не пережила.       — Верно, — кивает Женя обреченно. — И потом, от тебя же не убыло… Небось не девственницей была.       Произнеся это вслух, она выдергивает руку и отворачивается в поисках бутылки с остатками вина. Сегодня такая ночь, что пусть — пусть будет вино, много вина, и черт с ним, с призраком — ему сегодня точно достанется немало свободы, хоть с алкоголем, хоть без него.       Она не успевает сделать и глотка: Марина придвигается ближе, обнимает ее сзади, обхватывает руками за плечи, а ногами — за талию. И Жене ничего не остается, кроме как поставить бутылку на пол и откинуться спиной назад, в мягкое тепло.       — Тише, — шепчет Марина ей на ухо. — Тише, моя дорогая. Я понимаю. Правда понимаю.       Они долго сидят так, и Женя чувствует крепкую хватку бедер по бокам, чувствует подбородок, упирающийся в плечо, руки, стискивающие сначала плечи, а потом — грудную клетку. Ее трясет изнутри, но тело остается спокойным, как будто дрожь похоронена под слоем боли и ужаса, и у нее нет выхода, нет никакого выхода, нет даже малейшей возможности выйти наружу.       — Я была там не одна, — говорит она неожиданно для себя самой. — Там, в горах, в ауле, со мной была Леся. Мы через все проходили вместе, мы делили все самое страшное, самое тяжелое. Все, кроме этого.       — Ты не сказала ей? — Маринино дыхание обжигает ухо и щеку.       — Сказала. Позавчера, в порыве злости, когда она в очередной раз принялась учить меня жизни. Сказала, и это только еще больше отдалило нас друг от друга, потому что я молчала четыре года, а еще потому что теперь она наверняка считает себя виноватой в том, что случилось.       Она спиной чувствует Маринин вздох — ощущает, как медленно поднимается и опускается грудная клетка, а вместе с ней и живот.       — Нельзя говорить такие вещи спустя четыре года, — продолжает Женя. — Нельзя обрушивать это вот так, а потом просто уходить. Я как будто мстила ей за что-то, как будто решила оставить ее в том же состоянии, что была сама: одинокой, не понимающей, беспомощной.       — Но почему ты не позвонила ей после? Вчера или сегодня — почему ты не позвонила?       Она не знает. Не знает, что ответить, потому что ответа нет. Не позвонила, потому что не хотела сделать еще хуже? Не позвонила, потому что было слишком стыдно? Не позвонила, потому что боялась? Но ведь пятнадцать минут назад она сказала, что бояться и терять ей давно нечего.       — Ты просто не можешь говорить с ней об этом, — слышит она Маринино и вздрагивает всем телом от неожиданности. — Понимаешь, что она захочет это обсудить, ей нужно будет это обсудить, но ты знаешь, что не сможешь.       Это настолько близко к правде, что отдается ударами по нервам по макушки до пят. Дрожь усиливается, уходит глубже, в кости — как будто эти чертовы кости могут дрожать!       — Не смогу, — Женин голос похож на скрип: тоскливый и печальный. — Я даже не до конца понимаю, почему сейчас говорю об этом с тобой.       Марина за ее спиной смеется, грудь и живот вздрагивают от ее смеха.       — Дорогая моя, ты говоришь об этом со мной, потому что меня там не было, и потому что я — чужой для тебя человек, не близкий, не родной. А она — близкая и родная, и именно об нее ты можешь пораниться еще сильнее.       Женя дергается вперед и в бок, вырывается из крепкой хватки, поворачивается всем телом, садится на колени, упирается ягодицами о пятки. Заглядывает в глаза — в веселые, но — черт побери! — влажные глаза.       — А о тебя я, по-твоему, не поранюсь? — спрашивает резко и быстро.       — Поранишься, — без улыбки отвечает Марина. — Но не поранишь меня. Особенно если будешь и дальше осторожной и нежной.       Женю как будто окатывает волной — сильной, яростной, бесконтрольной, но при этом кажущейся не опасной. Она сидит перед Мариной, между ее разведенными ногами, так близко, что чуть-чуть подвинуться — и ее колени упрутся во внутреннюю часть доверчиво распахнутых бедер.       Она опускает взгляд. Медленно — скользит от пухлых губ к подбородку, от подбородка к шее, от шеи — к глубокому вырезу футболки, обтягивающей грудь, а оттуда — к животу и торчащей чуть кривовато пуговице на поясе брюк.       — Ты как будто раздеваешь меня глазами, — говорит Марина тихо.       — Нет, — качает головой Женя. — Не раздеваю.       Она и впрямь не раздевает — не пытается почувствовать, не представляет, что там, под всеми этими слоями одежды. Это ведь ни к чему — и без фантазий она отлично чувствует жар кожи, крепость мышц, мягкость изгибов и впадин.       — Для той, кого так крепко и сильно била жизнь, ты слишком быстро начинаешь доверять людям, моя дорогая, — продолжает Марина. — Ты видишь меня второй раз в жизни, и при этом готова пустить меня так близко, так глубоко. А что, если у тебя в гостях сейчас авантюристка, переодетая шлюха или просто пустышка? Ты как мотылек, который летит на пламя без всякой осторожности. Это похоть?       — Нет, — Женя усмехается от глупости подобного предположения. Она снова поднимает глаза, встречается взглядом с Мариной, смотрит долго, пристально, вслушиваясь в себя.       — Тогда что?       — Не знаю. Может быть, я просто устала бежать ото всех на свете, даже от самых близких. Может быть, я чувствую в тебе что-то ценное и важное. Я тянусь к тебе не телом, совсем нет. Чем-то другим.       Она протягивает руки ладонями вверх, и Марина, поколебавшись, накрывает их своими.       — Чувствуешь? — спрашивает Женя, не пытаясь пошевелиться. — Это не тело. Это что-то другое.       Их ладони едва касаются друг друга, и это прикосновение такое нежное, такое хрупкое, как будто между ладонями — тончайший лист, способный разбиться от малейшего неверного движения, от малейшего неверно подобранного слова.       — Это кольцо на твоем пальце означает, что ты обручена? — после минут тишины задает новый вопрос Женя.       — Нет. А это твой способ спросить, есть ли у меня кто-нибудь? — без улыбки отвечает Марина.       — Нет, — эхом откликается Женя. — Я знаю, что у тебя кто-то есть. Мне не нужно спрашивать.       Они улыбаются друг другу, а затем медленно и осторожно размыкают ладони. Опускают на бедра уставшие руки, и снова улыбаются, встречаясь взглядами.       — Хочешь еще вина? — предлагает Марина.       — Нет, — качает головой Женя. — Теперь уже не хочу.       Эта ночь длится для них двоих так долго, как будто пытается вобрать в себя множество других — пропущенных, одиноких — ночей. Они разговаривают, молчат, и снова разговаривают. Пьют чай на кухне, едят добытые из Жениного холодильника фрукты, валяются поверх одеяла и встречают хмурый рассвет. А утром прощаются, крепко обнимая друг друга, и Марина смеется, требуя, чтобы Женя сегодня же купила себе мобильный телефон, а Женя кивает, соглашается, и вновь тянется обниматься, напитываясь досыта так давно и мучительно не хватающим ей теплом.       Первое же сообщение, которое она получает на новенький телефон, купленный в ближайшем магазине на Невском, гласит:       «Этой ночью родилось что-то очень ценное. Может быть, дружба?»       И с того утра они действительно называют это дружбой. ***       После бессонной ночи, завершившейся покупкой телефона, Женя вопреки логике чувствует себя бодрой и полной сил. Она едет в контору в надежде увидеть там Лесю, но уже на полпути понимает, что это странная затея — говорить о сложном в присутствии других людей, выворачивает руль, съезжая с Невского на Дворцовую набережную, и по свободной дороге быстро долетает до Смольного, где напротив сада, в большом доме-корабле живет Лесина семья.       Бросив машину во дворе, она спешит во второй подъезд, поднимается на четвертый этаж, и, отбросив назад упавшие на лицо кудри, стучит в металлическую дверь, не решаясь звонить, чтобы не разбудить в столь ранний час всю квартиру.       Леся встает рано — она это знает, но стук остается без ответа, и приходится доставать сотовый телефон и, подслеповато щурясь в темноте подъезда, нажимать на подсвеченные кнопки, по памяти набирая знакомый номер.       «Алло, я слушаю. Кто это?»       Женя медлит мгновение, прежде чем сказать торопливо и сбивчиво:       — Это я. Я у твоей двери. Откроешь?       Она слышит тяжелое дыхание, затем — звуки шагов, после — лязг ключей. Дверь открывается, и перед ней предстает закутанная в теплый халат Леся, продолжающая зачем-то держать у щеки трубку телефона.       — Привет, — Женя стоит и смотрит, не пытаясь сделать шага. — Пустишь?       Леся медленно пожимает плечами и наконец опускает руку, сжимающую телефон. А затем встряхивается, словно приходит в себя, и делает шаг назад, кивая — заходи.       Медленно, чтобы никого не разбудить, они проходят на кухню — большую, светлую, выходящую окнами на сад. Женя усаживается на стул у подоконника, Леся включает газовую плиту и достает с полки турку и пачку кофе.       — Прости, что не сказала раньше, — выпаливает Женя в ее спину. — И прости, что сказала позавчера. Если уж решила молчать, то должна была молчать до конца.       Леся не отвечает. Молча варит кофе, молча разливает его по крошечным чашкам, ставит их на стол, приносит пепельницу. И только после этого садится напротив, упершись подбородком в сложенные в замок ладони, и смотрит на Женю.       — Что изменилось? — ее голос звучит хрипло, и Женя понимает: плакала. Может быть, не этим утром, но плакала, и много. Из-за нее. — Я имею в виду, почему ты пришла сейчас, а не вчера или через неделю? Что изменилось?       Женя лезет в карман джинсов за сигаретами, потом долго прикуривает — тянет время, подбирает слова. Леся не торопит: сидит, не двигаясь и забыв о кофе, смотрит уставшими глазами, лицо осунувшееся и несчастное, волосы всклокочены и кое-как приглажены руками.       — Этой ночью я поняла, что еще способна что-то чувствовать, — говорит Женя, когда тянуть дальше становится невозможно. — Что-то человеческое, простое, не только боль, понимаешь? Поэтому пришла сейчас, а не вчера или через неделю.       Леся кивает и поднимает брови — предлагает продолжить.       — Я не хочу, чтобы ты винила себя за то, что случилось со мной, — послушно продолжает Женя. — Ты не виновата, и я не виновата, виноват только тот, кто это со мной сделал. И ты была права, когда сказала, что я умею любить, только жертвуя. Это действительно так, но меня так научили, все мои отношения так или иначе состояли из этого, и я привыкла к тому, что это — единственный способ.       — Лека? — одними губами спрашивает Леся.       — И Лека, и Шурик, и все остальные. С Лекой можно было быть только отдавая ей все, ничего не прося взамен. А Шурик мог быть со мной, только отдавая все мне. Это была игра в одни ворота, всегда в одни, понимаешь? Хоть отдающей я была, хоть принимающей — это всегда работало одинаково.       Она судорожно затягивается, делает глоток обжигающего кофе и снова смотрит на Лесю.       — Но если ты думаешь, что так было и с тобой, то зря, потому что с тобой все иначе. Лесины глаза округляются. Она не верит, не верит ни единому слову, и всем своим видом выражает это неверие.       — Есть разница между «жертвовать» и «защищать», — говорит Женя, снова втягивая в себя горьковатый дым. — Я не жертвовала ради тебя, я тебя просто защищала, и всегда буду это делать, что бы ни случилось между нами. И когда молчала эти четыре года, когда не говорила о том, что случилось, я защищала тебя, понимаешь?       — Нет.       — Нет? — теперь Женина очередь удивляться. Она судорожно хватается за чашку и одним глотком допивает, со стуком возвращая ее на место.       — Нет, — повторяет Леся. — Я не понимаю. Мы говорили о том, что будем делить боль пополам, что через все испытания будем проходить вместе, но ты постоянно нарушала эту договоренность, забирая себе большую часть. А теперь ты приходишь и говоришь, что было еще что-то, что ты забрала себе полностью, даже не сказав мне об этом. Это не защита, Жень, это и есть жертва.       Она ошибается. Точно ошибается. Даже наверняка — ведь жертва это другое, так? Это когда ты отдаешь что-то важное, что-то, без чего почти не можешь жить. Жертвуешь частью себя, отдавая ее другому. Как жизненно важный орган — печень или почку, или что-то еще, без чего организм не может функционировать. Но если ты не отдаешь, а пытаешься защитить, взяв на себя чуть больше, чем положено, — разве это можно назвать жертвой?       Женя растерянно крутит между пальцами полупустую пачку сигарет. Мыслей в голове слишком много, чтобы суметь оформить их во что-то внятное, четкое. И хочется перемотать время назад и запихнуть произнесенные позавчера слова себе в горло, затолкать их туда, а потом для верности заклеить поверх губ скотчем.       — Ругаешь себя за то, что вообще сказала мне? — спрашивает Леся, выбираясь из-за стола и унося опустевшие чашки в раковину. Струя воды из-под крана бьет о металл, отдаваясь в ушах громоподобным грохотом, но это коротко, это быстро, и вот уже на плите снова зажигается синими огоньками газ, и слегка подкопченная турка со свежим кофе потрескивает под внимательным Лесиным взглядом.       — Ругаю, — признается Женя, не отрывая глаз от ее всклокоченного затылка. — Раз уж молчала четыре года, должна была молчать и дальше.       Леся не оборачивается, продолжая следить за кофе, и оттого следующие ее слова звучат тихо, не слишком разборчиво:       — Если бы ты молчала дальше, то в итоге это молчание поглотило бы нас с тобой, наши отношения, нашу дружбу. Все эти четыре года я чувствовала, что между нами что-то сломалось, стало другим, не похожим на то чистое и светлое, что было с самого начала. Ты стала отдаляться, шаг за шагом, потом сплавила меня родителям, потом перестала звонить вечерами, и в итоге — к чему мы пришли?       Газ со щелчком выключается, и Леся, разлив кофе по вымытым чашкам, возвращается к столу. Но не садится, нет — стоит напротив, заставляя Женю смотреть снизу вверх. На щеках — румянец, пояс халата держится на честном слове, и ясно, что одно неверное движение — и халат распахнется, открыв взгляду обнаженное тело.       Это неловко и слишком близко, непривычно близко, и из этого — неожиданно осознанного — чувства Женя вдруг понимает, что пытается сказать ей Леся.       — Ты права, — шепчет она удивленно. — Мы отдалились, пытаясь при этом сохранить внешнюю иллюзию близости. У нас нет больше общего дома, общей кровати и общих мыслей. Теперь все это у каждой из нас свое.       — Да, — Леся наконец садится и отодвигает от себя одну из чашек. — Раньше нам не обязательно было даже говорить, достаточно было прижаться друг к другу, и становилось легче. Но теперь… Ты шарахаешься от моих прикосновений, ты не любишь, когда я тебя обнимаю, а поцеловать тебя можно только налетев неожиданно, пока ты не успеваешь сообразить, что происходит.       Женя долго и тщательно тушит сигарету и убирает пепельницу на подоконник. Прислоняется спиной к стене, запрокинув голову назад и прикрыв глаза. Ей нужна минута, чтобы собраться, подумать, найти верный ответ. Но Леся не дает ей этой минуты.       — Не надо искать нужные слова, — говорит она спокойно и почти ласково, почти тепло. — Просто скажи мне, что думаешь, скажи, что чувствуешь. Как раньше, когда нам не нужно было подбирать слова.       На принятие решения уходит секунда, не больше. Женя встает, огибает стол, и, подойдя к Лесе вплотную, опускается перед ней на корточки, хватаясь обеими руками за укутанные в халат бедра.       Она снова смотрит снизу вверх, но это положение гораздо легче, проще, понятнее, чем то, что было, пока Леся стояла, а она оставалась сидеть.       — Я боюсь сказать то, что окончательно все разрушит, — признается Женя и на мгновение прикусывает нижнюю губу. — Я не знаю, как починить это, не знаю, как сократить пропасть между нами, не знаю, как сделать, чтобы все стало как раньше. Я даже не уверена, что хочу как раньше, потому что мне кажется, что я на это попросту не способна.       — На что? — спрашивает Леся, и теперь в ее голосе по-настоящему появляется тепло.       — На отношения. Ты правильно сказала — я закрылась, я спряталась, я почти умертвила в себе все живое, потому что мне до сих пор плохо и больно, и я не хочу ни с кем делить эту боль. Разделить ее с тобой значило бы, что я опять не смогла справиться сама, а я хочу справиться, я хочу научиться наконец с этим справляться.       Леся медленно поднимает руки и опускает их на Женины щеки. Осторожно, не отрывая взгляда и безмолвно спрашивая — можно ли? Женя кивает — да, можно, — и Леся гладит ее лицо кончиками пальцев, рисует тропинки от глаз к вискам, от щек к носу, от губ к подбородку.       — Когда я говорю, что люблю тебя, ты веришь мне? — спрашивает она, и прижимает палец к Жениным губам. — Подожди, не отвечай. Подумай. Веришь ли ты мне на самом деле?       Она не знает. Вероятно, это означает «нет», но правдивее будет — она правда не знает. Что это такое — верить? Верить в то, что тебя любят? Как это ощущается, откуда это берется, и по каким признакам можно понять, что это оно и есть?       — Не веришь, — кивает Леся, водя пальцем по губам: слева направо и справа налево. — Видишь? В этом весь смысл, Жень. Ты не веришь в то, что я люблю тебя, не веришь в то, что я готова быть рядом с тобой в радости и горе, не веришь в то, что я способна сама решать, что я могу вынести, а что — нет.       — Это слишком много, — вырывается у Жени. — Ты предлагаешь слишком много.       — И ты боишься, что потом я выставлю тебе счет? Боишься, что после тебе придется за это платить?       Она быстро мотает головой, и Леся ловит ее ладонями за щеки, останавливает, заставляет снова посмотреть в глаза.       — Ты думаешь, что не заслуживаешь всего этого, вот в чем дело. Не в страхе, совсем не в нем, так? Ты считаешь, что не заслужила ни любви, ни тепла, ни поддержки, что заслужить все это можно только отдавая гораздо больше, беря на себя самое трудное, жертвуя собой ради меня. Но даже этих жертв недостаточно. Всего, чем ты пожертвовала, оказалось недостаточно для того, чтобы почувствовать себя достойной.       Женя инстинктивно отшатывается и, неловко дернувшись, садится на пол, подтянув к себе колени и обхватив их обеими руками. Ей хочется спрятаться, убежать, отползти, но Леся не позволяет: опускается следом, обнимает за шею, губами прижимается к щеке.       — Когда ты сказала мне о том, что сделал с тобой Тимур, мне хотелось умереть, — ее шепот тоской растекается по Жениной коже. — Умереть, чтобы не знать этого, не слышать, чтобы не представлять раз за разом, какой ужас тебе пришлось пережить. А потом я поняла: если мне так тяжело было просто думать об этом, то каково было тебе — испытать это, носить в себе, месяц за месяцем, год за годом. Вспоминать, снова чувствовать его мерзкие руки на своем теле, чувствовать себя изуродованной, грязной, оскверненной. Я не знаю, как это пережить и не знаю, как тебе удается примиряться с этим. Я чувствую так много: и боль, и гнев, и жалость, и ярость, и нежность, и ужас, и отчаяние, и бессилие… Это очень много, это ужасно много, и я не знаю, что со всем этим делать!       Она задыхается, слова вырываются хаотичными толчками, а пальцы до боли впиваются в Женины плечи. И каждое из этих слов попадает в такт биению сердца в груди. И от каждого из этих слов призрак, притаившийся там, сморщивается, визжит, в отчаянии искривляет уродливое лицо, обнажая кривые зубы.       — Я правда не знаю. Не знаю, — Леся прижимается лбом к Жениному, ее лицо расплывается, на губах остается привкус соленых слез. — И единственное, что я могу, единственное, что я знаю точно, так это то, что я могу и хочу быть в этом с тобой.       Вжимаясь друг в друга, пытаясь прижаться крепче, они неловко возятся на полу, но не обращают внимания ни на распахнувшийся Лесин халат, ни на задравшуюся на животе Женину футболку. Расстояния больше нет, нет отчуждения, нет пропасти — только горячая кожа и цепкие пальцы, только текущие по щекам слезы, и смешивающиеся в один беспорядок волосы.       Леся забирается на Женины бедра, стискивает их своими, прижимается голым животом к животу, гладит голову и шепчет, покрывая поцелуями заплаканное лицо:       — Маленькая моя. Моя маленькая храбрая девочка. Сколько всего тебе пришлось пережить, сколько всего ты вынуждена таскать на себе постоянно. Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя и сильную, и слабую, и храбрую, и растерянную. Тебе не нужно больше совершать никаких подвигов, тебе не нужно меня спасать. Я все равно буду любить тебя, понимаешь? Слышишь?       Ее слова проникают под кожу, растекаются, просачиваются в вены и жилы. Не каждое из них, нет, но многие, большая часть. И Женя больше не может сопротивляться, не может отторгнуть это, выбросить, убрать в далекий ящик с кричащим ярлыком «Ложь». Она все еще не уверена, она все еще не верит, но теперь — только теперь — она начинает сомневаться.       — Ты уверена? — спрашивает она, когда Леся останавливает свои хаотичные поцелуи, чтобы еще раз заглянуть в ее заплаканные глаза. — Ты точно знаешь?       — Да. Я знаю абсолютно точно.       Призрак в груди вспыхивает ярким пламенем, жарким огнем. Женя обеими руками обнимает Лесю за спину, прижимает к себе. Вдвоем они падают, одна на спину, другая — поверх, и обнимаются снова и снова, и оказывается вдруг, что ничего не исчезло, что все по-прежнему здесь, — и тепло, и нежность, и сила, и все остальное. То, что раньше они называли дружбой. Теперь Женя назвала бы это иначе.       В коридоре слышатся шаркающие шаги. Словно застуканные подростки, они кое-как вскакивают на ноги, одергивают одежду, затягивают пояс халата, и пытаются привести в порядок прически, прежде чем открывается дверь и в кухню входит Лесин отец.       — Доброе утро, — он подозрительно осматривает сначала одну, затем вторую. — Что у вас здесь происходит?       И тогда они начинают смеяться. Сначала Леся не может удержать смешок, потом Женя хмыкает, а после они просто хохочут, держась друг за друга и пытаясь снова не рухнуть на пол.       — Надеюсь, это означает, что все в порядке, — вздыхает отец и, зевнув, уходит в ванную.       — Твой папа прав? — спрашивает Женя, усилием перестав смеяться и глядя в Лесины веселые глаза. — Это означает, что все в порядке?       — Пока нет, — улыбается в ответ Леся. — Но будет. Обязательно будет. ***       Неловкий завтрак с Лесиной семьей тянется бесконечно долго. Женя несколько раз пытается сбежать, но Леся останавливает ее крепкой хваткой и заставляет досидеть до конца. Она прекрасно знает, с каким подозрением ее папа и мама относятся к Жене, знает, что они не одобряют ни ее внешнего вида, ни образа жизни, ни их общей истории. Но этим утром она словно заявляет: «Я знаю, как вы относитесь к ней, а вы должны знать, как отношусь к ней я».       И это срабатывает — отчасти. За кофе с оладьями Лесин отец спрашивает у Жени, как дела на работе, а мать подвигает к ней сливочник и масленку. Это почти победа, почти принятие, и от этого становится еще более неловко и еще сильнее хочется сбежать.       Потом Леся уходит в свою комнату одеваться, и желание сбежать превращается в невероятную по силе потребность. Отец прерывает тяжелое молчание, сообщив, что по телевизору сегодня будут транслировать из Юрмалы музыкальный конкурс «Новая волна», мать отпускает уничижительный комментарий о бесовской музыке, а Женя выдавливает улыбку и кивает, считая про себя секунды и надеясь, что Леся вернется прежде, чем она откроет рот и скажет что-то не слишком подходящее случаю.       Еще несколько минут уходит на обсуждение авиакатастрофы, произошедшей на днях в Шереметьево («Упокой, господи, их души», «Женя, надеюсь, вы с Олесей никогда не станете летать самолетами этой авиакомпании?»), сорок секунд — на настойчивое предложение добавки («Ты слишком худая, давай положу тебе еще оладий»), тридцать пять — на сетования («Олеся слишком много работает. Ты же главная в вашей шарашке, не могла бы ты опускать ее домой пораньше хотя бы по средам и пятницам?»), а потом в кухню наконец возвращается Леся, и вытерпев процедуру прощания, они все-таки покидают квартиру и садятся в машину.       — Видишь? — Леся откровенно смеется. — Все не так уж страшно.       — Они меня ненавидят, Лесь. А после сегодняшнего еще решат, что я умственно отсталая.       — Перестань, — она протягивает руку и гладит Женю по голове. — Им сложно, это правда, но как они узнают тебя, если ты не дашь им возможности это сделать?       Сигнал телефона в джинсовом кармане не дает Жене произнести вслух честное «Я и не хочу, чтобы они меня узнавали».       — Ты купила мобильный? — не верит своим глазам Леся. — Господи, неужели это свершилось?       — Я же звонила тебе с него этим утром, — ворчит Женя, с трудом выкапывая телефон из кармана. — Забыла?       — Подумала, что ты звонишь от соседей или одолжила у кого-то аппарат. Боже мой, надо немедленно сообщить Максу и Сергею! Случилось чудо, наш капитан наконец обзавелась мобильной связью.       Пока Леся строчит сообщения на своем сотовом, делясь радостной новостью, Женя проверяет наконец источник сигнала и читает на маленьком синем экране:       «Мне только что показали результат наших фееричных съемок в Кронштадте. Посмотри обязательно, это просто прелесть, тебе понравится!»       Пожав плечами, она убирает телефон обратно в карман и заводит двигатель. Интересно, что могло так понравиться Марине? Ролик никак не могли смонтировать за такой короткий срок, значит, речь может идти либо о фотографиях, либо о монтажных отрывках.       Пробужденное любопытство не покидает ее на всем пути до конторы. Она вполуха слушает радостное щебетание Леси, курит, стряхивая пепел в опущенное окно, и думает о том, как странно складываются последние дни ее жизни. На фоне долгого одиночества и тоски — вдруг столько событий, и откровений, и даже — чем черт не шутит? — прозрений.       Они приезжают первыми, отпирают офис, и Женя сразу включает компьютер. Пока машина загружается, наполняя пространство гулом и скрежетом, она готовит свежую порцию кофе и разливает в их личные кружки — одну со спасательным кругом и надписью «О, капитан, мой капитан», и вторую — со щенком, держащим в зубах облезлый шипастый цветочек.       — Что у нас тут? — спрашивает Леся, когда Женя вместе с первой из кружек садится за компьютер и открывает Outlook.       — Не заглядывай через плечо, если хочешь посмотреть — садись рядом.       — Еще чего, — она смеется, обхватывая Женю сзади за плечи и шутливо кусает ее за ухо. — Так что у нас тут?       Фотографии загружаются медленно, их много, и отправлены они вчера вечером.       — Съемки в Кронштадте, — объясняет Женя, глядя, как на белом квадрате сверху вниз появляется сначала флагшток, затем — парус, после — кусочек корпуса яхты. — Похоже, они решили сделать не только ролик, но и что-то по типографии. Надо будет уточнить, включено ли это в…       Она осекается и замолкает на полуслове. Слышит, как Леся у ее уха делает резкий вдох, а затем выдыхает:       — Ничего себе…       Да, «ничего себе» лучше всего отражает то, что они видят на экране монитора. Яхта на снимках не притягивает к себе взгляд, она всего лишь фон, зато на первом плане — три фигуры, сплетенные в такую затейливую композицию, что выглядит это одновременно провокационно и задиристо, дерзко и ярко, и — следует признать — невероятно стильно.       — Этого не было в сценарии, — шепчет Леся, наклоняясь вперед, чтобы разглядеть лучше. — Но получилось просто невероятно.       — Да. Невероятно.       Женя не может оторвать взгляд от фотографий. На одной из них, сделанной крупным планом, видно лишь лица — Марины, прикусившей губу таким сексуальным жестом, что жар сам собой пробегает по позвоночнику, Макса — напряженного, сурового, словно высеченного из камня, и ее, Жени — нежной, почти юной девушки, с непокорными кудрями волос, рвущимися на свободу из-под банданы.       Это выглядит сексуально, интимно и жарко, и Женя вдруг понимает, что не хочет, чтобы кто-то еще видел эти снимки.       «Это похоть? — вспоминает она сказанное Мариной этим утром. И мысленно отвечает себе самой: — Нет. Не похоть. Что-то другое»       Когда в контору приезжают Макс и Сергей, Леся с порога говорит им о снимках, и следующие двадцать минут уходят на поток восхищения мастерством фотографа и красотой моделей. Макс тут же заявляет, что хочет Марину на постоянный контракт, но Женя мотает головой — их агентство сейчас не выдержит еще одного постоянного контракта, и все-таки встанет в интересное положение, которое она уже анонсировала на встрече с Валерией Реузовой.       Подумав об этом, она вспоминает, что нужно позвонить, договориться об ужине, поддержать деловой контакт, и… Забывает об этом снова.       День проходит в суматохе и бесконечных поездках по Петербургу. Вначале Женя отвечает на письма, потом едет к юристам, после — в типографию, где забирает готовые промо-материалы и долго перетаскивает их в багажник машины. Ближе к обеду ее телефон взрывается новым набором сообщений, и она улыбается, прочитывая их — одно за другим: «Приятель достал для меня DVD с фильмом «Человек Паук». Ты наверняка решишь, что я чокнутая десятилетняя девочка, но все же… Хочешь, посмотрим вечером?» «Мне просто нравится Тоби Макгуайер, клянусь!» «Боже, ладно, я люблю мультфильмы про Человека Паука, и не стыжусь этого» «Думаю, мне стоит просто прекратить оправдываться» Дочитав, Женя громко смеется, и, неловко тыкая пальцем в клавиатуру, набирает ответ: «Оправдываться поздно, теперь я знаю твою страшную тайну. Приезжай вечером, я буду дома после 19:30»       В контору она возвращается в настолько хорошем настроении, что Макс с порога начинает приставать с расспросами, что произошло и куда она дела старую Женю. Сергей присоединяется к расспросам, и приходится послать обоих в задницу и, надев наушники, демонстративно погрузиться в работу.       Электронная почта подгружает новое письмо — от Кристины, и выхода нет: надо прочесть, хотя — Женя знает — ничего приятного в этом письме (как и в предыдущих двух десятках) она не увидит. «Здравствуй, Ковалева! Я все думаю, проснется ли когда-нибудь твоя совесть и не возжелаешь ли ты лично приехать в стольный град Таганрог повидаться со старыми друзьями? Спешу тебе сообщить, что, будучи в прошлом твоей лучше подругой, я выполнила просьбу, которую ты написала мне в своей короткой писульке, и отдала ключи от твоей прекрасной квартиры не менее прекрасному маклеру, предварительно проверив досконально его документы и выписанную тобой на его имя доверенность. Сегодня сделка была официально оформлена, и квартира, в которой мы провели столько прекрасных часов и дней нашей молодости, теперь принадлежит другому владельцу. Задело ли меня, что ты не явилась продать эту чертову хату лично? Ох, Ковалева, ты даже не представляешь, до какой степени! Я все понимаю про твои страдания, но лично мы с Толей и Шуриком ничего плохого тебе не сделали, а, напротив, делали только хорошее, и мне обидно, что ты больше не хочешь с нами общаться. Не знаю, будет ли тебе интересно, но твоя бывшая любовь окончательно слетела с катушек и творит безумные вещи, регулярно наливаясь до краев алкоголем. Имей в виду: она периодически спрашивает о тебе, а я не знаю, что отвечать, потому что ТЫ НИ ЧЕРТА О СЕБЕ НЕ СООБЩАЕШЬ. Засим прощаюсь. Ответа не жду, но если вдруг однажды совесть решит проснуться — напиши мне все же, и я хотя бы буду знать, что столь важная деталь присутствует в твоем организме. Твоя бывшая лучшая подруга Кристина»       Женя помечает письмо как прочитанное и на автомате сует в рот очередную сигарету. Курит, разглядывая черные буквы на экране, и думает о том, как стремительно и безвозвратно убегает от нее та — прошлая — жизнь, и насколько этой — уже не нужной ей — жизнью пропитано все Кристинино письмо, от первого до последнего слова.       Скучает ли она по Таганрогу? Да, иногда, но не по городу и не по людям, оставшимся там, а по той себе, которой она была, по той себе, которая умела жить той жизнью.       — Братва, — говорит она, сдернув с головы наушники и затушив в пепельнице окурок. — Можете меня поздравить: я продала свою квартиру в Таганроге, и скоро стану гордой владелицей недвижимости в Питере.       Конечно, они накидываются на нее разом — все трое. Обнимают, хлопают по плечам, восторженно выкрикивают поздравления. Макс предупреждает, что после оформления сделки необходимо будет устроить новоселье, Сергей спрашивает, какие условия банк в итоге предложил по кредиту, а Леся просто улыбается лучистыми от счастья глазами, словно говоря: «Я знала, что ты сможешь. Знала, что у тебя все получится»       В этот вечер возвращение домой отличается от обычного. Отпирая замок и входя внутрь, Женя всем телом ощущает, что скоро это место из съемного жилья превратится в ее собственное, и можно будет сломать наконец стену между кухней и гостиной, привести в порядок окна и покрасить стены в темно-синий, любимый, цвет.       Еще раз обойдя каждый уголок квартиры, в итоге она идет в ванную, раздевается, сбрасывая одежду прямо на пол, и долго стоит под прохладными струями воды, смывая с себя усталость и настигшую таки к вечеру сонную одурь.       «Ты спиваешься и сходишь с ума, а я покупаю жилье в Питере и завожу друзей, — думает она, прикрыв глаза от летящих в лицо капель. — Возможно, ты действительно всегда была сильнее меня, и, возможно, мне никогда не стать такой же необычной и яркой, как ты, но сегодня я впервые подумала: а, может, мне это просто больше не нужно? Может, я больше не хочу быть такой, как ты? Может, теперь я хочу быть чем-то другим?»       Выбравшись из ванны, она заворачивается в полотенце и уходит в спальню, чтобы выбрать чистую одежду. Вынимает из шкафа цветастые шорты ниже колена, футболку без рукавов, и, подумав, натягивает все это прямо на голое тело, не желая сегодня стискивать кожу нижним бельем.       «Значит, не похоть, да, мелкая? Уверена, что это что-то другое?»       Она почти наяву слышит этот полузабытый голос, почти наяву видит ехидный прищур синих глазищ, скривившиеся в ухмылке губы, белесую челку, упавшую на лоб.       — Оставь меня в покое, — произносит вслух, собирая влажные волосы в аккуратный хвост на затылке. — Я не такая как ты, мне не нужно бесконечно покорять кого-то, чтобы чувствовать себя важной и нужной. И это, черт бы тебя побрал, не похоть. Что угодно, но только не похоть.       Когда тишину разрывает дверной звонок, Женя как раз заканчивает накрывать на журнальном столике в гостиной ужин. Она ставит поверх льняных салфеток тарелки с салатом, наскоро вытирает руки полотенцем и идет открывать, даже не пытаясь скрыть предвкушающую улыбку.       Марина буквально врывается в квартиру, немедленно наполнив ее ароматом свежести и сумерек наступившего вечера. С возгласом «Здравствуй, моя дорогая», целует Женю в щеку, сбрасывает с ног туфли и вертит перед глазами пластиковой упаковкой новенького DVD диска с ярким рисунком на обложке.       — Мы будем одними из первых, кто увидит это кино на DVD, — даже хвастовство в ее исполнении выглядит мило и нежно. — Официальные продажи в России начнутся осенью, но мой друг работает в компании-дистрибуторе, и потому — вуаля!       Женя смеется, отбирает у нее диск и приглашает пройти внутрь. Они устраиваются на диване, рядом с накрытым столиком, но когда Женя нащупывает пульт и включает телевизор и DVD плейер, Марина протестует:       — Господи, нет, я не стану поддерживать дурацкую совковую привычку ужинать перед телевизором. Фильм можно смотреть с бокалом вина или чашкой чая, но уж никак не перебивая себе удовольствие звуками жевания и глотания.       В итоге они едят молча. Женя не решается заговорить — кто знает, возможно, болтовня за едой тоже считается «дурацкой совковой привычкой», а Марина с видимым удовольствием поглощает салат, изредка поглядывая на Женю и пряча довольную улыбку.       Этим вечером она кажется еще красивее, чем раньше, — одетая в короткий светлый сарафан, скорее открывающий ноги, чем скрывающий их, собравшая волосы в аккуратную косу, с легким макияжем на лице, — она буквально дышит свежестью и здоровьем, а длинные аккуратные ногти на пальцах, покрытые темно-бордовым лаком, лишь добавляют к ее образу легкий штрих чего-то дерзкого и яркого, чего-то пугающего и одновременно притягивающего к себе словно магнитом.       Жене нравится смотреть, как двигаются ее обнаженные руки, как от любого движения норовит упасть с плеча тонкая лямка, как она прикусывает нижнюю губу, задумавшись о чем-то на секунду, как улыбается, отбросив мысль в сторону, как изящно держит пальцами столовые приборы и слегка наклоняется вперед, собирая языком с овощей капли соуса.       Закончив с ужином, они вдвоем убирают со стола, готовят чай, а после — выключают свет и с кружками в руках снова, но теперь уже гораздо удобнее, устраиваются на диване.       — Теперь уже можно говорить? — спрашивает Женя, включив телевизор. — Или это тоже совковая привычка?       Марина смеется, пихает ее в бок локтем:       — А я-то думаю, почему мы ужинаем в тишине, как на похоронах! Конечно, мы можем разговаривать, дорогая моя, более того — мне очень нравится тебя слушать.       Начавшийся фильм спасает Женю от прилива смущения, но спустя несколько минут возникает новая проблема: в темной комнате, на удобном диване, после сытного ужина ее начинает ужасно клонить в сон.       Она почти не видит ярких картинок на экране, глаза сами собой закрываются, а на тело как будто наваливается тяжелая плита, побуждающая незаметно сползти чуть ниже, откинуться головой на мягкую спинку и целиком погрузиться в глубокий и сладкий сон.       В конце концов она действительно засыпает, а когда открывает глаза, обнаруживает, что по экрану телевизора бегут финальные титры, а сама она лежит на боку, прижимаясь щекой к Марининым бедрам и обнимая левой рукой ее ноги.       — Черт, — бормочет, скатываясь с дивана на пол и немедленно вставая на ноги. — Прости, я… Черт.       Марина смеется, и, похоже, совсем не сердится.       — Как тебе фильм? — спрашивает она весело. — По-моему, сцена со спасением Мэри Джейн была особенно захватывающей.       Женя против воли отвечает на смех улыбкой.       — Заставка и финальные титры тоже были хороши, как по мне. Прости, я не собиралась спать, но, похоже, мой организм решил иначе.       — И правильно сделал, — заверяет Марина, похлопывая рядом с собой по дивану и приглашаю Женю вернуться. — Садись, а я сварю нам кофе.       Но кофе варит, конечно, не она, а Женя. Заваривает покрепче, разливает в обычную кружку — для Марины, и в огромную — для себя. Она понимает, что может просто попрощаться и уйти спать, но отчаянно не хочет этого делать.       Вернувшись в комнату, она зажигает свет и садится на диван, передавая меньшую из кружек Марине. Ловит удивленный взгляд и спрашивает:       — Что такое?       Прежде чем ответить, Марина прикусывает губу — прячет улыбку.       — Ты всегда пьешь кофе из… кастрюли?       — Эй! — возмущенно парирует Женя. — Это не кастрюля, а кружка. Просто она большая.       — Большая? Господи, дорогая моя, в ней как минимум литр, а то и все полтора. Если ты выпьешь столько кофе, у тебя сердце из груди выскочит.       Женя демонстративно делает глоток и забирается на диван с ногами, усаживаясь лицом к Марине. Нащупывает на подлокотнике сигареты, придвигает пепельницу и закуривает, задумчиво провожая взглядом улетающие к потолку клубы дыма.       — Расскажи мне о своем мужчине, — просит она, не глядя на Марину.       — С чего ты взяла, что это именно мужчина? — даже по голосу ясно, что вопрос сопровождается очередной улыбкой.       — Брось. Расскажи, мне действительно интересно.       Марина пожимает плечами и утаскивает из Жениной пачки сигарету. Прикуривает, добавляя еще немного дыма и запаха ментола.       — Тогда информация за информацию, договорились? Я рассказываю тебе о своем мужчине, а ты мне — о своей женщине.       — Нет никакой женщины, я уже говорила.       — Сейчас нет, но когда-то была, верно? — уточняет Марина. — Давай, расскажи мне, это действительно интересно.       Она откровенно передразнивает, подначивает, и Женя поддается на ее поддразнивания. Подтягивает под себя ноги, устраиваясь удобнее, чуть откидывается на спинку дивана.       — Хорошо. Ее зовут Лека, мы встречались много лет назад, когда я училась в институте.       Марина поднимает брови, но Женя качает головой — теперь ты.       — Его зовут Олег, мы вместе с апреля прошлого года. Эта Лека — как ты поняла, что любишь ее?       — Я… Не знаю. Мы долго дружили, она была для меня самой близкой, самой родной, и моя любовь изначально была дружеской, родственной, какой-то очень духовной, возвышенной. Она была сильной и смелой, защищала меня от всех несчастий, в нее всегда можно было уткнуться и знать, что она не даст в обиду, убережет любой ценой.       Она замолкает, вспоминая, а затем вдруг улыбается — широко и искренне.        — Мысленно я называла ее иногда своим личным ангелом-хранителем. Рядом с ней все становилось просто и понятно, легко и свободно. Рядом с ней я могла быть любой, быть слабой, растерянной, даже жалкой. Я знала, что она близко, знала, что даже такую она будет продолжать меня оберегать.       Перед глазами сам по себе встает полузабытый образ: ехидный взгляд, узкие плечи, острый подбородок и не менее острые скулы. И глаза, всегда синие, всегда яркие, наполненные веселящимися и прыгающими через голову чертятами.       — Но это не могло длиться вечно, верно? — тихо спрашивает Марина.       — Нет, не могло. Ленка из тех людей, кто не может долго сидеть на месте, не может довольствоваться достигнутым и просто радоваться тихому счастью. Она вся — полет и порыв, ей как воздух необходимы новые победы, новые свершения. Она не может без этого жить, никогда не могла.       Женя медленно качает головой, вспоминая.       — Она была моей единственной женщиной, — признается она, подумав, и, поймав на себе удивленный взгляд Марины, кивает: — Да, первой и последней, я полагаю. Любовь к ней — это нечто настолько глубокое и сильное, что я до сих пор не уверена, делает ли эта любовь меня… Ты понимаешь. В последние месяцы перед разрывом она часто говорила, что чувствует себя экспериментом, что я трусиха, не готовая признать, кто я есть на самом деле, но правда в том, что я до сих пор до конца не знаю, кто я. Я не знаю, люблю я ее, потому что она женщина или потому что она просто Лека. Я правда не знаю.       — Любишь? — Марина с интересом наклоняет голову, и Женя прикусывает губу. Но исправляться поздно, да и не хочется — ведь это было бы ложью, а лгать она больше не хочет. Только не здесь, только не сегодня, только не ей.       — Да, люблю. Я не видела ее пять лет, я не знаю, какая она сейчас, какой она стала. Но то, что я всегда к ней чувствовала, никуда не делось. Разница лишь в том, что теперь я могу с этим жить, просто жить, и ничего не пытаться сделать.       — А раньше?       — А раньше не могла.       Кофе в огромной кружке совсем остыл, но Женя все равно пьет его, тщетно пытаясь остудить горящие температурным румянцем щеки. Она думает о том, почему в присутствии Марины так легко говорить о сложных вещах, думает о том, что впервые за много лет произнесла все это вслух, и не в одинокой тишине темной комнаты, а при свете, и не в пустоту, а живому человеку.       — Кажется, я слегка сломала игру, — говорит она, глядя Марине в глаза. — Твоя очередь рассказывать.       Марина качает головой.       — Нет никакой очереди, моя дорогая. И прямо сейчас мне не хочется говорить об Олеге. Я хочу говорить о тебе.       Она придвигается ближе и берет Женю за руку, сплетая пальцы. Тянет ближе к себе, обнимает, опускает голову на плечо. Ее тело дышит теплом, но не жарким, не пугающим, а спокойным и нежным, умиротворяющим и ласковым.       — Как ты думаешь, почему у вас ничего не вышло? — спрашивает Марина шепотом, дыханием растекаясь по коже шеи.       Женя знает ответ, прекрасно знает, но произнести это вслух — сложно, сказать об этом — значит признать, что так оно и было, и ее знание — правда, самая настоящая правда, в которой некого винить, кроме себя самой.       — Думаю, я на самом деле не особенно ей подходила, — выдавливает она с трудом, шалея от тепла, укутывающего ее с головы до пят. — Ей хотелось отношений на равных, а я не могла ей этого дать. Когда она в порыве злости кричала, что я лесбиянка, мне хотелось ее ударить, потому что я не хотела этого слышать, не хотела признавать, не хотела, чтобы это было правдой. Я как будто притворялась, отдавая ей только то, что могла, но для нее этого было недостаточно, всегда было недостаточно.       Она пытается отодвинуться, отстраниться, но Марина не дает — прижимается теснее, обхватывает обеими руками за талию, носом трется о плечо и шею.       — Не уползай, — просит чуть слышно. — Если отстранишься, не сможешь рассказывать, а я хочу слушать еще.       — Но больше ничего нет. Честно, больше просто ничего нет, и я не знаю, что ты хочешь услышать, потому что…       — Потому что тебе кажется, что если ты откроешься, если пустишь меня глубоко внутрь, то мне не понравится то, что я там увижу, мне не понравится, и я уйду, оставив тебя в одиночестве зализывать раны и корить себя за то, что рискнула сделать еще одну попытку, и эта попытка провалилась, как и все предыдущие.       Это бьет больнее, чем можно себе представить, и плохо сочетается с теплом, ласковыми объятиями и гладкой щекой, лежащей на голом плече. Женя вдруг понимает, что Марина права, но одновременно с этим она понимает и другое: она не хочет рисковать, нет, совсем не хочет, но если сделать это прямо сейчас, когда все только началось, когда обнаженная и бесстыдная близость лишь зарождается, — разрушить ее будет не так страшно, как если сделать это спустя время.       — Хорошо, — повторяет она, сбиваясь со счета, сколько раз произносила сегодня это слово. В нем и смирение, и злость, и отчаяние, и всего этого так много, что запретные слова сами рвутся наружу, их попросту невозможно больше сдержать. — Хорошо, ты хочешь знать — я могу тебе рассказать.       И она действительно может, но не так — сплетясь в теплых объятиях, ощущая так близко чужое тело.       — Отпусти меня, — просит, заводя руки за спину. — Если хочешь послушать, просто отпусти.       Марина послушно отстраняется, но даже не думает отодвигаться, и остается на коленях и пятках сидеть перед Женей, опустив ладони на ее колени и заглядывая в потемневшие от напряжения глаза.       — Мои родители умерли слишком рано, — говорит Женя, следя за тем, чтобы тон голоса оставался спокойным и ровным. — Они не успели научить меня быть собой, и когда я встретила Ленку, то плохо представляла себе, кто я и какая я. Она была яркой, красивой, сильной, свободной, и я ужасно хотела стать такой же, вобрать в себя то, что мне так в ней нравилось, поглотить ее, превратиться в нее, научиться быть как она. Но я хотела только оболочку, я не хотела брать себе сомнения, мучения, остракизм окружающего мира. Я не хотела сложностей самоопределения, не хотела конфликтов, мне хотелось просто примерить на себя костюм и посмотреть, подойдет ли мне он.       По лицу Марины ничего невозможно прочитать. Женя смотрит внимательно, пристально, но не понимает, что на нем — смущение? Гнев? Разочарование? И она просто продолжает говорить:       — Когда она ушла, я растерялась. Мне было очень больно, но вместе с этим я просто не понимала, что делать: у меня забрали опору, выбили ее из-под ног, и я никак не могла нащупать свой путь, свою дорогу. Я не пыталась ее вернуть — знала, что это бессмысленно, но я ждала, что она вернется. И она вернулась. Но теперь костюмом была я — она приходила, когда ей нужно было получить кусочек тепла, забирала его у меня, и уходила дальше, ничего не оставляя взамен. Тогда я поняла, что это расплата: она просто забирала то, что отдавала мне до этого, и мне пришлось признать, что так — честно, так — правильно.       — Тяжело было чувствовать себя «костюмом»? — спрашивает Марина, и в ее голосе Жене слышится искреннее сочувствие.       — Да, тяжело. Но еще тяжелее было осознавать, что я как таковая ей больше не нужна, что мне нечего ей предложить, кроме постели, в которой она добирала то, чего ей не хватало в другом, принадлежавшим только ей мире.       Усмехнувшись, Женя снова хватается за сигареты и судорожно закуривает, выдыхая дым в сторону.       — От отчаяния я согласилась на роман с другом, он был мужчиной, и я подумала: почему нет? Почему бы не попытаться строить обычные, нормальные отношения? Отношения, которых я не буду стыдиться, в которых я смогу быть просто Женькой — девчонкой, недавно закончившей универ, девчонкой, обожающей «Наутилус» и зеленого цвета заколки.       Марина поднимает брови:       — Мне сложно представить тебя девчонкой, обожающей зеленые заколки, — признается она.       — Да, мне теперь тоже, — соглашается Женя. — Но было именно так: музыка, заколки, цветы в горшках, борщи по теткиному рецепту, варенье в стеклянных банках и крепкий чай.       — Почему же ты отказалась от этого? — спрашивает Марина, подумав.       — Отказалась? Нет, я не отказывалась, оно отвалилось само. Из отношений с другом ничего не вышло, этот костюм мне тоже не подошел, и когда вернулась Лека, мы попытались снова, но теперь она не хотела открываться, не хотела погружаться, она постоянно говорила, что не любит меня, а я принимала это, потому что считала, что лучше так, чем вообще без нее.       Женя снова затягивается, кашляет, делает глоток окончательно остывшего кофе.       — Она уходила и возвращалась бессчетное количество раз. И всякий раз своим уходом как будто говорила: ты не нужна мне, ты меня недостойна, ты не можешь дать мне то, чего я хочу. И я действительно не могла! Господи, даже в постели я не давала ей того, что было ей необходимо, просто не могла себя заставить.       — О чем ты? Что именно ты не могла ей дать?       Помотав головой, Женя усмехается:       — Нет. Ты не заставишь меня произнести это вслух, прости. Да и не в этом было дело, если говорить совсем откровенно. Все дело было во мне, в моей трусости, в моем притворстве. Я была как собака на сене, которая спит с девушкой, любит девушку, но отказывается признавать это. И, честно говоря, с тех пор это мало изменилось.       — Что ты имеешь в виду?       Женя смеется, и понимает, что этот смех — тяжелый, близкий к истеричному, жутковатый. Она смотрит на Марину, но не видит испуга, только внимание — сосредоточенное и теплое внимание.       — Я имею в виду, что до сих пор не знаю, кто я. За эти пять лет у меня ни разу не было любовных отношений. Дружба была, и остается — иногда на ней появляется налет влюбленности, иногда исчезает, но она все равно остается дружбой. Но больше ничего не было, и нет, и, полагаю, не будет.       Она вновь смеется в ответ на гримасу удивления на лице Марины.       — Что? — спрашивает, отсмеявшись. — Ты мне не веришь?       Марина качает головой.       — Зря. Нельзя строить отношения с другим человеком, если сам себя не знаешь. Я пыталась, долго пыталась быть кем-то другим, пыталась стать Лекой, пыталась стать такой же сильной, как она, такой же смелой и свободной, но у меня ни черта не вышло. И теперь я больше не хочу пытаться, я хочу просто жить и надеяться, что однажды я выясню, кто я на самом деле.       — Я думаю, ты прекрасно знаешь, кто ты, — говорит Марина, но Женя снова смеется в ответ на ее слова:       — Помнишь, я сказала тебе сегодня: там, — она с силой бьет себя ладонью по груди, издавая глухой звук, — ничего нет. Тебе кажется, что есть, но на самом деле — нет. Пустота, готовая в любой момент примерить на себя еще один новый костюм.       Комната погружается в тишину. Все слова сказаны, маски сброшены, и остается только стук встревоженного сердца — готового к любому повороту событий. Через еще несколько минут и двух выкуренных одна за другой сигарет, Женя сдается и первой прерывает молчание:       — Хочешь, я отвезу тебя домой? — спрашивает тихо, пытаясь вложить в свои слова не произнесенное, но бьющееся под горлом «я пойму, если ты захочешь уйти».       Марина не долго думает, прежде чем ответить. Женя едва успевает договорить, а у нее уже вырывается короткое и строгое:       — Нет, не хочу.       — Уверена? — уточняет Женя, все еще не веря.       — Да. Уверена.       Они смотрят друг на друга молча и пристально, а потом Женя кивает и протягивает руку, которую Марина немедленно принимает.       — Дашь мне какую-нибудь футболку для сна? — спрашивает она, легонько пожимая ладонь. — И имей в виду, я буду спать в кровати с тобой. Этот диван подходит только для просмотра кино или чтения книжки, но если провести на нем ночь, с утра тебе придется разгибать меня при помощи домкрата.       Женя снова кивает, и Марина, притянув ее к себе, обжигает нежным поцелуем щеку.       — Не бойся, — шепчет, прижимаясь губами к коже. — Мне не страшно, ни капли. И мы сделаем так, что ты тоже перестанешь бояться.       — Ты уверена?       — Да. Я уверена.