Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В конце августа Марина впервые приводит ее в клуб и знакомит с друзьями. По дороге Женя задает сотни вопросов, пытаясь подготовиться и хоть как-то скрыть смущение и обрести опору, а Марина смеется над ней, гладит по обтянутому тканью юбки бедру и сыплет банальностями — «все будет хорошо», «ты им понравишься», «как будто есть в мире человек, которому ты можешь не понравиться».       — Ладно, — остановившись в заторе на съезде с Благовещенского моста, говорит Женя. — Значит, есть Яна и Тимур, у них длительный тайный роман, потому что Яна замужем и не собирается разводиться. Еще есть Леха и Лиана — брат и сестра, которые вечно друг друга подкалывают. Таня — похожая на Фаину Раневскую миротворица и всеобщая подруга, Вася — кобель, не пропускающий мимо ни одной юбки. Кто еще?       Марина заливисто смеется:       — Еще Олег, который в своей жизни любит только три вещи: компьютеры, рыбалку и меня. Причем именно в этом порядке, как мне иногда видится. Дорогая моя, а тебе не кажется, что ты слишком волнуешься? Они действительно прекрасные люди, и я уверена, что ты быстро с ними подружишься.       Поток автомобилей наконец-то начинает двигаться, Женя пристраивается за красным «Опелем» и бросает еще один взгляд на сидящую рядом Марину.       — Возможно, мне следовало одеться иначе? — делает она очередную попытку. — Я имею в виду, эти юбка и рубашка… Разве я не выгляжу слишком формально для клуба? Мы могли бы вернуться ненадолго, чтобы я переоделась.       — Боже, ты сумасшедшая! — хохочет Марина в ответ. — Все прекрасно, ты прекрасна, твои юбка и рубашка прекрасны, и прекрати так переживать, мы едем не с родителями знакомиться, а всего лишь с моими друзьями.       «А еще с твоим мужчиной, — Женя не осмеливается произнести это вслух. — И если ты при нем будешь вести себя со мной как привыкла, он станет ревновать. А если не будешь — ревновать начну уже я»       Проехав по набережной, она сворачивает налево и пересекает Васильевский остров насквозь, выбравшись к реке Смоленке у Камского сада. Правой рукой лезет в бардачок, чтобы достать карту города, но Марина заявляет, что отлично знает дорогу, и карта не понадобится. Так и выходит: через несколько минут петляний по узким улицам, машина останавливается у пятиэтажного старого здания, фасад которого украшает яркая неоновая вывеска с кричащими буквами «Эгос».       — «Эгос»? Серьезно? — усмехается Женя.       — Название придумывала не я, — парирует Марина. — Идем внутрь, и ты увидишь, что название не имеет ровным счетом никакого значения!       Фейс-контроль они проходят легко и быстро: еще бы, Марину очевидно здесь знают как постоянно посетителя, да если бы и не знали — ее яркая красота, блестящее в потоках искусственного света платье, рассыпавшиеся по обнаженным плечам и спине темные гладкие волосы, — кто бы посмел не пустить ее внутрь? Кто бы вообще смог отказать ей хоть в чем-то?       Внутри много людей и много музыки. Танцпол забит до отказа, диваны, расставленные вдоль украшенных неоном стен — тоже, а у круглой стойки бара в центре помещения толпится возбужденная предвкушением очередь.       Женя теряется в этом потоке шума и людских тел, у нее кружится голова, хочется сбежать, но Марина хватает ее за руку и тащит за собой прямо сквозь людскую толпу, трущуюся о них плечами, боками и бедрами.       Музыка гремит, отзывается гулом в ушах, очень жарко — ужасно жарко, но через минуту они вдруг проходят сквозь изящно разрисованную бамбуковую ширму и оказываются в отдельном помещении: небольшом, уютном, с овальным столом в центре и креслами вокруг, с клубами дыма, плавающими у потолка, с бесчисленными бокалами «Маргарит» в руках у удивленно смотрящих на них людей.       Марина представляет им Женю, а их — Жене, она называет имена, отпускает веселые комментарии, целует каждого по очереди в щеку, делает глоток из чужого бокала, закуривает предложенную сигарету. А Женя стоит столбом, не в силах пошевелиться, не в силах сказать ни слова, и понимает, что еще чуть-чуть, еще несколько секунд, — и она просто и незатейливо свалится в обморок, окончательно поставив крест на идее понравиться этим — совершенно незнакомым и по сути не нужным ей — людям.       — Посмотри на меня, — слышит она совсем близко незнакомый голос, и испуганно дергает головой на звук, отчего и впрямь едва не падает на пол, но чья-то сильная рука подхватывает ее под локоть, держит уверенно и крепко. Надежно. — Давай, несколько шагов, я помогу тебе сесть, идет?       Женя послушно переставляет ноги, падает во что-то мягкое и обволакивающее, принимает из чьих-то рук стакан и быстрыми рваными глотками пьет воду. Через минуту или две ей становится легче — дурнота отступает, из глаз пропадает пелена, а к зрению возвращается четкость. Осторожно повернув голову, она обнаруживает, что сидит на диване в темном углу комнаты, а в центре вокруг овального стола множество людей, и среди них — смеющаяся Марина.       — Легче? Хочешь еще воды?       Теперь она может посмотреть и на своего спасителя. Им оказывается молодой парень, русоволосый, коротко стриженный и улыбающийся очень мягкой и доброй улыбкой.       Олег.       Ему не нужно представляться, не нужно ничего говорить, — Женя сразу понимает, кто он. Только такой мужчина и может быть у Марины: теплый, заботливый, широкоплечий, умеющий носить рубашки с приспущенным галстуком, и умудряющийся не выглядеть при этом идиотом.       — Спасибо, — улыбается она и протягивает руку, с радостью понимая, что дрожь окончательно прошла. — Меня зовут Женя.       — Я знаю, — после короткой, едва заметной паузы он пожимает ей руку и добавляет. — Давно хотел познакомиться с тобой, но Марина постоянно говорила, что не планирует тебя ни с кем делить.       Со стороны слышится новый взрыв смеха, коренастый мужчина под общий хохот лезет на стол и принимается стаскивать с себя пиджак, вертя при этом бедрами.       — Это Вася, — подсказывает Олег, удобнее устраиваясь на диване рядом с Женей. — Вася Трохин, наш клоун и павиан. Когда он начнет подкатывать к тебе, а он начнет совершенно точно, мой тебе совет: посылай сразу и жестко, любую другую реакцию он воспримет как поощрение.       — А тот, второй, это Леха? — спрашивает Женя, глядя, как Трохин, сбросив под ноги пиджак, расстегивает рубашку и, стянув ее с могучих плеч, бросает в одну из хохочущих женщин.       — Нет, это Тимур, — Олег кивает на развалившегося в кресле пухлого армянина с солидной золотой цепью на шее. — Он из бывших бандитов, вовремя успевших перейти в легальный бизнес и поэтому оказавшихся в итоге в Питере, а не на кладбище. А барышня у него на коленях — Янка, она психолог, только очень плохой, — теорию знает, а применять ее на практике не умеет совершенно.       Женя кивает, отмечая про себя, что женщины в этой компании как на подбор очень красивы. Яна внешне ничем не уступает Марине — яркая, огненно-рыжая, с вызывающим декольте и чуть полноватыми руками, на одной из которых можно разглядеть огромную татуировку.       Ширма у входа отодвигается в сторону, и в чилл-аут входят сразу двое: парень в яркой до безобразия гавайской рубашке и пышная женщина в умопомрачительном вечернем платье, блестящим от стразов и достающим до щиколоток.       — Наконец-то! — громко вопит Трохин, спрыгивает со стола и заключает женщину в объятия. — Танюха!       — Уберите от меня этого придурка, — смеется Татьяна. — Трош, я уходила на пятнадцать минут, позвонить. Неужели ты уже успел соскучиться?       Олег с улыбкой наклоняется ближе к Жене и объясняет шепотом:       — Вот этот мелкий в жуткой рубашке и есть Леха, а барышню зовут Татьяной.       Женя судорожно вспоминает, что, кажется, в списке был еще кто-то, но толком подумать не успевает: к ним подскакивает голый до пояса Трохин, сходу падает на колени и прижимает руки к груди.       — Вась, отвали, — смеется Олег. — Человек первый раз в нашем зверинце, давай не будем ее сразу пугать.       — Зачем пугать, э? — Трохин очень похоже имитирует кавказский акцент. — Такой девушка, и без охраны, как можно пройти мимо?       На помощь неожиданно приходит Марина. Она вдруг оказывается рядом, совсем близко, огибает стоящего на коленях Трохина и изящно падает на диван между Женей и Олегом.       — Трош, иди выпей, — просит, глядя на него сверху вниз. — И развлеки Яну, она явно соскучилась по твоему голому торсу.       Он всем своим видом изображает крайнюю степень расстройства, но все же уходит, оставив их втроем среди полумрака, грохочущей в ушах музыки и запаха «Маргариты».       — Вы познакомились? — спрашивает Марина, опуская левую руку на бедро Олега, а правой обнимая Женю за плечи.       Ее кожа такая горячая, что от этого становится немного не по себе, но отодвигаться некуда, и Женя просто кивает, считая про себя, сколько минут уже прошло и сколько должно пройти еще, чтобы ее бегство отсюда не выглядело неловким.       — Троха сегодня в ударе, — продолжает Марина, успокаивающе поглаживая кончиками пальцев Женино предплечье. — Рада бы сказать, что обычно он не такой шумный, но это было бы неправдой.       — Правдой было бы сказать, что обычно он еще хуже, — добавляет Олег, и Марина, засмеявшись, поворачивает голову и целует его в синеватую от дневной щетины щеку.       Внутренний таймер ломается к чертовой матери, разлетается на куски, и Женя уже размыкает губы, чтобы пробормотать «Знаете, мне завтра рано вставать, поэтому я, пожалуй, поеду», но ровно в этот момент к ним возвращается успевший надеть рубашку Трохин и, низко поклонившись, протягивает Марине руку.       Она бросает короткий взгляд на Олега, ловит его улыбку и, приняв протянутую руку, уходит с Трохиным — вероятно, на танцпол.       — Хочешь выпить? — предлагает Олег, всем телом повернувшись к Жене и глядя на нее веселыми глазами.       — Нет, я… Я не пью, почти никогда. И, если честно, мне завтра…       — Подожди, — он не дает ей договорить. — Слушай, я понимаю, что все это глупо и неловко, но так ведь всегда в новой компании, правда? Для Марины важно, чтобы ты была сегодня здесь, она действительно хотела этого, и я прошу тебя, если можешь, посиди еще.       Женя прикусывает губу, лихорадочно обдумывая ответ, а Олег тем временем продолжает говорить еще быстрее:       — Мы не такие плохие, клянусь. Если хочешь, мы можем посидеть здесь, я принесу тебе еще воды, и познакомлю, например, с Яной. Она дерьмовый психолог, но отличный друг, и с ней всегда интересно разговаривать про человеческие отношения, про конфликты, да и вообще — про людей. А Леха знает столько анекдотов, что может заставить тебя смеяться до колик. А Таня…       — Перестань, — с улыбкой просит Женя. — Все в порядке, правда. Вода и разговоры об отношениях меня вполне устроят.       Ночь катится вперед в ритме электронной музыки и неонового света. Через пару часов к дивану в углу уже придвинуто два кресла, на одном с бокалом вина в руке восседает слегка нетрезвая Яна, на втором — Таня, а Женя с Олегом давно сбросили обувь и ожесточенно спорят, сидя на диване с ногами, лицом друг к другу.       — Прошлый год, март, город Минеральные Воды, — запальчиво и быстро говорит Женя. — Бомба в машине, весом в пятьдесят килограмм. Более двадцати погибших, куча раненых, и после этого ты хочешь мне сказать, что они правы?       Олег мотает головой и отхлебывает из бокала.       — Я не говорю, что они правы, я говорю, что эту проблему надо рассматривать, отложив в сторону эмоции, и тогда окажется, что если поставить людей в ситуацию, из которой нет и не может быть выхода, то они станут совершать поступки, на которые в других обстоятельствах не решились бы ни за что.       Женя всплескивает руками, едва не выбив из его рук бокал.       — Ты серьезно? — спрашивает она. И сама же отвечает: — Нет, ты не можешь говорить серьезно, я не верю. Террористы, которые закладывают бомбы, — это не доведенные до отчаяния люди! Это исламисты, использующие религию в своих целях, это звери, трактующие Шариат так, как им удобно. Они не говорят «Мы в отчаянии», нет, они говорят: «Мы — сильнее, мы — чище, мы — настоящие, мы — правильные». Это фашизм в чистом виде!       — Я знаю еще одно хорошее слово, оканчивающееся на «изм», Женечка, — включается вдруг в спор Таня. — Максимализм. Слышали про такое?       — При чем здесь это? — удивляется Яна.       — При том, что нельзя мести всех и каждого под одну гребенку. Вы знаете, что ряд террористок-смертниц идут на это лишь для того, чтобы освободиться от невыносимых условий жизни? Их, часто совсем девчонок, выдают замуж за стариков, их бьют, над ними издеваются, они тяжело работают и не имеют никаких прав. И они соглашаются стать террористками только чтобы вырваться из этого ада!       Женя стискивает зубы от злости. В том, что она слышит, так много глупости, эдакого про-западного превосходства — мол, у нас-то все иначе, потому и в террористки никто не идет.       — Невыносимые условия жизни — не повод взрывать вместе с собой невинных людей, — говорит она, стараясь сдерживать гнев. — Не хочешь жить — прыгни со скалы, но не забирай с собой тех, кто ни в чем не виноват.       — Погоди, Жень. Ты же понимаешь, что легко судить со стороны, — Олег, конечно, немедленно становится на Танину сторону. — Мы росли в другой культуре, в другом обществе, и поэтому не можем понимать, как устроена психика этих людей.       — Мне плевать на то, как устроена их психика, — горячится Женя. — Есть люди, а есть звери, считающие себя вправе убивать других. Я готова пытаться понять первых, но вторых — нет, увольте.       Таня со снисходительным видом качает головой. Она едва помещается в кресле своим большим грузным телом, и оттого это покачивание походит на качание стога сена — громадного, обтянутого кричаще-блестящим платьем.       — Когда ты готов пытаться понять одних, но не готов пытаться понять других — это и есть максимализм, Женечка.       — Черта с два, Танечка, — со злостью парирует Женя. — Это не максимализм, а мои собственные пределы допустимого.       Олег вдруг хватает ее за ладонь, явно собираясь что-то возразить, но Женя отдергивает руку. Ей неприятно это прикосновение, неприятно, что он — мужчина — сидит так близко, неприятно, что он считает себя вправе рассуждать о невыносимых условиях жизни.       — Вы пытаетесь мне объяснить, что невыносимые условия дают человеку право отнимать чужие жизни? — спрашивает она резко. — Тогда ответьте мне, чем отличается жизнь арабской женщины в Исламе от жизни жены алкоголика-буяна где-то далеко в провинции? По-вашему, ее чаще бьют, ее заставляют выполнять более грязную работу, к ней относятся как-то принципиально иначе? Но жены алкоголиков при этом почему-то не идут в террористки!       Яна вдруг смеется и демонстративно аплодирует, расплескивая на колени вино из бокала. Ярко-красные капли на ее ногах выглядят как кровь, и Женя отводит взгляд, не желая на это смотреть.       — Черт, кто-нибудь объяснит мне, как мы от разговора об отношениях в итоге пришли к исламскому терроризму, а потом вообще переключились на права женщин? — спрашивает Олег. — Мой мозг не в состоянии постичь такие логические связи.       — А нечего лезть с мужской логикой в женскую компанию, — весело объясняет Таня.       Женя ошеломленно смотрит на каждого из них по очереди, не в силах понять, как можно настолько стремительно переключаться со сложной и серьезной темы на легкий, ни к чему не обязывающий треп.       — Мы просто пьяные, а ты трезвая, — объясняет Олег, наклонившись к ней и обдавая сильным ароматом одеколона, смешанным с запахом мужского пота.       — Да. Наверное, ты прав.       Она выдавливает улыбку и поднимается на ноги, мысленно готовясь прощаться, но и в этот раз ничего не выходит: стремительный вихрь, состоящий из растрепанных волос, жаркой влажной кожи и помятой одежды, набрасывается на нее, валит обратно на диван и падает на колени сверху, обжигая ухо горячим шепотом:       — Не уходи. Я не хочу, чтобы ты уходила.       Женя злится. Она не понимает, что происходит, не понимает, зачем она здесь, не понимает, почему Марина так странно себя ведет: то исчезает на несколько часов в компании обезьяны-Трохина, а то вдруг буквально умоляет остаться, заглядывает в глаза, щекочет кончиками ногтей щеку.       Это похоже на игру, и Жене не нравится играть во что-то, к чему не прилагаются правила. Она косится на Олега в надежде увидеть на его лице ревность или недовольство, но он абсолютно спокоен: сидит, наклонившись поближе к Тане, что-то весело ей рассказывает, вызывая все новые вспышки хохота.       — Мариш, слезь с нее, а? — говорит вдруг Яна холодно. — Ты ее совсем придавила, она едва может дышать.       — Разве? — Женя не может видеть лица Марины, но чувствует, как двигаются на коленях ее бедра и ягодицы, как бок прижимается к животу, а ладонь от щеки опускается вначале на шею, а затем — к разрезу рубашки.       — Марина… — холод превращается в металл, глаза становятся темными и злыми, зрачки расширяются.       — Брось, Яночка, у нас все в порядке. Правда, дорогая моя?       На мгновение они встречаются взглядами, и Женя вдруг ясно понимает: Марина пьяна. Пьяна так сильно, что едва ли соображает, что именно делает, где и, главное, с кем. Осознав это, она аккуратно берет ее двумя руками за талию, приподнимает и, вывернувшись, усаживает на диван. Марина прикусывает губу и тянется вперед, пытаясь поймать Женю за рубашку, но та с легкостью уворачивается и отступает на шаг, застегивая на груди неизвестно когда расстегнувшуюся пуговицу.       — Рада была познакомиться, — говорит она быстро, даже не пытаясь перекричать музыку. — Надеюсь, еще увидимся.       Успокаивая себя тем, что оставила Марину не неизвестно где, а в компании друзей и Олега, Женя торопливо выскакивает из чилл-аута и кое-как протискивается сквозь толпу танцующих к выходу. От такого количества двигающихся под музыку потных тел ей снова становится нехорошо, но, к счастью, она успевает выбраться наружу прежде, чем дурнота перерастает в нечто опасное.       Ночной питерский воздух опьяняет, она пьет его быстрыми глотками, словно выброшенная на берег рыба, держится одной рукой за грязную стену, и пытается успокоить бешено колотящееся в груди сердце.       «Что, мелочь, клубная жизнь тебе не слишком подходит? — звучит в голове знакомое, ехидное. — Не ври себе, ты всегда это знала, и я бы удивилась, если бы мне сообщили, что ты решила вдруг попробовать это еще раз»       — Иди ты к черту, — шепчет Женя сквозь зубы, нащупывая в висящей на плече сумке ключи и сигареты.       — Вот так сразу «к черту»? — слышит она за спиной и испуганно отшатывается. — Даже без прелюдии?       Обернувшись, она видит Яну — та стоит в дверном проеме, покачиваясь, а за ее спиной гремит, переливается огнями и потными телами клубная музыка.       — Закрой дверь, — просит Женя, достав наконец сигарету и сунув ее между губами. — Я больше не могу слышать эту какофонию.       Яна пожимает плечами, но все же выходит на улицу и закрывает дверь. Звуки отдаляются, становятся не такими громкими, не такими пугающе-резкими. Женя протягивает пачку, и Яна вытаскивает из нее сигарету, а затем прикуривает от протянутой зажигалки, пряча огонь ладонями от легких порывов ветра.       Несколько минут они молча курят, вглядываясь в сумеречную питерскую ночь. Женя ждет: понимает, что не просто же так Яна шла за ней следом, не просто же так решила ее догнать.       — Не связывайся с ней, — слышит она наконец. — Поверь, ничего хорошего из этого не выйдет.       Продолжения не следует, и это так глупо, так по-киношному глупо, как будто они — незнакомые друг другу женщины — просто играют роли в дешевой мелодраме, наполненной избитыми клише и банальностями.       — Тебя подвезти? — спрашивает Женя, докурив сигарету до фильтра и выбросив окурок под ноги.       Яна снова смотрит на нее, и на сей раз в ее глазах ясно читается интерес. Но Жене плевать: она не хочет разговаривать, не хочет думать, но и оставлять у ворот ночного клуба пьяную женщину в одиночестве она не хочет тоже.       — Марина — это наркотик, — говорит вдруг Яна, исподлобья глядя на замершую Женю. — Она подсадит тебя на себя, увлечет, она даст тебе столько тепла и нежности, что ты утонешь в нем, потеряешься, а потом, когда ты разучишься без этого жить, она заберет это назад.       Женя усмехается, вздыхает и усмехается снова.       — Ты не первая, с кем она это проделывает, — продолжает Яна холодно. — До тебя уже были люди, и некоторые как-то справлялись с этим, а кто-то буквально сходил с ума. Олег первый, кому удалось остаться. Все остальные исчезли.       И снова это похоже на эпизод из дешевой мелодрамы, и снова Жене хочется то ли смеяться, то ли просто молча уйти, прекратив наконец этот безумный бред.       — Поверь мне, — Яну слегка покачивает, и оттого серьезность ее тона несколько смазывается, расплывается, стачивается неуверенностью. — Если еще можешь, то лучше беги от нее сейчас. Пока не стало слишком поздно.       Женя пожимает плечами. Если бы это было фильмом, то прямо сейчас Яна должна бы была развернуться и уйти обратно в клуб, оставив ее в одиночестве стоять под питерским звездным небом и обдумывать услышанное.       Но это не фильм, и никто никуда не уходит, а наоборот — делает неуверенный шаг вперед, спотыкается, чуть не рухнув на грязный асфальт, и падает в предусмотрительно протянутые Женины руки.       — Ты адрес свой помнишь? — обреченно спрашивает Женя, кое-как удерживая Яну в вертикальном положении. Дожидается неуверенного кивка и вздыхает. — Ладно. Идем в машину, отвезу тебя домой. ***       Она просыпается рано, еще до звонка будильника. На часах 7:15, сквозь окно в спальню проникают первые лучи солнца, а легкий ветерок, пробивающийся вместе с ними, приятно холодит обнаженное тело.       Летом Женя чаще всего спит голой — так прохладнее, да и ощущение сквозняка, бегающего по коже — одно из самых приятных в ее жизни.       Встав с кровати, она потягивается, делает несколько разогревающих упражнений и идет в ванную — чистить зубы. Сегодня суббота, и это означает, что в контору ехать не нужно, а, значит, можно посвятить день планированию грядущего ремонта или просто поваляться на диване с новым фильмом или интересной книгой.       Вот только…       Она вспоминает, как полночи разрывался звуками ее сотовый телефон (зачем, черт побери, она повелась на уговоры и купила себе эту пластиковую дрянь?), и как в итоге она в порыве злости сунула его за кровать, чтобы не слышать этих раздражающих трелей.       Почистив зубы и набросив на плечи легкий халат, она достает телефон и смотрит на экран, округляя глаза от увиденного. 17 сообщений, десяток пропущенных звонков, и, кажется, все они — от Марины.       Последнее из сообщений, отправленное в шесть утра, гласит:       «Умоляю, не читай то, что я понаписала тебе этой ночью. Просто сотри и не читай, прошу тебя»       Женя пожимает плечами и выбирает кнопку «удалить все». Не то чтобы ей было не любопытно, но раз просят не читать — она не станет этого делать.       Подумав, она набирает собственное сообщение:       «Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?»       Нажимает «отправить» и идет на кухню варить кофе, но дойти не успевает: громкий звук дверного звонка пронизывает квартиру и уставшие после вчерашнего уши.       Плотнее запахнув халат и завязав на талии пояс, она идет открывать, и снова округляет глаза от удивления: на пороге — Сергей и Макс, и выглядят они, вопреки обыкновению, слегка смущенно.       — Кажется, моя социальная жизнь совершила качественный скачок, — усмехается Женя, посторонившись, чтобы впустить их внутрь. — Вы-то что здесь делаете?       — Проезжали мимо, решили заглянуть на кофе, — объясняет обходительный Сергей.       — Есть разговор, — уточняет куда более прямолинейный Макс.       Кофе приходится варить на всех, и Женя ошибается с количеством воды, в результате чего напиток выходит слишком крепким. Она разбавляет получившийся кофе кипятком и предлагает гостям устроиться в гостиной — в маленькой кухне для троих, включая здоровенного Макса, слишком мало места.       В конечном счете Женя и Сергей падают на диван, Макс подтаскивает для себя кресло, и все трое закуривают в ожидании начала разговора.       — Ну? — первой не выдерживает Женя. — В чем дело-то?       Макс всей пятерней гладит лысую голову и вздыхает.       — Короче, — говорит он резко. — Вчера вечером мы встречались с Аликом, и он сказал, что ситуация изменилась, и от нас им теперь понадобятся не деньги, а услуги.       От услышанного холод пробегает по Жениному позвоночнику. Алик Паровоз — человек, одно упоминание имени которого вызывало страх — с девяносто девятого года был так называемой «крышей» их агентства: раз в месяц они передавали ему конверт с деньгами и никогда не спрашивали, на что эти деньги идут.       Еще на этапе первых заказов было ясно, что без «крыши» в этот бизнес влезть не получится, а если и получится, то ненадолго, поэтому Сергей еще тогда первым делом связался со своими старыми знакомыми и попросил посоветовать нужных людей. Этим нужным человеком и стал Алик Паровоз — глава среднего пошиба питерской бандитской или, как они сами себя называли, охранной группировки.       — Какие конкретно услуги? — спрашивает Женя, затягиваясь. — И почему от нас?       Макс снова вздыхает, но на сей раз отвечает Сергей.       — Он каким-то образом узнал, что мы собираемся заказывать большую партию аппаратуры в Европе, и хочет, чтобы вместе с этой партией мы доставили еще несколько коробок.       Это настолько безумно, что Женя едва верит своим ушам.       — Он сбрендил? — уточняет она осторожно. — Груз же будут досматривать: и погранцы, и таможенники. Какие, к чертовой матери, коробки?       — У него свои люди и на границе, и в таможне, — неохотно объясняет Сергей. — Наша задача провести все это официально вместе с нашим грузом, а дальше — не наши проблемы.       У нее вырывается смешок — нервный, истеричный.       — Серега, — говорит она, нагнувшись к нему поближе. — Вот дальше как раз наши проблемы и начнутся. Ты не понимаешь, что все это выглядит как дешевая подстава? А если он туда наркоту положит? А если оружие? Все это мы тоже будем оформлять официально?       — Перестань, — Макс прерывает ее нетерпеливым жестом. — Никто не говорит, что надо соглашаться, и ты права — это безумие. Мы пришли, чтобы обсудить, как будем выпутываться из этого дерьма, потому что ты отлично понимаешь: Паровоз не отвяжется, если откажем — он найдет способ нам подгадить.       Следующие полчаса они обсуждают варианты. Их не так уж много: категорически отказать означает нарваться на серьезные проблемы, отменить заказ аппаратуры тоже нельзя — контракт подписан, и размер неустойки по нему слишком серьезен. Предложить альтернативу? Но что они могут предложить, кроме денег?       — Послушайте, может, это банальная попытка содрать с нас побольше? — спрашивает Женя. — Вы пробовали предложить ему увеличить процент?       Макс обреченно кивает. Он не отрываясь пьет кофе, и кадык на его горле ходит вверх-вниз в такт мощным глоткам.       — Он сказал, что деньги деньгами, но мы должны доказать ему свою лояльность, — объясняет Сергей. — А единственный способ это сделать…       — Это дать ему то, что он хочет, — перебивает Женя. — Я поняла.       Она откидывается на спинку дивана и закуривает новую сигарету. В памяти всплывает вчерашний вечер, клуб, грохочущая в ушах музыка, и слова Олега: «Это Тимур, он из бывших бандитов, вовремя успевших перейти в легальный бизнес и поэтому оказавшихся в итоге в Питере, а не на кладбище»       Не лучший это вариант, ох, совсем не лучший, и неизвестно, сработает ли он, но — Женя понимает — альтернативы на текущий момент выглядят еще хуже, и потому она хватается за телефон и быстро находит в коротком списке контактов номер Яны.       — Кому ты звонишь? — спрашивает Сергей.       Женя нетерпеливо мотает головой, вслушивается в доносящиеся из телефона гудки, и считает про себя секунды. Две, четыре, шесть, восемь…       — Какая сволота звонит мне в такую рань?       — Та самая, которая вчера отвезла тебя домой, и которую ты буквально заставила записать свой номер телефона.       — А, это ты, — Яна зевает, голос у нее хриплый — то ли от выпитого накануне алкоголя, то ли от неуемного курения. — Чего надо-то?       — Можешь дать мне номер Тимура? — просит Женя. — Я понимаю, что это странная просьба, но мне действительно нужно с ним поговорить.       Из телефона доносится хриплый смех, переходящий в кашель.       — Клеиться к нему будешь? — уточняет Яна, откашлявшись.       — Нет. Разговор исключительно по делу.       — Ладно, — на этот раз Женя слышит зевок. — Сейчас пришлю смской. И не звони мне больше так рано, суббота же, все нормальные люди еще спят.       Пока она разговаривает, Макс и Сергей молча наблюдают, прикуривая одну сигарету от другой и допивая кофе. На их лицах ясно видно надежду, смешанную с тоской, и Женя отлично их понимает, поскольку сама испытывает нечто похожее.       S&O для каждого из них — не просто бизнес, это символ, символ чего-то важного и нового, чего-то, что они построили сами путем неимоверных усилий, тяжелого труда и сотен бессонных ночей.       — Ну что, капитан? — нетерпеливо спрашивает Макс, когда она выключает сотовый.       — Сейчас пришлет сообщением номер, попробую позвонить одному человеку. Меня познакомили с ним вчера, и раньше он был в одной из бандитских группировок. Попробую договориться, чтобы нас взял под «крышу» кто-нибудь другой, кто-то, кому не нужно с нашей помощью доставлять из Европы проклятые коробки.       Телефон сигналит о пришедшем сообщении, и Женя набирает указанный в нем номер. На сей раз долго ждать не приходится — похоже, Тимур, как и она сама, ранняя пташка.       — Привет, — говорит Женя, услышав резкое «алло» с четким кавказским акцентом. — Твой номер мне дала Яна, мы виделись вчера в клубе, я была там с…       — Тебя притащила Марина, я помню. И что дальше?       Он не слишком любезен, но она старается не обращать на это внимания.       — Олег сказал, что у тебя остались некоторые связи со старыми коллегами, и я хотела попросить тебя о встрече, чтобы обсудить возможность использования этих связей для… бизнеса.       Из телефона слышится какой-то скрип, потом — звуки шагов, словно Тимур вышел из одного помещения в другое. Затем — чиркающий звук зажигалки и резкий выдох.       — Слушай, женщина, — говорит он резко. — Ты можешь нормально сформулировать, какого черта тебе надо? Какие еще бывшие коллеги? Какой, к чертовой матери, бизнес? Ты о чем вообще?       Женя закатывает глаза и набирает в грудь побольше воздуха.       — Моему бизнесу нужна новая «крыша», — теперь резко говорит она. — Мы готовы платить повышенный процент при условии, что от нас не станут требовать никаких дополнительных услуг. Если ты сможешь выступить посредником в переговорах, мы щедро заплатим за помощь.       Тимур несколько секунд молчит — курит. Это внушает надежду: если бы хотел сразу отказать, просто отключил бы связь, а если не делает этого — значит, как минимум обдумывает услышанное.       — Бизнес-шмизнес, — говорит он наконец, насмешливо и ехидно. — Что у тебя за бизнес хоть? Тряпки?       — Рекламное агентство, — парирует Женя сквозь зубы. — Мы снимаем видео-рекламу для серьезных брендов.       — «Мы» это кто? Дай трубку кому-нибудь из мужиков.       Прилив гнева такой сильный, что Женя едва с ним справляется. Дьявол, похоже, Тимур — еще одна «яйценосная особа», считающая ниже своего достоинства вести дела с женщинами. Сколько таких она встречала за последние годы — не перечесть, и всякий раз выстраивать с ними деловые отношения было невероятно сложно.       — Слушай, — говорит она, добавляя в голос металла. — Это мой бизнес, ясно? Речь идет о сотнях тысяч долларов, а не о трех копейках, и если тебе не интересно — так и скажи, а если все же готов обсудить подробности, давай встретимся и поговорим предметно.       Он снова молчит, потом хмыкает и снисходительно соглашается.       — Через два часа в «Тете Аиде» на Конногвардейском. От Исаакия в сторону Новой Голландии, знаешь?       — Найду, — кивает Женя.       — Возьми с собой кого-нибудь из мужиков, бизнес-вумен, — на прощание заявляет Тимур. — Учти: придешь одна — разговора не получится.       И отключает связь.       Стоит Жене убрать телефон, как Макс с Сергеем одновременно спрашивают:       — Ну что?       — Через два часа встречаемся, — отвечает она, задумчиво вертя между пальцами опустевшую пачку из-под сигарет. — Он сказал взять с собой кого-нибудь из мужиков, но я не стану этого делать.       — Почему?       — Потому что если я соглашусь на первое же выставленное им условие, это будет означать, что мною можно вертеть как угодно. Вспомните первые переговоры с Паровозом: если бы мы согласились на то, что он предлагал, никакого агенства уже бы не было. Нам бы позволили заработать немного денег, а потом просто уничтожили.       До назначенной встречи целых два часа, а поездка до ресторана займет минут двадцать, не больше, и потому Женя уходит на кухню, заваривает новую порцию кофе, вынимает из холодильника сыр, а с полки достает упакованные в полиэтилен тонко нарезанные ломтики хлеба.       — Что с тобой происходит, капитан? — слышит она за спиной. — Ты странная в последнее время, сама на себя не похожа. И вся эта история с Паровозом… Ты должна сейчас бегать туда-сюда и адски нервничать, а вместо этого выглядишь совершенно спокойной. В чем дело?       Прежде чем ответить, Женя достает из навесного шкафа тарелки, раскладывает хлеб, нарезает сыр, моет в раковине маленькие красные помидоры и высыпает их в глубокую миску.       Она не обдумывает ответ — нечего обдумывать, она прекрасно знает, что должна ответить. Она вспоминает, откуда взялось это забавное прозвище «капитан», и какие обстоятельства предшествовали его появлению.       Это было в самом начале их совместного пути, еще до создания агентства, когда всех четверых назначили в одну бригаду по проведению фасадных работ по старому зданию на Мойке. Их задачей было покрасить стены, от крыши до фундамента, но когда они прибыли на объект, оказалось, что они должны не красить, а закрашивать: во всю высоту фасада здания сияло черной краской удивительно талантливое граффити, изображающее пацана-школьника, стоящего на парте и рисующего на глухой стене окно в яркий и красочный мир.       Они тогда долго ссорились, прежде чем взяться за работу: Сергей доказывал, что дело есть дело, а Женя говорила, что не собирается уничтожать произведение уличного искусства, даже если коммунальщикам Питера это искусство не по душе.       Когда дело почти дошло до драки, она вдруг вспомнила фильм «Общество мертвых поэтов», который они все не так давно смотрели на видео-кассете в гостях у Макса, и не раз упомянутое в фильме стихотворение Пола Уитмена.       «Но сердце! — процитировала Женя тогда, окончательно срываясь на крик. — Сердце! Сердце! Как кровь течет ручьем на палубе, где капитан уснул последним сном!»       «И что? — проорал ей в ответ взбешенный Сергей. — Это всего лишь картинка! Всего лишь намалеванная на стене ерунда!»       «Это свобода самовыражения, Серый! Это чья-то попытка выйти за пределы тоскливых будней, попытка показать что-то, что рвется изнутри наружу! Только представь, сколько времени ушло у этого художника или художников, чтобы это нарисовать. А теперь пришли мы, и за несколько часов снова превратим эту стену в серое мрачное дерьмо?»       «О, капитан, мой капитан, — Макс тогда одним движением тренированного тела взлетел на малярные козлы и посмотрел на них, застывших, сверху вниз. — Она права, ребята. Карпэ диэм, так? Лови свой день, и в задницу коммунальщиков!»       Стену потом, конечно, все равно закрасили — Женя специально проверила, и ничуть не удивилась увиденному, но этот поступок что-то изменил в жизни каждого из них, напомнил о том, что они встретились в Питере не только ради того, чтобы выжить, напомнил, что есть что-то еще, что-то более важное, что-то более глубокое.       А саму Женю с того дня начали называть капитаном.       — Эй, — погрузившись в воспоминания, она совершенно забывает о стоящем за спиной Максе, и налетает на него, когда разворачивается, чтобы вернуться в комнату. — Ты чего?       — Задумалась. Вспоминала тот заказ, когда нам поручили закрасить граффити на стене, помнишь?       — Когда вы с Серегой едва не подрались? Помню, конечно. Демарш был тот еще, бессмысленный и беспощадный.       Женя пожимает плечами и сует Максу в руку миску с помидорами. Она вовсе не считает тот демарш бессмысленным, но спорить об этом прямо сейчас — бессмысленно точно, и потому она не пытается начать этот спор.       — Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминает Макс, когда они приносят в гостиную нехитрый завтрак и кружки со свежим кофе.       — Какой вопрос? — немедленно откликается с дивана Сергей.       — Я спросил у капитана, какого черта она такая спокойная. Если мы не найдем альтернативу Паровозу, он уничтожит наш бизнес, это же ясно. Разве это не повод понервничать?       Женя спокойно сооружает себе бутерброд из хлеба, сыра и помидора, осматривает его со всех сторон, и только после этого отвечает:       — После всего, что мы прошли, после всего, что было, я считаю ниже своего достоинства нервничать из-за какого-то недобитого бандита, пытающегося ставить нам дурацкие условия. Вспомните, как два года назад нас пытались запугать, вспомните, какие разборки шли из-за первого контракта с Мобильными телесистемами, вспомните, в конце концов, как мы трое суток сидели в конторе и боялись выйти, потому что на улице ждали люди, крайне недовольные нашими успехами. И после этого всего вы боитесь Паровоза? Бросьте. Это всего лишь очередная глупость, которую мы преодолеем, только и всего.       Макс с Сергеем переглядываются и синхронно пожимают плечами.       — Не знаю, Жень, — неуверенно говорит Макс. — Мне все равно как-то не по себе, потому что разборки с конкурентами — это одно, а разборки со структурой, которая делает нам «крышу» — совсем другое.       — Это при условии, что структура существует, — усмехается Женя. — До сих пор из всей этой структуры мы видели только самого Паровоза и пару его помощников. Не исключено, что этим вся «структура» и ограничивается.       За едой, кофе и сигаретами все они слегка успокаиваются, и когда время приближается к девяти часам, разговор сам собой переходит с рабочей темы на личные.       — Как у тебя дома? — спрашивает Женя Сергея, когда Макс заканчивает в лицах рассказывать о своей очередной интрижке.       — Без изменений и комментариев, — отмахивается он. — Знаете, как говорят: что самое плохое в браке по залету? Все. Все в нем плохо, и обсуждать здесь попросту нечего.       Макс качает рукой с зажатой между пальцами сигаретой:       — Его Алена контролирует так, что он вздохнуть не может, Жень. Шаг влево, шаг вправо считается попыткой к бегству и карается расстрелом. Зажала ему яйца в тиски и наслаждается результатом.       — Я же просил без комментариев, — морщится Сергей. — Все равно ничего не изменишь, толку это обсуждать?       — Если бы ты перестал быть дебилом и послушал меня…       — Что я должен послушать? Бросить семью, сына, и отправиться с тобой на пару снимать каждый вечер новую бабу? Сказал — закрыли тему, значит, закрыли.       Он смотрит на Женю, и Женя понимающе кивает, не произнося ни слова. Она знает все о семейной жизни Сергея — знает, что он не любит и никогда не любил жену, но при этом обожает сына, знает, что, вопреки периодически возникающему желанию, он ни разу не изменил, знает она и то, как год от года все тяжелее становится ему сохранять веру в правильность такой жизни.       — Господи, как я умудрился попасть в компанию святош? — театрально закатывает глаза Макс. — Один жене не изменяет, вторая по выходным в церковь ходит, а третья вообще, похоже, дала обет безбрачия.       — Да хватит тебе, — хмыкает Женя, доев бутерброд и запивая его остатками кофе. — Ты просто нервничаешь и несешь ахинею, как и всегда.       Она бросает взгляд на часы и поднимается на ноги.       — Пора, мальчики и… мальчики. Кстати, а почему никому из нас в голову не пришло позвонить Лесе? Она часть компании, и имеет право знать.       — Я же сказал: вторая по выходным в церковь ходит, — ворчит Макс недовольно.       А Сергей объясняет:       — Мы звонили, она действительно в церкви, и мы решили, что не стоит сейчас лезть к ней с такими новостями.       Что ж, решение, очевидно, правильное, но сам факт того, что Леся вновь начала ходить в церковь… Женя не знает, радоваться этому или огорчаться, но ни на то, ни другое уже попросту нет времени, и потому она молча уходит в спальню, чтобы одеться и подготовиться к встрече.       Само собой, и Макс, и Сергей немедленно тащатся за ней и, присев на кровать, начинают советовать:       — Надень платье, — говорит первый, внимательно глядя, как Женя сбрасывает с голого тела халат и копается в ящике, выбирая подходящее белье. — Какое-нибудь откровенное.       — Ага, — фыркает она в ответ. — Чтобы этот козел сразу понял, что договариваться пришла дурочка с сиськами.       — Тогда деловой костюм, — предлагает Сергей. — Пусть увидит, что мы ведем серьезный бизнес.       Женя натягивает на себя простые хлопковые трусы, застегивает на спине бюстгальтер, и демонстративно вертит пальцем у виска:       — Какой дебил приходит на встречу в десять утра в выходной в деловом костюме? И, кстати, может, вы хоть из приличия прекратите пялиться?       Они синхронно смеются — как будто готовились к этому вопросу, и успели заранее договориться, когда начинать хохотать. Прямо сейчас они больше похожи на студентов-оболтусов, чем на взрослых мужчин, и Женя с нежностью улыбается обоим.       — Придурки, — комментирует она, вынимая из шкафа потертые голубые джинсы и белую футболку. — Когда в следующий раз будете щеголять передо мной своими причиндалами, я тоже посмеюсь.       — Да ладно тебе, — хохочет Сергей. — Потрогать ни одному из нас никогда не светит, так хоть полюбуемся на твое идеальное тело.       Одевшись, Женя смотрит на себя в зеркало, а затем с вопросительным взглядом поворачивается назад.       — Ну?       — Дурацкий выбор, — немедленно откликается Макс. — Ты похожа на лесбиянку, осталось только волосы остричь, и сходство будет полным.       Женя чувствует, как загораются огнем ее уши, и мысленно радуется, что так и не решилась до сих пор «остричь волосы» — рассыпавшиеся по плечам кудри надежно прикрывают покраснение кожи.       — А ты что думаешь? — она смотрит на Сергея.       — Я думаю, наряд подходящий, — отвечает тот. — Даже если он примет тебя за лесбиянку — ну и что? Как будто бабы, трахающие баб, не могут вести серьезный бизнес.       Это звучит грубо и очень по-мужски, но спорить и возражать некогда, поэтому Женя кивает, натягивает чистые носки и, быстро причесавшись, выходит в прихожую — обуваться.       Договорившись, что ребята подождут ее здесь с новостями, она обнимает их — каждого по очереди, и, не слушая последних указаний и пожеланий удачи, хватает ключи от машины и выскакивает в парадную.       Что-то ей подсказывает, что эта встреча будет по-настоящему сложной, но в реальности все оказывается даже хуже, чем она могла бы себе представить.       Стоит Жене войти в ресторан, как сразу становится понятно: Тимур не просто так выбрал для разговора именно это место, оно либо принадлежит ему со всеми потрохами, либо он тут  почетный гость, потому что кроме него и Яны здесь попросту никого нет, даже официантов или бармена не видно и не слышно.       Присутствие Яны также немного сбивает с толку, но Женя находит в себе силы держать лицо равнодушным, когда подходит к ним, устроившимся в креслах рядом с окном, здоровается и усаживается в еще одно кресло — напротив.       Яна улыбается ей, а Тимур смотрит мрачно и исподлобья — ни дать, ни взять, суровый армянин с широкой полоской усов под носом и в невероятно дорогом пиджаке.       — Я же сказал без мужика не приходить, — цедит он сквозь зубы.       — Если тебе для разговора обязательно нужно, чтобы кто-то стучал яйцами о стол — можешь сам этим заняться, — парирует Женя заранее заготовленной фразой. — А я пришла о деле говорить, а не членами меряться.       Она удобно устраивается в кресле, закидывает ногу на ногу и бросает на стол початую пачку сигарет и зажигалку. Тимур молча смотрит, и она выдерживает его взгляд — долго, очень долго, мучительно долго.       — Хамишь, женщина, — говорит он наконец. — Не люблю, когда бабы хамят.       Женя качает головой.       — А я не люблю, когда меня воспринимают, как говорящие сиськи на длинных ногах. На дворе двадцать первый век, и я точно не первая «баба», с которой ты сталкиваешься по бизнесу, так?       — Допустим, — цедит Тимур.       — А раз так — решай: или говорим о деле, или давай не будем тратить время друг друга на пустую болтовню. Я не тупая цыпочка, которой папик прикупил бутик и назвал это бизнесом, свое дело я строила долго и с большим трудом, в нем крутятся существенные суммы, и здесь есть что обсудить, если тебе интересно.       Он медленно приподнимает над столом руку, выпячивает толстый мясистый палец, на котором надет золотой перстень, и у стола тут же из ниоткуда материализуется официант.       — Мне кофе и лоби дзвадзех, — бросает Тимур. — Девочке английский завтрак и бокал пива. А цыпочка с сиськами сама себе закажет.       Официанты здесь, похоже, вышколенные: ни грамма удивления на лице, только вежливое внимание.       — Черный кофе, пожалуйста, — говорит Женя без улыбки.       То, что Тимур не настаивает, чтобы она заказала еду, — плохой знак, и когда официант исчезает так же беззвучно, как и появился, она ловит внимательный взгляд Яны, и по губам читает: «Уважение».       — Тимур Васакович, — Женя слегка наклоняется над столом. — Предлагаю зафиксировать, что характер мы друг другу уже показали, и поговорить по-человечески. Я прошу вас о помощи, прошу выступить посредником в поисках нового... покровителя для моего бизнеса. Если я не найду его в ближайшие дни, мне придется закрыть агентство.       Они смотрят друг другу в глаза, и Тимур едва заметно кивает.       — Какой оборот? — спрашивает он равнодушно.       — Триста тысяч долларов в среднем. Доходная часть примерно двадцать процентов чистыми.       — Небогато.       — Конкуренция высокая, и мы работаем на имя, — объясняет Женя, провожая взглядом накрывающего на стол официанта. — Рост стабильный, среди наших клиентов нет мелочевки, только большие бренды, а в ближайшие лет пять их станет еще больше.       Пока она говорит, Яна закуривает тонкую папироску, и по ее лицу Женя понимает, что все делает правильно. Она слегка приободряется и тоже прикуривает.       — В ближайшие лет пять… — задумчиво протягивает Тимур. — Еще год-другой, и останутся только красные крыши, ты же понимаешь, женщина?       — Поэтому я и пришла к тебе, а не к какому-нибудь Васе Кобыле. Мне не нужны мальчики в штанах с лампасами, мне нужен деловой партнер, способный обеспечить безопасность.       Она бьет наугад, и это очень рискованно, но выхода нет: играть в дурочку бессмысленно, а сказанное Олегом «поэтому он сейчас здесь, а не на кладбище» недвусмысленно намекает на определенные возможности. Если Тимуру дали выйти из бандитской группировки, сохранили жизнь и — судя по всему — как минимум часть бизнеса, значит, он сам имеет выходы на пресловутую «красную крышу» — ФСБ или как минимум МВД.       Чем он расплачивается за эту «крышу», Женя даже представлять не хочет. Но раз согласился на встречу, значит, его покровителям потенциально интересен рекламный бизнес — да и кому он в начале двадцать первого века может быть не интересен?       — Вася Кобыла, говоришь… — усмехается Тимур, отхлебывая из крошечной чашечки кофе, сваренный очевидно на песке, по всем правилам.       — Или Алик Паровоз, — кивает Женя, не отводя от него взгляда. — Еще неизвестно, кто хуже.       Тимур смеется, расплескивая коричневые брызги по белоснежной скатерти. Смеется долго, с наслаждением, хлопая по ручкам кресла массивными руками.       — Паровоз хуже! — заявляет он наконец, демонстративно выставив палец вверх. — Поверь, женщина, Кобыла опаснее, но Паровоз однозначно хуже!       Похлопав себя по груди, он вынимает из внутреннего кармана миниатюрный мобильный, не глядя сует его Яне и отдает указание:       — Набери мне Алика Паровоза, девочка. Послушаем, что он нам скажет.       Женя замирает, все внутри нее холодеет от нехорошего предчувствия. Нельзя сказать, что она не рассматривала такой вариант развития событий — рассматривала, но как один из худших.       — Здравствуй, Алик, — тем временем телефон возвращается к Тимуру, и тот двумя пальцами подносит его к уху. В иной ситуации это выглядело бы комично, но прямо сейчас попросту страшно. — Что у тебя за дела с фраерами, которые рекламу снимают?       Он слушает несколько десятков долгих, томительных секунд. Женя под столом вытирает о джинсы вспотевшие ладони.       — Я тебя понял, дорогой, но ты не правильно представляешь себе ситуацию, потому и ответы у тебя неверные. Почему не верные? А я тебе объясню, почему: правильным ответом будет, что нет у тебя никаких дел с этими фраерами, понял?       Женя вскидывает голову. Она не верит своим ушам.       — Именно, — припечатывает Тимур. — Да, дорогой, вот теперь ты правильно представляешь ситуацию, молодец. Бывай здоров, привет семье передавай.       Он убирает телефон обратно в пиджак и приподнимает руку. Официант материализуется мгновенно.       — Коньяку, — цедит сквозь зубы и кивает на забрызганную скатерть. — А это прибрать.       Переводит взгляд на Женю:       — Пять процентов от оборота, — это не предложение, это указание, и оба знают, что речь идет именно о нем. — Юристов пришлю в понедельник, оформим на шесть лет, а там посмотрим.       Она тяжело сглатывает и качает головой:       — Четыре, — на то, чтобы голос звучал уверенно, уходит бездна внутренних сил. — И рекламный ролик этого ресторана, который не стыдно будет показать по телевидению.       Несколько секунд ей кажется, что Тимур либо ударит кулаком по столу, либо бросит в нее тарелкой с принесенным официантом «лоби дзвадзех», оказавшимся банальной яичницей с фасолью. Но затем Яна лениво наклоняется к нему и что-то шепчет на ухо, и он, дернув плечом, кивает.       — Ладно. Четыре и два ролика.       Женя лихорадочно подсчитывает: затраты на создание двух рекламных роликов лягут на их плечи, но это все равно меньше, чем процент от оборота за шесть лет, а все в комплексе лишь немногим больше того, что они платили Паровозу.       Тем не менее, она должна задать еще один вопрос:       — Что я получаю взамен?       Реакция Тимура неожиданна: он снова смеется, а вместе с ним и Яна, и Жене кажется, будто напряжение, сгущающееся над столом и заставившее ее футболку промокнуть на спине, развеивается, улетучивается, словно и не было его никогда.       — Ты получаешь полное отсутствие в своей жизни Аликов Паровозов, Васьков Кобыл и прочей шушеры, женщина, — хохочет Тимур. — И раз уж сказала, что не дурочка, то нечего тут придуриваться начинать. Тебя прикроют юридически и финансово, дадут спокойно работать, и процент будешь платить не в конвертах со следами крови, а на банковский счет перечислять с приходными ордерами и прочей писаниной. Поняла?       — Поняла, — улыбается Женя. — Спасибо тебе.       Он отмахивается и залпом осушает принесенный официантом бокал коньяка, а затем принимается за еду.       — У тебя небось и мужа нет, а? — спрашивает с набитым ртом.       — С чего ты взял?       — Э, женщина, да кто ж тебя такую в своей постели выдержит!       Теперь они смеются втроем, Женя пожимает плечами, одним глотком допивает кофе и смотрит на часы. Надо же: оказывается, она здесь почти два часа, а показалось — гораздо дольше.       — Спасибо тебе, — повторяет она, глядя на Яну. Тимур ловит ее взгляд и одобрительно кивает. — Я поеду, если не возражаете.       Возражений не следует. Более того: Тимур снисходит до того, чтобы приподняться над креслом и пожать протянутую руку, а Яна подмигивает и жестом показывает «позвони мне».       Женя выходит из ресторана на улицу и прислоняется плечом к стене здания. Больше всего ей хочется снять с себя мокрую от пота футболку и выпить разом стакан водки. Но она не делает ни того, ни другого: садится в машину и едет домой, чтобы поскорее рассказать Максу и Сергею хорошие новости.       Сообщение от Марины настигает ее примерно на середине пути:       «Не против, если я приеду к тебе сегодня вечером?»       Она долго думает, прежде чем ответить. Прокручивает в памяти вчерашний вечер в клубе, утренний разговор с друзьями, встречу с Тимуром. А затем вздыхает и набирает короткое:       «Не против»       И все-таки едет домой.