Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они продолжают называть это дружбой.       Несмотря на безумное количество времени, которое проводят вместе. Несмотря на регулярные ночевки у Жени дома, несмотря на все увеличивающееся и увеличивающееся количество случайных прикосновений. Несмотря на килотонны сообщений, которыми они обмениваются в течение дня, несмотря на все более и более глубокие и откровенные разговоры.       Они все равно продолжают называть это дружбой.       С приходом в Питер осени, у них появляются любимые места, любимая музыка и любимые — общие — книги. По четвергам они ходят в джаз-клуб на Рубинштейна, по субботам гуляют по набережным, по воскресеньям то и дело устраивают вечера кино-просмотров, во время которых лежат на Женином диване, тесно обнявшись, сплетаясь ногами под одним на двоих теплым пледом.       Иногда в пятничные вечера Марина уговаривает ее съездить в клуб, но первый урок хорошо усвоен обеими, и количество выпитых «Маргарит» больше не превышает две за вечер, а на предложения Трохина потанцевать Марина теперь неизменно отвечает отказом.       Женя привыкает. Привыкает к оглушающе-громкой музыке, к ухмылкам Тимура, к ненавязчивой опеке Яны, к вечно хохочущим по поводу и без Лиане и Лехе. Привыкает она и к морализаторству Татьяны, и к постоянным «подкатам» Трохина, и только лишь к одному она никак не может привыкнуть. К Олегу.       Да, они продолжают называть это дружбой, и он называет это тем же словом, но с каждым разом смотреть, как Марина сидит на его коленях, как щекочет кончиками ногтей его шею, как целует его узкие мужские губы, становится все более и более неловко.       Не то чтобы Женя ревнует — нет. Но когда они гуляют по Питеру, или сидят в подвальном помещении джаз-кафе, или валяются на диване, — Марина принадлежит только ей. Вся она — с порывистыми движениями, с упоительным запахом парфюма, с легкими поглаживаниями Жениных колен или бедер, со сплетенными пальцами, с короткими, облепляющими ягодицы платьями. В клубе же все по-другому: обе делают вид, что нет, но все же все по-другому, и это неловко и странно, и когда в один из вечеров Яна зовет Женю танцевать, та соглашается лишь для того, чтобы не видеть, как Марина целуется с Олегом, как по-хозяйски он держит ее затылок в своей ладони, как его небритый подбородок оставляет розоватые слезы на ее нежной коже.       Яна за руку тащит ее на танцпол, заставляет протискиваться сквозь плотную толпу танцующих людей, а затем оборачивается, обхватывает обеими руками за шею и прижимается всем телом, положив подбородок на плечо.       Это немного странно: ведь клубная музыка ритмична и не предполагает медленных танцев, но Яне, похоже, плевать, — она двигает бедрами, раскачивая себя и Женю в тягучих, почти сексуальных движениях.       Градус неловкости растет, но через несколько минут становится ясно, что всем в сущности плевать на двух одетых в похожие платья женщин, слившихся в объятиях среди танцующей толпы, и хотя из-за громкой музыки говорить можно лишь крича что-то в самое ухо, Женя решает попробовать.       — Спасибо тебе, — говорит она, отодвинув в сторону Янины волосы, чтобы получить доступ к уху. — Я знаю, что если бы не ты, Тимур не согласился бы нам помочь.       — Пожалуйста, — смеется Яна, прижимаясь к ней еще крепче. — Если честно, он все равно согласился бы, но процент взял бы выше, вот и все. Ты ему понравилась, знаешь?       Женя на мгновение отшатывается и удивленно смотрит в Янино раскрасневшееся лицо. Та кивает и снова притягивает ее к себе:       — Понравилась-понравилась, я точно знаю. Он сказал, что у тебя точно есть яйца, даже если сразу это не очевидно.       Держать ее в своих руках приятно, чувствовать, как прижимается к грудной клетке ее пышная грудь, приятно тоже, и Женя вдруг расслабляется, целиком погружаясь в забытое ощущение разгоряченного женского тела рядом.       Как давно она не чувствовала такого? Откровенно-сексуального, жаркого, очень женского, мягкого и твердого одновременно. Прямо сейчас ей кажется, что никогда, — ведь с Лекой все было угловатым и неловким, а с Лесей — мягким и платоническим, и, черт возьми, она никогда не танцевала вот так ни с одной из них.       Сейчас она чувствует себя смелой, очень смелой, и когда Яна запускает пальцы в ее волосы, голова сама собой наклоняется, предоставляя лучший доступ, позволяя гладить затылок, перебирать кудри, царапать кожу ногтями.       А потом все заканчивается. Чьи-то руки опускаются на Женины плечи, скользят вперед, на грудную клетку, чье-то тело прижимается к ней сзади, и Яна отступает, выпускает ее из своих объятий и, усмехнувшись, уходит, оставляя Женю стоять с прикрытыми глазами и бешено колотящимся сердцем.       — Потанцуешь со мной, дорогая? — ей не нужно оборачиваться, чтобы узнать этот голос, этот запах, эти руки. Руки, которые скользят по грудной клетке вниз, к животу, а затем опускаются на бедра и ласкают их круговыми движениями, слегка приподнимая легкую ткань платья и побуждая двигаться.       Это не танец, совсем нет. Это даже меньше похоже на танец, чем то, что минуту назад они делали с Яной. Это до дрожи интимные объятия, это плавные движения разгоряченных, прижатых друг к другу тел, это пьянящее ощущение возбужденных сосков, сквозь несколько слоев ткани трущихся о спину, это ногти, царапающие обнаженную кожу бедер, это бухающее под двести ударов сердце и нарастающий жар внизу, под бельем.       Это какое-то безумие, абсолютное безумие, и это надо прекратить немедленно, прямо сейчас, пока все не зашло слишком далеко, пока «мы друзья» не перестало работать, но Женя не может. Она не может пошевелиться, не может сделать ни шага, ее тело как будто существует отдельно от разума, и оно — это проклятое тело — способно сейчас лишь изгибаться назад, пытаясь коснуться теснее, вжаться плотнее, ощутить еще немного, еще хотя бы совсем чуть-чуть.       «Я же говорила, мелкая, — слышит она в голове ехидные отголоски. — Ты лесбиянка, как бы ты ни пыталась убедить себя в обратном»       Эта мысль охлаждает, возвращает разум, и нескольких ледяных мгновений оказывается достаточно для того, чтобы найти в себе силы сделать шаг вперед, развернуться и посмотреть на Марину. На разгоряченную, раскрасневшуюся Марину, на Марину, прикусившую нижнюю губу, на Марину, глаза которой прямо сейчас почти черные, глубокие, а веки слегка прикрыты.       Женя протягивает руку, и Марина берется за нее, привычно сплетая пальцы. Они кое-как протискиваются сквозь танцующих, доходят до ширмы, ведущей в чилл-аут, и там останавливаются на секунду, стоя друг к другу так близко, что жаркое дыхание оседает на подбородке, а чтобы коснуться лбами, нужно лишь слегка, микроскопически качнуться вперед.       — Хочешь воды? — хрипло спрашивает Женя.       Марина качает головой и силится что-то сказать, но вместо этого снова прикусывает губу, и почти касается носом Жениной щеки.       — Я все-таки принесу попить, если ты не против.       Она сбегает — о, да, она делает именно это, и стоя в очереди к округлой формы бару, лихорадочно обдумывает случившееся, дает себе три сотни зароков и устанавливает десяток правил, подозревая, что пройдет совсем немного времени, и она нарушит каждое из них.       Прежде чем бармен вручает ей два стакана, наполненные водой и кубиками льда, проходит минут пятнадцать, и это дает возможность слегка успокоиться. Она возвращается в чилл-аут как раз вовремя, чтобы застать идиллическую картину: Олег полулежит в кресле, Марина сидит на нем верхом, и страстно целует, запустив пальцы в его волосы.       — Жень, иди к нам! — доносится зов из другого угла комнаты.       Она послушно идет, садится на подлокотник Яниного кресла, отдает один из стаканов в протянутые руки Лехи, и привычным уже движением сбрасывает с колена руку Трохина.       Тот, впрочем, не теряется и перемещает ладонь на бедро Яны, после чего Лиана бьет его по руке со смехом:       — А ну, не трогать! Тимур придет, и будет тебе секир-башка.       Трохин картинно оглядывается по сторонам:       — Детка, зачем так сурово? Тимур еще может не прийти, а ты лишаешь меня последнего шанса.       Теперь хохочет уже Леха:       — Мужик, а если он все же придет — что делать будешь?       — Отрицать все! Нас не догонят!       Странно, но Яна никак не принимает участия в этом параде веселья. Она сидит в кресле, сжавшись в комок, поминутно включает и выключает сотовый, и мрачнеет буквально на глазах.       — Что с тобой? — шепотом спрашивает Женя, наклонившись поближе.       Яна не успевает ответить: ширма отодвигается, и в чилл-аут входят Тимур и… Татьяна. Совершенно недвусмысленно держащиеся за руки.       Тимур кивает всем присутствующим разом, задерживает взгляд на Жене, а затем падает в свободное кресло и по-хозяйски хлопает себя по колену, куда немедленно пристраивается не проявляющая ни капли смущения Татьяна.       Лиана откашливается, Женя же инстинктивно опускает руку на Янино плечо и оставляет ее там, не понимая, что происходит, но чувствуя уже, что ничем хорошим это не закончится.       — Не думала, что вы сюда явитесь, — говорит Яна, расправляя плечи. В ее голосе звучит старательно удерживаемая истерика, и Женина рука остается на месте. — Что, Танечка, совсем совести нет? Я же тебе доверяла, сучка ты проклятая, жила твоими проблемами, помогала. Ну, пересеклись наши дорожки на нем, зачем же ты так со мной поступила?       Марина, сидящая верхом на бедрах Олега, оглядывается и застывает так, глядя то на равнодушно развалившегося в кресле Тимура, то на напряженную донельзя Яну. Леха о чем-то шепчется с Лианой, Трохин медленно, но верно отодвигается в сторону, не желая находиться на линии условного огня.       — Как я с тобой поступила? — голос Татьяны, в противовес Яниному, спокоен и деловит. Словно ничего не происходит, словно это не она сидит на коленях чужого мужчины, словно не этот — чужой! — мужчина по-хозяйски обнимает ее за талию.       — Я знаю, что ты сделала, Тань, я не дура. Еще вчера догадалась, а сегодня узнала точно. Ты дала ему почитать мои письма — письма, которые я писала тебе и только тебе.       Тимур издает странный звук: полурык, полустон, одновременно похожий и на выражение гнева, и на смешок:       — Вини себя, женщина, — говорит он. — Скажи спасибо, что я тебе лицо не разбил после всего этого дерьма. Это мой клуб и мое место, поняла? А тебе больше здесь не рады.       Яна дергается всем телом, пытаясь вскочить на ноги, но Женина рука удерживает ее на месте.       — Ян, что случилось? — спрашивает она тихо.       Вместо Яны отвечает Тимур:       — Скажешь хоть слово о том, какую грязь писала в своих писульках, и тебе не жить, поняла, девочка? Вставай и уходи, и чтоб я тебя больше не видел.       — Да что случилось-то? — подает голос Трохин. — Тим, Ян, что за хрень происходит?       Яна поворачивает голову и начинает говорить — быстро, захлебываясь:       — Я скажу тебе, что происходит, Вась. Наша Танечка решила увести у меня мужика и показала ему нашу с ней личную переписку, в которой я обсуждала вещи, которые обсуждают только с подругами, и больше ни с кем.       — Размер члена что ли? — перебивает Леха. — Тим, так тут стесняться нечего, это просто…       — Да ты-то хоть не лезь! — взрывается Яна, дергает плечом, пытаясь сбросить Женину руку, и все-таки вскакивает на ноги. — Вы что, тупые? Не понимаете? А если ваше грязное белье вытащить и на всеобщее обозрение развесить — вам понравится?       Женя держит ее обеими руками за талию, не давая броситься вперед. Она растеряна, не знает, что делать, и понимает лишь: к Тане и Тимуру Яну сейчас подпускать определенно нельзя.       — Слушайте, может, вы свои дела приватно обсудите? — предлагает Лиана. — Яна права: зачем перед всеми грязными портками трясти?       — Слушай, женщина, — передразнивает Тимур, — когда ты в последний раз вмешалась, от этого никто не выиграл.       — Котик, не затыкай мне рот, пожалуйста…       Но Тимура уже не остановить:       — Девочка оборзела и заслужила все это в полной мере. Не нравится — уходи, никто не держит, а если остаешься — заткнись и наблюдай последствия своих действий.       — Яна, идем, — просит Женя, продолжая удерживать ее за талию теперь уже обеими руками. — Вам всем нужно успокоиться, а после обсудить случившееся наедине.       — Не говори мне, что делать! — она дергается из крепкой хватки рук. — Мать вашу, вы не понимаете? Не въезжаете, да? Эта сука предала меня, а теперь сидит здесь с наглой улыбкой на поганой морде! Сидит с моим мужиком и моими друзьями! Я не целка, но и она не святая! Хотите правду о ней знать? Я могу много интересного рассказать! И про неприятности с милицией, откуда её родные пьяную вытаскивали, и про поездки за границу с богатыми хахалями, и еще много чего!       Женя оттаскивает ее, вырывающуюся, назад, понимая, что увести ее отсюда прямо сейчас можно лишь одним способом, и этот способ только добавит масла в огонь. Ее поражает полное спокойствие Татьяны: как будто не ей в лицо выкрикивают все эти оскорбления, как будто не она сидит на коленях и впрямь чужого мужчины.       Остальные больше не пытаются вмешаться. Трохин задумчиво курит, Леха и Лиана вымученно улыбаются, Марина и Олег молча смотрят. Даже Тимур, похоже, пропустил выкрики Яны мимо ушей, и просто наслаждается созданной им же ситуацией.       И когда Жене уже начинает казаться, что эмоции пошли на спад и Яну через минуту можно будет увести, Трохин вдруг делает самый нелепый из всех ходов, которые только можно было придумать: тушит сигарету в переполненной пепельнице и весело спрашивает:       — Ну что, все высказались? Полегчало?       Его насмешливый тон заново срывает кое-как приделанный клапан. Яна взрывается, локтем с силой пинает Женю в живот и вырывается из ее рук, бросаясь на Татьяну. Хватает ее за плечи, заглядывает в глаза, и говорит быстро, с болью:       — Послушай меня. У тебя сейчас чувства, ты ничего не видишь и не слышишь, но пройдет время, и ты поймешь, обещаю. Поймешь главное: не все средства хороши для достижения цели, а предательство — худшее оружие в любви. Он всего лишь мужик, ясно? Все, что я тебе о нем писала, — правда. В нем есть и хорошее, и плохое, но даже если сейчас тебе видится только первое, второе ты тоже увидишь, и скоро.       Женя не успевает вмешаться. Тимур — откуда только ловкость взялась? — одним движением сбрасывает Татьяну со своих колен, вторым вскакивает на ноги, а третьим наотмашь бьет Яну по лицу.       — Закрой свой рот! — его рев перекрывает звуки музыки, Лиана и Марина вскрикивают в унисон. — Шалава! Я тебя из говна вытащил, умыл-одел, а ты мне чем отплатила?       Он снова замахивается, но Женя хватает его за руку и выкручивает, не давая нанести удар. Они стоят лицом к лицу — озверевший огромный мужчина и она — кажущаяся на его фоне хрупкой маленькой девчонкой.       — Убери руки, женщина, — хрипит Тимур. — Покалечу.       Она смотрит ему в глаза, стискивает зубы, и точно знает: нет. Она не уберет руки, она не отступит, она не позволит ему еще раз ударить эту съежившуюся на полу в комок и плачущую навзрыд женщину.       В памяти сам по себе всплывает эпизод из прошлого: дискотека, кровь на голове Кристины, и бешеные глаза Леки, бросившей к ее ногам парня, виновного в появлении этой крови.       Она знает, чувствует звериным чутьем: прямо сейчас, в эту секунду, она действительно похожа на Леку. И она не отступит, потому что та ни за что бы не отступила.       — Ты понимаешь, чем рискуешь, сучка? — сквозь зубы цедит Тимур. От ярости и гнева его акцент куда-то исчезает, речь практически правильная, он четко выговаривает каждую букву, каждый слог.       — Понимаю, — не отрывая взгляда, отвечает Женя. — А ты понимаешь, что у меня нет другого выбора?       Еще секунда, вторая, третья. В его воспаленных яростью глазах мелькает что-то, чему она не может дать названия. А затем он сплевывает на пол, одним движением высвобождает руку и всей пятерней вытирает усы.       И отступает. Делает один маленький шаг назад.       Женя кивает коротко, бросается к Яне и помогает ей встать. Видит ходящую ходуном грудь, видит закатившиеся глаза, слышит рваное дыхание, и, больше не медля, за плечи выводит ее из чилл-аута, проводит сквозь толпу, расталкивает локтями, и, оказавшись наконец на улице, усаживает в машину.       И только там, когда руки оказываются на руле, а в лицо ударяет свежий ночной воздух, ее саму начинает бить дрожь. ***       Эта ночь длится бесконечно долго. По дороге домой у Яны начинается паническая атака, потом ее рвет в придорожные кусты, и Женя одной рукой держит ее за талию, а другой за волосы. Дома она раздевает ее, силком впихивает в душ и долго поливает то горячей, то холодной водой, не слушая слабых возражений и возмущенных возгласов.       Когда во взгляде появляется некое подобие осмысленности, она заворачивает Яну в свой халат, усаживает в гостиной на диване, и включает кофеварку. Но сварить кофе не успевает: через стену до нее доносятся воющие звуки, и приходится бросаться обратно, прижимать к себе рыдающее тело, гладить мокрый затылок, совать под язык таблетку валидола, и снова обнимать, пока рыдания не стихнут, пока силы не иссякнут, пока снова не вернется возможность связно говорить.       На все это уходит большая часть ночи, и когда Яна наконец успокаивается, на часах уже почти пять утра, и обессиленная Женя больше всего на свете хочет лечь в кровать и завернуться в одеяло, но делать этого нельзя, и она все-таки подогревает кофе, разливает его по кружкам, и как была — в изрядно потрепанном платье — садится рядом, прижимает Яну к себе и прикуривает ей сигарету.       — Почему? — слышит она тихое и хриплое. — Скажи, почему?       Жаль, что тяжелый вздох не может служить ответом. Жаль, что его недостаточно для того, чтобы объяснить, какой подлой и несправедливой бывает жизнь. И какими подлыми и несправедливыми бывают люди.       — По кому ты плачешь — по нему или по ней? — вместо ответа спрашивает Женя, и по Яниному быстрому взгляду, брошенному из-под положенной на плечи руки, понимает: по ней. — Она была твоей самой близкой подругой, да?       — Единственной, — новым всхлипом вырывается у Яны. — Одной-единственной.       А дальше слова льются из нее бесконечным потоком. Она рассказывает о своей семье — требовательной маме и рохле-папе, о раннем замужестве, о рождении дочери, о ее диагнозе, поставленном в период тяжелых мыслей о разводе, и одновременно исключившем эти мысли раз и навсегда. Она говорит о муже, привыкшем выяснять отношения исключительно криками и кулаками, о беспросветной тоске и тревоге за дочь, о двух вечерах в месяц, когда муж уезжает загород париться в бане и трахать шлюх, а она получает возможность прийти в клуб и хотя бы на одну ночь ощутить себя снова свободной, снова красивой, снова желанной.       В этом рассказе так много боли, так много тоски и невозможности что-либо изменить, что у Жени сжимается сердце.       — Тим хороший человек, — продолжает Яна, захлебываясь слезами. — Мы с самого начала не строили замков на песке, мы знали, что он не сможет развестись, и я не смогу. Мы встречались когда могли, он помогал мне с врачами для дочери, а я просто растворялась в нем, чувствовала себя пусть ненадолго, но в безопасности. А теперь она… Она забрала это у меня.       «Значит, все-таки и по нему, и по ней, — думает Женя, отбирая у Яны окурок и бросая его в переполненную пепельницу»       — Мы дружим… дружили с ней с первого курса института. Вытаскивали друг друга из разных передряг, всегда поддерживали, помогали. Бывало, влюблялись в одних и тех же мужиков, но всегда говорили, что дружба важнее. Оказалось — нет. Не важнее.       Женя хочет спросить, что именно было в тех письмах, но не решается. Ей неинтересно копаться в чужом грязном белье, но в голове не укладывается связь между «Он хороший человек» и тем, что она видела сегодня собственными глазами.       Впрочем, ей и не нужно спрашивать: Яна заговаривает об этом сама.       — Она была единственной, с кем я могла говорить откровенно. Тим хороший, но он с Кавказа, он очень сильный, властный, и иногда это было для меня слишком. У нас были сложности в сексе, понимаешь? Ему нравились только определенные позиции, он категорически отказывался от орального секса, а иногда… Иногда он просто делал мне больно, не нарочно, но делал, и я писала ей об этом, потому что мне некому больше было это написать!       Женю вдруг осеняет.       — Ты что, сравнивала его с мужем в этих письмах?       — Да, — всхлипывает Яна, утыкаясь носом в ее шею и плотнее кутаясь в халат. — После нескольких ночей я писала ей, что перестаю видеть разницу между ними. Что муж бьет меня кулаками, а Тим причиняет боль по-другому, сексуально. Я была растеряна и сердита, понимаешь? И я писала это ей, только ей, а не ему!       Да, она понимает. Понимает она и то, что именно испытал Тимур, когда ему дали прочесть эти письма. Становится понятным теперь и сегодняшний демарш, и выкрикнутые в порыве гнева слова, и даже удар по лицу становится не оправданным — нет! — но понятным.       «Если я такой же, как твой муж, то что мне мешает быть таким же полностью?»       — Почему? — снова спрашивает Яна после долгого молчания. — Почему, Жень, а?       — Что «почему»?       — Почему предают всегда самые близкие?       Женя вздыхает и, наклонившись, аккуратно целует ее макушку.       — Потому что не близкие по определению предать не могут, — с болью произносит она. — Потому что чтобы предать, сначала нужно сблизиться, и наоборот это, черт побери, не работает.       Они разговаривают до самого утра. Яна постепенно затихает, согревается в Жениных руках, перестает дрожать. Комната заполняется сизым сигаретным дымом, пустые кружки уже не помещаются на столе, а они все говорят и говорят, выплескивая друг в друга накопившуюся боль и отчаяние.       Когда за окном начинает заниматься рассвет, Женя рассказывает Яне о Леке. Рассказывает все: от начала и до конца, и лишь договорив, понимает, что впервые в жизни не думала о том, что Лека — девушка, что их отношения были неправильными или извращенными, что впервые в жизни она просто поделилась своей историей, не заботясь о том, как именно ее воспримут, поймут ли ее или осудят.       — Я сразу поняла, что ты лесбиянка, — говорит Яна, когда Женя заканчивает свой рассказ. — С первого взгляда поняла, когда Марина привела тебя в клуб. То, как ты на нее смотришь и то, как она смотрит на тебя…       — Перестань, — просит Женя, выпутывая из-под Яны затекшую от долгих объятий руку. — Никак она на меня не смотрит. Она встречается с Олегом, и…       — И как мы сегодня в очередной раз убедились, от «встречается» до «больше не встречается» — всего один шаг.       Яна встает на ноги, делает несколько движений, разминая затекшее тело, а потом оборачивается и сверху вниз смотрит на Женю.       — Ты так и не сняла свое платье, — говорит она, прищурившись.       — Знаю.       — Хочешь, я помогу тебе его снять?       Это почти предложение, да что там — это оно и есть, и Женя понимает, откуда оно взялось, чувствует всем телом, всем своим существом. Немного тепла, просто согреться, просто забыть на полчаса о предательстве, боли и не реализуемых желаниях. Просто отдаться и отдать — пусть не все, пусть хотя бы часть, но хоть что-то…       Так когда-то поступала Лека. Приходила к ней, замерзшая, и пыталась согреться. А потом уходила, окрыленная, и снова пыталась. Лишь для того, чтобы однажды прийти снова.       И она отвечает «нет». Не «нет, я не могу» и не «нет, я не готова», а просто «нет», за которым нет и не может быть обсуждения, продолжения, новых попыток.       — Иди сюда, — улыбается она в Янины глаза, похлопывая рядом с собой по дивану. — Я буду обнимать тебя столько, сколько нужно.       И Яна идет. И падает в Женины объятия.       И согревается. Пусть не полностью и не так, как хочет, но согревается. И засыпает, уткнувшись носом в плечо и обхватив обеими руками обтянутое потрепанным платьем тело. ***       Марина приходит через полчаса после того, как уходит Яна. Открывая ей дверь, Женя в очередной раз думает о том, какой активной стала вдруг ее социальная жизнь, но от одного взгляда на выражение лица Марины, все посторонние мысли пропадают, и остается лишь сосущее чувство под ложечкой, похожее одновременно на тревогу и отчаяние.       — Что случилось? — спрашивает она, принимая плащ и вешая его на специальную подставку.       — Не знаю, — отвечает Марина холодно. — Ты мне скажи.       Женя пожимает плечами и жестом зовет ее на кухню — от одной мысли, что придется снова идти в гостиную и сидеть на диване, ее начинает подташнивать, а на кухне тепло, на плите горячий чайник, в заварнике — свежий азербайджанский чай, а на столе — аккуратно нарезанный дольками сыр и виноград, — субботний завтрак, который, взглянув на время, было бы уместнее назвать обедом.       Плотнее затянув тесемки спортивных штанов на талии, Женя одергивает широкую домашнюю майку и лезет с ногами на подоконник, предоставив Марине возможность устроиться на единственном стоящем у стола стуле.       Она и впрямь выглядит не так, как обычно. Никакого макияжа, вместо платья и шпилек — узкие джинсы, кеды и джемпер. Только волосы, тяжелыми волнами спадающие на плечи и спину, выглядят по-старому: непослушной копной, укутывающей и притягивающей взгляд.       Марина молча отщипывает виноград и отправляет его в рот, обнажив на мгновение идеально ровные белые зубы.       — Хочешь чай? — предлагает Женя, чтобы хоть как-то прекратить это тяжелое молчание, но в ответ получает лишь покачивание головой. — Мариш, что с тобой? Ты какая-то странная.       Они встречаются взглядами, и в этом пересечении — пожар, ураган, чем-то напоминающий отголоски вчерашнего безумия в клубе, на танцполе.       — Он мой парень, — произносит Марина громко и четко. — Ты понимаешь это?       Женя таращит на нее глаза. Нет, она не понимает. Не понимает, почему это вдруг стало проблемой, почему Марина говорит об этом так — с вызовом, будто обвиняя ее в чем-то.       — Прекрати на меня так смотреть. Он мой парень, и я хочу и должна с ним спать.       Внезапно Жене хочется, чтобы она вообще не приходила. Или немедленно встала и ушла. И чтобы всего этого просто не было, чтобы все стало как раньше — без вот таких разговоров, без вот таких взглядов, без вот такой злости.       Она сползает с подоконника, наливает себе чаю и пьет быстрыми глотками, обжигая губы и язык. Тяжело выдыхает и снова пьет, стоя спиной к Марине и не желая оборачиваться.       — Дьявол… — слышит она расстроенное. — Черт бы тебя побрал, дорогая моя…       И обернуться все же приходится. Но лишь для того, чтобы выйти из кухни, набросить на плечи куртку, сунуть босые ноги в кроссовки, и… застыть, пойманной обхватившими талию руками и прижавшимся к спине телом.       Это не так, как было вчера, в клубе. Сейчас между ними куда больше слоев одежды, и музыка не грохочет в голове и ушах, и запахи не такие острые, а ощущения — не такие безумные. И все же это гораздо ближе, интимнее, сильнее.       — Я думаю… — Женин голос звучит хрипло, и она откашливается, чтобы прогнать эту хрипотцу к чертовой матери. — Я думаю, нам нужно слегка остыть.       Вместо ответа Марина еще крепче сжимает ладони на ее животе, стискивает пальцами мягкую ткань футболки, лбом упирается в участок спины над лопаткой.       — То, что было вчера, не должно повториться, — продолжает Женя через силу. — Я понимаю, что тебе это не понравилось, но у меня не было иного выбора.       — Не было выбора? — слышит она из-за спины приглушенное. — Дорогая моя, люди всегда выбирают, трахать им кого-то или нет.       Тра… Трахать?       Это слово вызывает прилив краски к Жениным ушам и щекам. Она снова не понимает, что происходит и о чем, черт возьми, вообще идет речь. Пытается соотнести это со сказанным ранее «он мой парень, и я хочу и должна с ним спать», и картинка складывается, но лишь для того, чтобы через секунду рассыпаться снова.       — Это то, чего ты хочешь? — спрашивает Марина, больно впиваясь ногтями в Женин живот и вызывая тем самым короткий и быстрый возглас. — Быть героем, спасающим девушку, попавшую в беду, а потом получающим заслуженную награду? Ты действительно хочешь именно этого?       В ее голосе слышится боль, самая настоящая боль, и Женя больше не хочет всего этого слышать. Она хватает Марину за руки, размыкает их и выскальзывает, резко оборачиваясь. Смотрит в глаза — несчастные, злые глаза.       — Мариш, — говорит она холодно и сухо. — Я вообще не понимаю, что ты несешь. Какой, к чертям собачьим, героизм? И как он связан с твоими предыдущими словами? Если я сделала что-то не так — просто скажи мне прямо, хватит говорить загадками.       Марина молча смотрит на нее, прикусывает губу, и Женя продолжает:       — Я вынуждена была за нее заступиться, ясно? Потому что все остальные сидели и смотрели, не пытаясь ничего сделать. И я бы поступила так снова, потому что ни один мужчина в мире не смеет поднимать руку на женщину, что бы она ни сделала, какой бы — хорошей или плохой — она ни была.       — О, я понимаю, — медленно говорит Марина, растягивая слова и сужая глаза. — Значит, ты все-таки хотела именно этого. Спасаешь девушку, получаешь награду, и все в выигрыше, так?       — Да какую награду? О чем ты вообще говоришь? Я привезла ее сюда и всю ночь успокаивала, пока она билась в истерике. Если ты это называешь наградой, то мы однозначно по-разному понимаем это слово.       Сквозь пелену злости Женя все-таки различает, как меняется выражение Марининого лица. Боль и отчаяние сползают с него, стекают расплавленной маской, уступая место удивлению.       — Ты не спала с ней? — на выдохе спрашивает она.       Вместо ответа Женя рычит, показывая зубы и хватаясь за собственную голову. С нее достаточно. С нее, черт побери, точно достаточно.       — С каких пор тебя волнует, с кем я сплю? — спрашивает она резко. — Никогда не волновало, а тут вдруг начало? И нет, черт возьми, я с ней не спала. Мне казалось, я ясно донесла до тебя свою позицию: в моей жизни была только одна женщина. Лека. С ней я спала, если это можно так назвать, больше ни с кем.       Рукой отстранив Марину, Женя не разуваясь идет на кухню, включает воду в раковине и долго пьет, нагнувшись и забрызгивая каплями куртку. Чертыхается, сбрасывает ее с плеч на пол, и снова пьет.       Холодная вода слегка отрезвляет, злость становится меньше, съеживается, теперь ее снова можно контролировать.       — Прости, — слышит она за спиной. — Прости, я…       — Не надо.       С нее действительно достаточно. Она больше не хочет разбираться, не хочет понимать, она хочет обратно в свой замкнутый мирок, в котором много одиночества и нет, черт побери, всех этих странных, запутанных, пугающих отношений.       — Уходи, — просит она, обеими руками упираясь в металл раковины и вслушиваясь в шум льющейся воды. — Просто уходи, ладно?       — Но…       — Пожалуйста, уходи.       И она уходит. Действительно уходит — Женя слышит шаги, затем шорох снимаемого с вешалки плаща, после — звук захлопнувшейся двери. Кулак, зажатый внутри ее живота, разжимается, выпитая вода рвется наружу, и Женя выплевывает ее, нагнувшись над раковиной и постанывая от подступающих спазмов. Убедившись, что спазмы прошли, она уходит в спальню, задергивает шторы и валится в постель, даже не потрудившись раздеться.       Она проводит в кровати весь остаток субботы и часть воскресенья. Только к обеду выползает на улицу и идет гулять, надев наушники и включив удобно разместившийся в кармане ветровки дисковый плеер. Сотовый телефон остается дома — выключенный после очередного пришедшего накануне сообщения, бессмысленный кусок пластика и микросхем.       Она не хочет знать, что там, в тех сообщениях, не хочет знать, что там в пропущенных вызовах. Она хочет лишь идти вдоль набережной Фонтанки, а затем Мойки, прятать лицо в низко надвинутом капюшоне, и ловить губами редкие капли моросящего дождя.       После долгой и спокойной прогулки наступает время ужина, и Женя заходит в первое попавшееся на глаза кафе, заказывает тарелку вареников с грибами, сочник и кружку вишневого морса, и съедает все до последней крошки, напоследок попросив еще чаю, чтобы согреть замерзшие руки.       Вернувшись домой, она с чувством легкой тревоги поднимается по ступенькам, но у двери никого нет, и облегчение такое сильное, что это почти можно назвать счастьем. Автоответчик мигает цифрой «12» — невиданной ранее, и Женя выдергивает его из розетки, с мстительным удовольствием наблюдая, как гаснет экран, превращая и этот прибор в обычный кусок пластика.       После горячего душа и чистых, приятно пахнущих шортов и футболки, наступает время кино. Она выключает свет, забирается с ногами на диван и запускает DVD с недавно просмотренной впервые и успевшей стать любимой «Касабланкой».       «Если этот самолет улетит без тебя, ты об этом пожалеешь. Быть может, не сегодня и, быть может, не завтра, но скоро и на всю оставшуюся жизнь»       — Не пожалею, — шепчет она, успокоительно и мягко погружаясь в сон. — Нет, не пожалею. Обещаю.