Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Все успокаивается и возвращается на круги своя. Женя много работает, мало спит, вечерами читает книги или смотрит кино, вооружившись кружкой горячего чая и сигаретами. В середине недели они с Лесей едут в торговый центр за покупками и проводят там несколько часов, примеряя то джинсы LEVIS с низкой талией, то изящные платья от недавно появившегося в России бренда ZARA.       Нагруженные пакетами, они идут ужинать в японский ресторан, потом Женя отвозит Лесю домой и позволяет уговорить себя зайти ненадолго на чай с абрикосовыми пирожками, испеченными Лесиной мамой.       Да, все действительно успокаивается, и Женя успокаивается тоже, но спустя неделю постоянные звонки на работу от встревоженных клиентов вынуждают ее снова включить домашний телефон, и спокойствие вновь начинает расшатываться.       Не то чтобы она не думала о Марине — господи, конечно, она думает, и много. Но ночной звонок, тем не менее, застает ее врасплох, и она теряется, не зная, что сказать в ответ на спокойное:       — Здравствуй, моя дорогая. Я скучала по тебе.       Сидя на стуле в кухне, до боли сжимая трубку холодными пальцами, Женя думает о том, что должна, наверное, сказать в ответ «я тоже», но правда в том, что нет, она не скучала, не ощущала нехватки, не ругала себя за сделанное, не чувствовала желания позвонить.       До этого момента.       — Я отправила тебе сотню сообщений с извинениями, но, очевидно, ты не прочла ни одного из них, — голос Марины, слегка искаженный телефонной связью, становится грустным. — Послушай, я не хотела тебя обидеть, клянусь, я просто слегка помешалась и наговорила глупостей, о которых теперь ужасно жалею.       Женя качает голой ногой, разглядывает затейливый рисунок на теплых мягких шортах, и слушает. Не столько Марину, сколько себя. И ей не очень нравится то, что она в себе слышит.       Это и радость, и отголоски гнева, и возбуждение, и печаль, и много чего еще, — все одновременно. Это анти-спокойствие, это так же далеко от спокойствия, как Луна от Солнца, и это… пугает.       Даже когда была Лека, даже в самые трудные месяцы их запутанных и сложных отношений, все было не настолько сложно, все было… по-другому. Больно — да, безусловно, но по-другому, не так, как сейчас, когда все вдруг опять становится «на разрыв», когда контроль над телом и разумом исчезает, когда в памяти всплывает поглаживание ладоней на обнаженных бедрах и эффект, который это поглаживание вызвало.       Это желание? Черт, Женя отчаянно надеется, что нет, что это просто… просто что-то другое, что-то более простое и понятное, что-то менее пугающее. Чувствовала ли она такое рядом с Лекой? Нет, никогда. Даже в постели, даже сливаясь с ней в одно целое, — все было по-другому, и признать, что это — желание, одновременно значило бы признать, что то желанием не было.       — Жень… — голос в трубке срывается на шепот. — Жень, пожалуйста, поговори со мной. Не уходи вот так, молча. Это невыносимо. Это просто невыносимо.       Ее сердце — огромный воспаленный шар, пытающийся разорвать грудь изнутри. Ее мысли — хаотично скачущее безумие, взрывающее голову. Ее чувства — какофония ощущений и отзвуков, мерцающих по всему телу.       — Я не знаю, что сказать, Мариш, — говорит она вслух, осознав, что молчит уже слишком долго, убийственно долго. — Я до сих пор не понимаю, что произошло и что вообще все это было.       — И не надо понимать! Пожалуйста, Жень, не надо пытаться понять, я просто с ума сошла и наговорила глупостей, клянусь. Мы можем просто забыть о том, что это произошло? Мы можем просто вернуть все так, как было раньше?       Женя откидывается на спинку стула и тяжело дышит. Ищет глазами сигареты, но они остались в комнате, а встать на ноги сейчас она просто не сможет.       — Я уже пробовала притворяться, — признается она, прикусывая внутреннюю поверхность щеки. — Пробовала дружить, пробовала делать вид, что дружба — это единственное, что мне нужно. Это не сработало тогда, и я не уверена, что это сработает теперь.       Это почти признание, но она не знает, в чем именно, зато Марина, похоже, знает, и между ними даже сквозь километры питерской ночи повисает тяжелое молчание. Оно длится целую вечность, оно бухает кровью в ушах, оно разрывает сердце на ошметки, а затем заканчивается простым и быстрым:       — Я сейчас приеду к тебе.       И короткими быстрыми гудками в мокрой от потных ладоней пластиковой трубке.       Все тридцать семь минут, которые проходят между отключением связи и звонком в дверь, Женя сидит на стуле, подтянув под себя ноги и обняв руками колени. Она не двигается, не идет за сигаретами, не заваривает кофе и не думает о том, что надо бы причесать растрепанные волосы, а еще неплохо бы переодеться во что-то более приличное, прибрать бардак в гостиной и спрятать в шкаф гору неглаженого со вчерашней стирки белья.       Вместо этого она думает о влажном питерском лете, о ладони Марины, лежащей в ее собственной, о долгих прогулках, о безудержном смехе — одном на двоих, о сплетенных ногах вечерами под пледом, о дыхании в шею, о запахе рассыпавшихся на груди волос.       Она не хочет всего этого — нет, больше не хочет, она просто… боже, сколько еще они смогли бы притворяться? Сколько еще они смогли бы называть это дружбой?       Когда Марина звонит в дверь, Женя медленно встает со стула, выходит в прихожую и несколько секунд стоит, прижавшись горячей щекой к холодной стене. Ее не покидает чувство неотвратимости происходящего, и из этого чувства рождается вдруг спасительное:       — Подожди меня здесь, — говорит она, распахнув дверь и впустив Марину внутрь. — Я надену штаны, и мы пойдем на улицу.       Она даже не смотрит на нее — не сейчас, не здесь, не так. С опущенной головой уходит в комнату, не глядя сбрасывает шорты и натягивает первые попавшиеся под руку джинсы, не глядя просовывает голову и руки в свитер. Затем приходит очередь носков — зеленых, с белыми овечками, — Лесин подарок на прошлое восьмое марта, и мягкость ткани на ногах вдруг успокаивает, немного утешает, помогает разжать кулак, терзающий грудь изнутри.       Вернувшись в прихожую, она набрасывает на плечи куртку, надевает ботинки и, по-прежнему не глядя на Марину, первой выходит из квартиры.       На улице дождь. Мелкий моросящий дождь, забрызгивающий каплями лицо и руки, а Марина — только теперь, оказавшись под черно-серым козырьком парадной, Женя решается посмотреть на нее — одета лишь в легкую вязаную кофту поверх черного платья, на ее ногах — туфли на тонких шпильках, а в руках — ничего похожего на зонт.       Здесь, под узким козырьком, они более-менее в безопасности, но стоит сделать шаг на асфальт, и редкие косые капли превратятся в ледяной душ, — Женя понимает это, и потому просто остается на месте.       — Ты боишься меня? — спрашивает Марина так тоскливо и грустно, что от этого сердце снова сжимается в груди кулаком.       — Да. Боюсь.       Тошнотворная тишина камнем висит между ними, стоящими плечом к плечу, спиной к двери, ведущей в парадную, и лицом к сереющей в темноте Фонтанке. Женя поворачивает голову вправо и смотрит на Марину. На ее щеку, на изгиб ее носа, на искусанные к чертовой матери губы.       — Это не сработает, — повторяет она то, что уже говорила по телефону менее часа назад. — Это просто не сработает.       Марина издает дрожащий звук, похожий одновременно на вдох и на выдох, и скрещивает руки на груди, будто пытаясь защититься. Она смотрит вниз, на текущие по асфальту струи воды, на редкие желтые листья, проплывающие мимо них.       — В моей жизни было так много людей, — слышит вдруг Женя настолько тихое, теряющееся в шуме ветра и дождя, что не сразу понимает, что это говорит Марина. Ее губы едва шевелятся, они и впрямь искусаны — на нижней можно разглядеть четкий след от зубов. — Мужчины, женщины, с кем-то это был роман, с кем-то мы пытались дружить, но в конечном счете все всегда сводилось к одному и тому же.       — К чему? — дрогнувшим голосом спрашивает Женя.       — К этому, — Марина поворачивается к ней лицом и смотрит в глаза, одновременно опуская ладони на собственную грудь, затем — на живот, после — на бедра.       Это одновременно жутко и эротично, и пугает до чертиков, и Женя наклоняет голову и крепко сжимает челюсть, пытаясь придумать, что сказать. Но она не успевает — Марина говорит за нее, вместо нее:       — Все люди, с которыми я сближалась, рано или поздно или начинали хотеть меня, или не были в состоянии справиться с чувствами из-за того, как меня хотели другие. Это всегда — всегда! — сводилось к одному и тому же. Каждый из тех, кого я пускала в свою душу, в конечном счете либо хотел меня трахнуть, либо уходил прочь, думая, что не сможет соответствовать, не сможет быть на равных.       Женя с большим трудом удерживает себя, чтобы не шагнуть вперед, не протянуть руку, не коснуться дрожащих пальцев Марины, продолжающих с ненавистью и болью оглаживать ее тело.       — Кто-то из них был умнее меня, кто-то — даже красивее, но остаться не сумел никто, слышишь? Никто.       — Почему? — вырывается у Жени. — Почему никто не смог остаться?       — Ты знаешь, почему. Ты уходишь по той же причине.       Марина вдруг делает шаг в сторону и оказывается под плотной пеленой дождя. Она промокает мгновенно — пряди волос прилипают к лицу, кофта превращается в бесформенное нечто, плотно облегающее тело, и платье липнет к белеющим в темноте бедрам.       — Я ненавижу это, — выкрик такой громкий и яростный, что Женя вздрагивает, пытается отвести взгляд, но не может — горящие Маринины глаза приковывают ее к себе, не отпускают. — Ненавижу это, ясно? Все это: лицо, тело, волосы, — я это ненавижу! Люди смотрят на это и думают, что знают меня, а потом они залезают под кожу, надеясь увидеть там такую же красивую картинку, а видят совсем другое, слышишь? Совсем другое!       Она смотрит на Женю, по ее щекам катятся слезы, смешанные с дождем, а рот открыт, искривлен в спазме боли, губы шевелятся в такт движений быстро поднимающейся и опускающейся грудной клетки.       — И ты… Ты была первой, кто не пытался залезть ко мне под юбку, первой, кто ни разу не попробовал унизить меня, возвыситься надо мной. Ты смотрела со мной кино, ты ела со мной мороженое и гуляла по городу — черт побери, ты гуляла со мной по городу, и тебе было плевать, как я выгляжу, как на меня смотрят! Ты брала меня за руку, и твои руки были просто теплыми, не потными, а теплыми, понимаешь? А ночью, когда мы спали в одной кровати, ты просто обнимала меня, обнимала и гладила по плечу, как будто я обычная, как будто я нормальная, как будто меня можно просто обнять и спать со мной рядом!       Это невыносимо. В этих словах так много боли и отчаяния, что это просто невыносимо, и Женя не выдерживает: одним движением оказывается рядом, хватает мокрое трясущееся тело, прижимает к себе, впивается губами в висок. Марина не вырывается: она плачет, утыкаясь лбом в Женину щеку, ее руки сложены на груди в молитвенном жесте, и вся она — как несчастный воробушек, промокший несчастный воробушек, с опущенными плечами и сгорбленной от отчаяния спиной.       — Не бросай меня, — просит она сквозь шум дождя и горечь все новых и новых спазмов рыданий. — Пожалуйста, не бросай меня, я не хочу, чтобы ты тоже ушла. Если без этого никак, если дружбы тебе недостаточно, назови это по-другому, назови как хочешь, я соглашусь на все, что ты попросишь. Просто не бросай меня. Пожалуйста, просто не…       Женя не дает ей договорить. Она действует инстинктивно, потому что в ее груди так много чувств, так много всего, что это не позволяет ни на секунду задуматься, что, черт побери все на свете, вообще можно сделать в такой ситуации. И она не думает, она наклоняет голову и целует мокрые искусанные губы, целует так, как поцеловала бы брата или сестру, как не раз целовала Лесю — коротко, сильно, твердо. Словно говоря: «я здесь, и я вижу тебя», словно говоря: «я здесь, и я слышу, чувствую твою боль».       Когда она отстраняется, Марина смотрит на нее снизу вверх — даже на шпильках она немного ниже, и этот взгляд… Он неверящий, он неуверенный, он такой ранимый, что Женя буквально тонет в разливающейся по всему ее телу нежности, хрупкой и невесомой нежности, смывающей весь страх и ужас, смывающей боль, смывающей к чертовой матери все правильные и умные резоны и доводы.       В этом взгляде мелькает вопрос, вопрос, который никто бы сейчас не смог задать вслух, но Женя видит его и кивает, непроизвольно слизывая с губ капли дождя. И тогда Марина набрасывается на нее, обхватывает руками за шею, вжимается всем телом, стискивает до боли, и Женя откликается на это с не меньшей силой.       — Идем, — говорит она, движением головы отбрасывая назад мокрые и слипшиеся кудри, падающие на лицо. — Идем домой.       И они идут, и поднимаются по ступенькам, крепко держась за руки, и, оказавшись внутри, раздеваются, сваливая одежду в огромную неаккуратную кучу, и надевают на себя длинные сухие футболки, и готовят чай, и садятся на диван, завернувшись в один плед на двоих.       В комнате темно и тихо, мерцают фиолетовым буквы на спящем DVD плеере, слышатся звуки секундной стрелки висящих слева от дверного проема часов.       — Ты понимаешь, что я на полпути к тому, чтобы влюбиться в тебя? — спрашивает Марина, лежа на спине между Жениных раздвинутых и согнутых в коленях ног и перебирая под пледом ее пальцы — один за другим.       — Да.       — И ты все равно готова остаться?       — Да.       — Потому что я бедная запутавшаяся девочка, нуждающаяся в спасении?       — Нет. Потому что ты — это ты. И тебе не нужно, чтобы тебя спасали, тебе нужно, чтобы кто-то просто был рядом. ***       Они просыпаются от телефонного звонка. От десятка, сотни телефонных звонков, слившихся в единую мелодию, проникающую сквозь уши прямо в уставшую голову. Женя стонет, зарываясь носом в диванную подушку, а Марина, кое-как выбравшись из сплетения рук и ног, чертыхаясь, роется в обнаружившейся на полу в прихожей сумке.       Женя не хочет слушать, совсем не хочет, но разговор очень скоро переходит на повышенные тона, и сердитые слова, доносящиеся из-за стены, попросту невозможно не слышать.       — Господи, Олег, не будь идиотом! Я же сказала, что все объясню при встрече, зачем устраивать скандал с самого утра, да еще и по телефону? Нет, я не дома, я ночевала у Жени. Да, у той самой, и что? Олег! Прекрати немедленно или я просто отключусь, понял? Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Я не знаю, когда буду дома. Вероятно, поеду отсюда на работу, а после… Ах, так? Что ж, тогда и мне нечего тебе сказать.       В коридоре слышатся сердитые шаги, затем — звуки льющейся воды, после — снова шаги. Марина садится на краешек дивана, наклоняется, почти улегшись грудью на Женину спину, и целует ее в затылок.       — Доброе утро, — ее голос в противовес только что услышанному — нежный и ласковый.       — Привет, — Женя переворачивается на спину и потягивается всем телом, улыбаясь в ответ на улыбку Марины. — Что-то случилось?       Улыбка тускнеет, взгляд становится немного грустным, длинные темные ресницы подрагивают.       — Вчера я сбежала с важного мероприятия, организованного начальством Олега, — объясняет Марина. — Мы были на их торжественном ужине, и я отошла покурить, и снова попробовала тебе дозвониться, и ты… ответила. А потом я просто сбежала, не сказав никому ни слова.       Женя кивает, закидывая руки на затылок. Шея болит — вероятно, спать вдвоем на узком диване было не самой правильной идеей.       — Ты приехала на такси? — спрашивает она, сдерживая зевок. — Я могу отвезти тебя на работу, если хочешь.       Марина внимательно смотрит на нее, сложив на коленях руки. Растрепанная, без макияжа, в Жениной футболке, она похожа на школьницу — очень смущенную и нервничающую школьницу.       — Мне казалось, мы договорились, что не станем притворяться, — напоминает она тихо. — И это значит, что нам нужно обсудить вчерашнее, а не делать вид, что этого не было.       Она права, конечно, права, но Женя чувствует, что не способна сейчас что-либо обсуждать: вчерашний эмоциональный выплеск вновь забрал у нее все силы, и нужно время на то, чтобы появились новые.       — Мы обсудим, Мариш, но не прямо сейчас, ладно? — она буквально чувствует разочарование Марины, и потому продолжает: — Давай поговорим вечером? Сходим куда-нибудь поужинать или просто погуляем, или, если хочешь, я могу приготовить что-то здесь.       Это вырывается автоматически, но еще не договорив, она вспоминает услышанный разговор, и замолкает на полуслове.       Не будет никакого вечера, не будет ужина, не будет прогулки. Марине нужно ехать домой, чтобы помириться с Олегом. Нужно объяснить ему, что произошло, попросить прощения, а потом…       — Хорошо, — кивает Марина и, протянув руку, убирает с Жениного лица прядь волос. — Мы поговорим вечером, после работы. Но я не хочу ресторанов и не хочу гулять под дождем, ладно? Ты могла бы приехать ко мне, и если это будет не раньше восьми, то я успею приготовить ужин.       Женя ловит ее руку в свою и целует запястье, безмолвно выражая тем самым весь хоровод мыслей, который крутится прямо сейчас в ее голове. Она не спрашивает — кто она такая, чтобы спрашивать? Она просто целует, а потом встает с дивана и предлагает приготовить завтрак.       Позже ей приходится не только подвезти Марину до работы, но и одолжить ей одежду — бесформенная мокрая куча на полу ванной, конечно, не успевает высохнуть за ночь, а когда Марина вытаскивает из нее вчерашнее платье, оно больше похоже на половую тряпку, чем на предмет гардероба.       Попытки выбрать что-то подходящее из Жениного шкафа превращаются в хихиканье, когда Марина примеряет джинсы — на полтора размера больше, чем нужно, и в неудержимый хохот, когда она натягивает на себя висящее мешком платье.       — У тебя слишком мускулистое тело, — заявляет она, с обреченным видом расправляя ткань на бедрах.       — Вовсе нет, — смеется Женя. — Это ты слишком худая и мелкая, я вообще не понимаю, как ты умудряешься подбирать себе одежду во взрослых магазинах.       В ответ Марина стягивает с себя платье и кидает его в Женю, но та уворачивается и, подумав, достает из комода спортивные бриджи и рубашку, — костюм, предназначенный для занятий скалолазанием. Это срабатывает: одежда, которая облегала бы Женино тело, вполне пристойно смотрится на Марине. Во всяком случае, в этом можно доехать до работы, а там она уже сможет переодеться.       — Держи, — Женя вручает ей свитер крупной вязки. Белоснежный, один из любимых. И объясняет в ответ на удивленный взгляд: — Там холодно, ты замерзнешь, если пойдешь в рубашке.       В конце концов выясняется, что размер ноги у них тоже разный: тридцать шестой против сорокового, и если с носками это не такая уж большая проблема, то подобрать подходящие кроссовки или кеды оказывается попросту невозможно. Марина долго смотрит на валяющиеся на полу туфли, но даже Женя понимает, как глупо это будет выглядеть, и в итоге просто доносит Марину до машины на руках, не слушая возражений и удивляясь, какой легкой — почти невесомой — она оказывается.       Модельное агентство, в котором работает Марина, располагается прямо на Невском, — туда легко можно дойти пешком минут за тридцать-сорок, примерно столько же занимает и путь на машине, то и дело застревающей в многочисленных утренних пробках.       — Внутрь ты тоже меня на руках понесешь? — спрашивает Марина, когда они подъезжают к зданию на углу Невского и канала Грибоедова. Вместо ответа Женя выходит из машины, огибает ее, открывает пассажирскую дверь и протягивает руку ладонью вверх.       Обе знают, что означает этот жест. Готова ли ты, чтобы я действительно отнесла тебя внутрь на руках? Готова ли ты объяснять это охраннику на входе или случайно встреченным знакомым? Готова ли ты…       И — да, она готова. Женя берет ее на руки, держа за спину и под коленями, а Марина обхватывает обеими руками ее шею и трется щекой о щеку в благодарственном жесте.       Внутри, вопреки ожиданию, все не слишком… парадно. Женя вносит ее в длинный узкий коридор, затем открывает ногой дверь с неприметной табличкой, заходит внутрь, и оказывается в пространстве, наполненном вешалками, одеждой, запахами духов и пота. Она опускает Марину на ноги и целует в щеку, получая в ответ такой же — целомудренный — поцелуй.       — До вечера? — спрашивает неуверенно, прежде чем уйти.       — До вечера, моя дорогая. Я пришлю тебе адрес в сообщении.       Эти слова кое о чем напоминают Жене, и прежде чем ехать в контору, она возвращается домой и после долгих поисков находит бывший бесполезным всю последнюю неделю сотовый телефон. Включает, убеждается, что уровня заряда вполне достаточно, и… читает все пропущенные ею за эти дни сообщения.       «Прости меня. Я идиотка, я чокнутая, я просто помешалась и натворила черт знает что. Прости, пожалуйста»       «Когда я увидела вас с Яной танцующими, у меня что-то перемкнуло в голове. Я знаю, что не должна, знаю, что это глупо, но… Прошу, просто дай мне объяснить»       «Рядом с тобой я чувствую себя так, как ни с кем не чувствовала, никогда. Это пугает до ужаса, понимаешь?»       «Ты бросилась защищать человека, которого даже не знаешь. Все мужики просто смотрели на это, а ты схватила Тимура за руку и не дала ему нанести удар. Во мне что-то перевернулось, когда я это увидела, и я до сих пор не могу перестать об этом думать»       «Жень, пожалуйста, я прошу тебя, дай мне объяснить»       «Я не отступлюсь, ясно? Я не отпущу тебя так легко, я не знаю, как, но я не отпущу тебя»       Дочитав до конца, прочитав каждое из сообщений, она долго стоит посреди комнаты, застыв как изваяние, а потом набирает номер Макса.       — Привет. Ты можешь встретиться со мной в кафе рядом с конторой через полчаса?       — А что случилось? — голос сонный, кажется, она вытащила его из постели. — Ты что, решила дать сотовой связи еще один шанс?       — Макс, ты мне нужен. Очень.       — Я понял, капитан. Буду через тридцать минут.       И он действительно приезжает ровно через полчаса, — одновременно с самой Женей, и они усаживаются за столик у окна, и заказывают по большой чашке кофе.       А потом она рассказывает ему все. С самого начала. ***       — У меня только два вопроса, — ослабив под воротником рубашки галстук и почесав лысую голову, говорит Макс после трех выпитых чашек и одного съеденного завтрака. — Первый: почему ты выбрала именно меня, а не Серегу или Лесю, и второй — на что мы потратим выигранные сто баксов?       Женя удивленно поднимает брови. Она выбита из колеи, растеряна, у нее совершенно не осталось сил, и, вероятно, поэтому прямо сейчас понимать шутки Макса для нее оказывается сложнее обычного.       — Мы с Серегой спорили, лесбиянка ты или нет, — объясняет он со смешком. — Я всегда был уверен, что да, и выиграл сто баксов, ясно? А поскольку предметом спора была ты, то тратить их мы будем вместе.       Она хватает льняную салфетку и кидает в его смеющуюся физиономию.       — Ладно-ладно, я понял! Так почему я? Почему не Серега, не Леся?       Женя вздыхает и смотрит в окно. Там, на улице, снова идет дождь — бесконечная стена хмурого дождя.       — И Серый, и Леся скажут мне одно и то же, Макс. Что нельзя заводить роман с женщиной, которая встречается с хорошим парнем. Что это подло, грешно и черт знает как еще. Они не станут слушать про остальное, сосредоточатся только на этом, а это как раз интересует меня сейчас меньше всего.       Макс кивает, делая знак официантке. Улыбается ей, просит принести еще кофе и бутылку воды. А потом снова смотрит на Женю.       — Какой помощи ты хочешь? — серьезно спрашивает он.       — У меня есть вопросы, — быстро отвечает она. — Большая часть из них глупые, но я прошу тебя не смеяться, ладно? Мне сложно будет спрашивать, и сложно будет слушать твои ответы, и я не хочу, чтобы…       — Капитан. Я понял. Задавай свои вопросы.       Она закуривает, делает глоток кофе, на мгновение прикусывает губу — тянет время, набирается решимости.       — Как ты понимаешь, что испытываешь желание к женщине? — выпаливает, мгновенно ощутив жар на кончиках ушей.       Макс поднимает брови, а затем на мгновение опускает голову, будто кивая куда-то под стол.       — Этот способ не подойдет, — шепотом говорит Женя. — Есть какой-нибудь другой?       — Погоди. Ты хочешь сказать, что не в состоянии определить, хочешь кого-то или нет? Как это вообще возможно?       Она пожимает плечами и умоляюще смотрит.       — Ладно, — кивает он. — Жар по телу, бабочки в животе, все такое. Нет? Тогда просто желание прикоснуться, потрогать. Поцеловать.       — Мне нравится трогать тех, кого я люблю, Макс. И целовать тоже нравится, но я не готова называть это желанием.       — Брось, капитан. Целовать и трогать можно по-разному, ты же понимаешь. Как насчет потрогать в интимных местах и поцеловать как следует, с языком?       Официантка приносит заказанный кофе и запотевшую бутылку холодной воды, которую Женя немедленно выхватывает из ее рук и прижимает к горящим щекам. С самого начала ей было ясно, что этот разговор будет сложным, но чтобы насколько...       Прикрыв глаза, она думает о том, что сказал Макс. Поцеловать с языком? Потрогать в интимных местах? Нет, черт возьми, точно нет. Погладить нежную кожу — да, коснуться груди или, боже упаси, еще чего-то, — нет. С другой стороны, ей нравилось целоваться с Лекой, нравилось чувствовать во рту ее язык, нравились ее руки, ласкающие, сжимающие, сильные.       Она краснеет еще сильнее — как будто это вообще возможно!       — Дьявол, — шепчет в отчаянии. — Мне почти тридцать, и я понятия не имею, как вообще все это должно происходить.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Макс.       — Секс. Сексуальное влечение. В тех отношениях, которые у меня были, я всегда была… как бы это сказать… принимающей стороной, понимаешь? Я просто отдавалась, и ничего не брала взамен.       — И тебе кажется, что с Мариной это не сработает?       Смешок вырывается из горла вместе с кашлем. Женя долго пытается вытолкнуть это из себя, но в итоге просто хрипит:       — Я не собираюсь с ней спать, я просто пытаюсь разобраться в том, что со мной происходит.       Макс внимательно смотрит на нее, пожимает плечами:       — Раз уж ты решилась об этом поговорить, то, вероятно, дело зашло немного дальше, чем тебе хотелось бы. Слушай, на самом деле, девяносто процентов успеха в любом сексе — это расслабление. Ты просто делаешь то, что хочешь, и твой партнер делает то, что хочет, и из этого получается отличный секс.       — Ты когда-нибудь целовал женщину… Ну… Туда?       На этот раз он едва удерживается от смеха, и Женя испытывает неистовое чувство благодарности за то, что попытки удержаться увенчиваются успехом.       — Не просто целовал, пару раз даже довел до оргазма.       — И… Как оно? Я имею в виду… Черт, Макс, ты можешь просто объяснить мне?       — Да что объяснить, капитан? — восклицает он. — Если ты хочешь узнать о технике, почитай об этом в интернете, там тебе все расскажут и покажут в лучшем виде. И потом, ты же сама женщина, ты должна знать, как именно это делать наилучшим образом. Ты просто находишь нужное место и работаешь языком, ясно? И прислушиваешься к ее реакции, пытаясь понять, нравится ей или не слишком.       Секунду они смотрят друг другу в глаза — оба покрасневшие, злые. А потом одновременно отворачиваются, и Макс хватается за сигареты, а Женя накрывает щеки ладонями.       — Фу, — говорит она вслух. — Фу, господи, чем я вообще думала, когда решила об этом поговорить? Фу.       — Прекрати, — просит он сердито. — Ты просто заржавела в своем вечном целибате, и поэтому придаешь всей этой истории слишком большое значение. Знаешь, что? Тебе просто нужно снять кого-нибудь на одну ночь и трахнуть.       Женя едва не падает со стула. Она не верит своим ушам. Он что, всерьез предлагает ей?..       — Я серьезно, капитан, подумай об этом. Если ты боишься, что не справишься, то надо просто потренироваться, а заодно и проверить, как обстоят дела с желанием. Не захочешь трахаться — просто отвезешь ее домой и забудешь навсегда, легко и просто, никаких проблем.       — Ты спятил? — шипит она сквозь зубы.       — Вовсе нет. Это обычное дело в современном мире — снять кого-то на одну ночь. Вероятно, в твоем случае это лучше делать в особом баре, куда не пускают мужиков, но в Питере есть и такие, я уверен.       На этот раз она швыряет в него вилку. Швыряет с силой, со злостью, и вилка ударяется о массивное плечо, и Макс вскрикивает, а затем — смеется.       — Хватит меня бить, — просит он сквозь хохот. — Слушай, ладно, если ты не хочешь секса, не собираешься с ней спать — хорошо, но к чему тогда эти вопросы? Что на самом деле ты пытаешься понять?       Женя не знает. Она смущена, растеряна и подавлена, и когда думает о прочитанных ранее сообщениях, особенно о последнем из них — присланным полчаса назад, с адресом и целующим «смайликом», ей снова хочется выбросить телефон к чертовой матери и забыть обо всей этой истории раз и навсегда.       Но она не может. Теперь уже не может, не после вчерашнего, не после всех этих слез, не после выкрикнутых в лицо слов. Нет, не после.       — Вчера она сказала, что на полпути к тому, чтобы влюбиться в меня, — говорит Женя, тяжело дыша. — И до этого, в клубе, когда мы танцевали, она меня трогала не так, как обычно, а очень… интимно, понимаешь?       — И ты хочешь понять, хочет она тебя или это такое милое проявление дружеских чувств?       Она кивает, а Макс снова смеется.       — Ты идиотка, — заявляет он, отсмеявшись и неловкими движениями стащив с плеч ставший вдруг слишком жарким пиджак. Теперь, в белой рубашке и синем галстуке, он выглядит еще более массивным, похожим на медведя. — Судя по тому, что ты мне рассказала, эта штука между вами с самого начала не была дружбой. Когда тебе все время хочется трогать другого человека, спать с ним в одной кровати и все прочее, — это уже не дружба, капитан. А когда человек напрямую говорит тебе, что влюблен, тут уж сомневаться попросту глупо.       — На полпути к тому, чтобы влюбиться, — уточняет Женя настойчиво.       Макс мотает головой.       — Что это вообще такое «на полпути к тому, чтобы влюбиться»? — передразнивает он. — Это разве путь? Ты либо там, либо еще не там, вот и все. А то, что она тебе сказала, это как заявить, что влюблена наполовину и в три четверти. Что это вообще такое?       Женя тяжело вздыхает и отворачивается, а Макс перегибается через стол и треплет ее по плечу:       — Ты сама-то что-то чувствуешь к ней? Кроме этой вашей странной «дружбы».       Она не знает. Вернее, она знает, что что-то, конечно, есть, но что это конкретно?       — Вчера у меня было к ней много нежности, — пытается объяснить она. — Я смотрела, как она плачет, и она была такая несчастная и потерянная, и я…       — Бросилась ее спасать?       Женя вспыхивает, стискивает зубы в бессильной злости.       — Вы что, сговорились? — возмущенно восклицает она. — Я не собиралась и не собираюсь никого спасать! С чего вы вообще взяли, что мне это нужно?       Дьявол… Макс смотрит на нее так серьезно, что от этого сердце переворачивается в груди, а к глазам подступают слезы. Он больше не смеется, не гладит лысую голову, ему совсем не весело, и его носогубные складки становятся острее, вдавливаются в кожу, делая лицо старше, чем оно есть на самом деле.       — Кэп, — впервые в жизни он называет ее так. Не насмешливое «капитан», не редкое и теплое «Женька», а грубое и резкое «Кэп», будто намекающее на то, что детство кончилось и пора, наконец, повзрослеть. — Слушай. Не ори и не маши руками, просто послушай, ладно?       Она кивает, зачарованная его серьезностью.       — В тебе это точно есть, всегда было, еще до нашего знакомства, и после тоже. Ты любишь спасать людей, для тебя это как дышать: найти кого-то слабого и беззащитного и взять под свою опеку. Ты даже Леку свою пыталась спасти — от нее же самой, от ее блядства, от склонности к саморазрушению. Потом ты спасала Лесю, принимая на себя предназначающиеся ей удары, а потом необходимость ее спасать отпала, и ты растерялась.       — Макс!       — Ты обещала не орать и не махать руками, помнишь? Слушай, это же не плохо, в этом правда нет ничего плохого, это просто ты, и тебе нужно знать это о себе, вот и все. Смотрела мультфильм про Капитана Америку? Так вот, это — ты: такая же зануда-морализатор с железобетонным кодексом чести и желанием спасать всех кругом. Еще раз, Жень, это не плохо, это просто так, как есть, и здесь правда нет ничего страшного.       Да, но если он прав, если в этом действительно нет ничего страшного, то почему так холодеют руки, почему тошнота снова подступает к горлу, почему сердце колотится в груди как сумасшедшее?       — Тебе просто нужно научиться разделять это, понимаешь? — продолжает Макс, почти улегшись грудью на стол, чтобы быть поближе к ошеломленной Жене. — Желание спасать и любовь, это разное, это совершенно разные штуки, и ты действительно должна научиться отличать одно от другого.       — Как? — с хрипом вырывается у нее болезненное. — Если ты так хорошо в этом разбираешься, объясни мне, как это отличать?       — Остановиться и подумать: захочешь ли ты оставаться рядом, если ее больше не нужно будет спасать. Если окажется вдруг, что она в порядке, что у нее все хорошо, что она счастлива, что будет тогда?       — Тогда я стану ей не нужна.       Женя вскрикивает, зажимает руками рот, но поздно: слова вырвались наружу, и Макс их услышал, и откинулся обратно на спинку стула, и смотрит так, будто она — душевнобольная, настоящая идиотка, с которой бесполезно говорить дальше.       Он машет рукой официантке и жестом просит счет. Он задумчиво проводит пятерней по лысому затылку, он поправляет небрежно завязанный под горлом галстук. В Жениных ушах — сплошной гул, как будто кто-то взял одну ноту и тянет ее, тянет, бесконечно тянет, играя на нервах.       — То, что так было с Лекой, не означает, что так будет со всеми, — говорит вдруг Макс, и каким-то неведомым чувством она понимает, что ошиблась. Он не считает ее душевнобольной, и идиоткой он не считает ее тоже. Она проговорилась, случайно произнесла вслух тайное, сокровенное, а он… Не испугался? Серьезно?       — Когда ты перестала спасать Лесю, она осталась, — продолжает Макс, принимая из рук подошедшей официантки папочку со счетом и вкладывая туда несколько зеленых долларовых купюр. — Она живет сейчас с семьей, в безопасности, у нее все хорошо и она не нуждается в спасении, но, тем не менее, ты до сих пор ей нужна.       Он подмигивает официантке и снова переводит взгляд на съежившуюся на стуле Женю.       — Поговори с Мариной, объясни ей, что чувствуешь на самом деле. Фокус ведь даже не в том, хочешь ты ее или нет, и хочет ли она тебя. Ты просто боишься поверить в то, что она может тебя хотеть.       Женя нервно дергает плечом и молчит. Он прав, вероятно, но, черт побери, она никогда не осмелится поговорить об этом с Мариной. Будет прятаться, убегать, всеми силами будет пытаться вернуть все к привычной модели «спасение-страдание», но никогда не осмелится сказать правду.       — Подумай об этом, капитан, — говорит Макс, поднимаясь на ноги и надевая пиджак. — Девушка приехала к тебе среди ночи, бросив своего парня и наплевав на важное для него мероприятие. Она открылась тебе, пустила тебя очень глубоко, и если это не означает, что она тебя хочет, то я не знаю, что еще это может означать.       — Что, если ты прав? — тихо спрашивает Женя, тоже вставая и огибая стол. Она подходит к Максу и снизу вверх заглядывает в его лицо, а он вдруг опускает ей на плечи огромные руки-лопаты. — Что, если она правда меня хочет?       — Тогда вы поговорите об этом и решите, что будете с этим делать. Как будете разбираться с тем, что вы обе — женщины, с тем, что у нее есть парень, с тем, что ты — запуганный ребенок с комплексом спасателя. В любом случае, что бы вы ни решили, это будет вашим общим решением, понимаешь? Как в сексе, о котором я говорил тебе сегодня. Ты делаешь то, что хочешь, и она делает то, что хочет. И из этого что-то получается в итоге, что-то ваше общее, одно на двоих.       Он притягивает ее к себе и обнимает, и она с выдохом утыкается носом в мягкость его пиджака, твердость груди, чувствует прикосновение губ на макушке.       — Ты знаешь, что я люблю тебя, Макс? — спрашивает шепотом, не рассчитывая на то, что он услышит.       Но он слышит. И возвращает ответ:       — Конечно, Женька. Я тоже тебя люблю. Твоя боль — моя боль, верно? И что бы ты ни сделала, что бы ты ни решила, я всегда буду рядом. ***       Этот день она целиком проводит в конторе. Вдвоем с Сергеем отсматривает готовый съемочный материал по последним двум роликам, вносит правки в созданные Лесей раскадровки для будущей съемки, ссорится с Александрой Ильиничной из-за неправильно выставленных счетов для «Спортмастера», а потом убегает на пятнадцать минут в соседний магазин, чтобы вернуться обратно с примирительной шоколадкой.       Ближе к обеду возвращается со встречи с клиентом уставший Макс, на ходу сбрасывает с себя пиджак, стягивает галстук, и падает поперек дивана, картинно положив ладонь на лоб.       — Что случилось? — из-за экрана монитора спрашивает его Леся. — Тебя обидели? Расстроили? Побили?       Сергей с Женей хохочут, представляя, какого размера должен быть обидчик, чтобы побить Макса, а тот стонет с дивана:       — Они идиоты. Боже, какие они идиоты. Как вообще можно быть такими идиотами?       — Да что случилось-то? — надавливает Леся.       Макс перекатывается через плечо, сваливается с дивана на пол и вскакивает на ноги. Женя переглядывается с Сергеем и прячет усмешку: все знают, что сейчас будет шоу, и предвкушают его.       — Итак, — говорит Макс, приняв серьезное выражение лица и выставив руки ладонями вперед. — Просто представьте. Питер, белые ночи, абсолютно пустая улица, уходящая четкой линией к Адмиралтейству.       — Пустая улица? — перебивает Сергей. — Они хоть представляют, сколько это будет стоить?       Макс корчит злобную физиономию, и Сергей закрывает руками рот, показывая, что больше не станет прерывать.       — Итак, абсолютно пустая улица, Адмиралтейство, со спины видно влюбленную пару, которая идет вперед по проезжей части, держась за руки. Идут они, значит, идут…       Женя едва сдерживает смех: слишком уж забавно Макс изображает идущую пару.       — И тут по перпендикулярной улице проносится карета, в которую запряжена тройка лошадей, — он с топотом скачет по полу, показывая, как это должно выглядеть. — Иго-го, карета, кучер с кнутом, все как полагается. Парочка останавливается, пропуская эту самую карету, и поворачивается лицом к камере.       Макс застывает на секунду, изображает одухотворенное лицо, плавный поворот головы, и говорит:       — Пэк-шот. Вареники и пельмени «от Палыча». Мы гонимся за качеством.       Стены конторы содрогаются от дружного хохота. Женя валится грудью на стол, Сергей сползает на пол и смеется, хлопая себя ладонями по бедрам, Леся откидывается на спинку стула, и даже Александра Ильинична снимает очки, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы.       — Вы понимаете? — в этой какофонии один только Макс остается абсолютно серьезным. — Понимаете, да? Тройка лошадей, Адмиралтейство, и — «Мы гонимся за качеством». Ну, как можно быть такими придурками?       Он садится обратно на диван, всем видом показывая ненависть к идиотам-клиентам, а Женя падает рядом и тыкает его в бок локтем:       — Ты им предложил добавить в композицию полноценную сцену охоты? — спрашивает она, захлебываясь смехом. — Охотники в костюмах девятнадцатого века, лошади, собаки, и улепетывающая от них лиса или олень. Мне кажется, это более точно передало бы основную мысль.       — И Адмиралтейство! — добавляет свалившийся с другой стороны от Макса Сергей. — А чего не Петропавловская крепость? Раз уж речь идет о мясе в пельменях, то Петропавловка лучше отразит концепт.       Макс обнимает их обоих за плечи и наконец смеется вместе с ними.       — Леся, иди к нам, — зовет он. — Креативная группа должна в полном составе обсудить этот идиотизм.       Вместо того, чтобы сесть рядом, Леся подходит и падает поперек, на их колени. Женя стонет, получив чувствительный удар в живот, Сергей хохочет, удерживая Лесю за спину, а зажатый между ними Макс пыхтит, возмущаясь:       — Эй, я сказал «креативная группа», а не «групповые обнимашки». Прекратите тыкаться в меня, это форменное безобразие!       — Смотри-ка, каких слов он нахватался, — веселится Женя, схватив Лесю за ноги, чтобы не дать ей снова пинаться. — Форменное безобразие, господин статский советник, если продолжите так себя вести, я пошлю челобитную в компетентные органы.       Александра Ильинична смотрит на них, неодобрительно покачивая головой. Она больше не смеется, и, кажется, жалеет, что невольно принимала участие в этом кошмаре.       — Да ладно вам, — перехватывает ее взгляд Сергей. — Слушайте, а помните, как в том году мы делали рекламу для этих… как их…       — Компьютерных процессоров, — подхватывает Леся. — Боже, мне до сих пор стыдно за то, что мы тогда наснимали.       Женя с Максом громко скандируют:       — Процессоры «Интел» — быстрее, чем вы думаете.       — Кстати, слоган был как раз очень хорошим, — продолжает Сергей. — Но видео-ряд… Помните, как заказчик требовал, чтобы актеры снимались вообще без белья? Мы заплатили им невероятные гонорары, поместили под одно одеяло, и в самый разгар съемок актриса бьет актера по лицу с воплем «Не смей тереться о меня своими причиндалами!»       — Господи, точно, — вспоминает Женя. — Это был такой кошмар, худшие съемки в моей жизни. Мы два часа их успокаивали, а потом еще час гримировали получившийся синяк на физиономии.       — А кто-нибудь помнит, как мы решили проблему с причиндалами? — спрашивает Макс, смотрит на всех по очереди, и сам отвечает: — Примотали ему хозяйство скотчем к бедру, вот как.       Они снова хохочут, долго возятся на диване, вспоминая самые веселые и глупые случаи из прошлого. В конечном итоге Леся оказывается сидящей на коленях у Сергея, он уютно обхватывает ее руками, а Женя и Макс закатывают рукава рубашек и принимаются меряться мышцами: он утверждает, что его бицепсы в два раза больше, чем ее, она же настаивает, что максимум в полтора.       Узнать, кто прав, они не успевают — Александра Ильинична не выдерживает, обзывает их чокнутыми детсадовцами и, гордо задрав подбородок, уходит на обед. Без зрителей возиться оказывается уже не так интересно, и Сергей предлагает заказать что-нибудь из ближайшего кафе, раз уж время все равно приближается к двум часам дня и кое-кто (он щекочет Лесин живот) явно проголодался.       Когда приносят коробки с пиццей, оказывается, что проголодалась не только Леся, а все четверо. Они усаживаются прямо на ковер, вокруг открытых источающих волшебные запахи коробок, и набрасываются на еду.       — Может, вечером сходим в кино, — предлагает Сергей, сильными челюстями пережевывая плотное тесто. — «Особое мнение» Стивена Спилберга, жена ходила, сказала — отстой, так что нам должно понравиться.       — О чем там? — спрашивает Макс.       — Фантастика про будущее с Томом Крузом в главной роли. Жена сказала, замороченно и скучно, и обычно это означает, что фильм глубокий и интересный. Что скажете? Лесь, Жень?       Леся с улыбкой смотрит на Женю, а та едва заметно качает головой.       — Простите, народ, у меня планы, — она ловит на себе взгляд Макса и понимает, что еще немного, и снова бросит что-нибудь в его довольную физиономию. — Важный разговор, который больше нельзя откладывать.       — Свидание? — восторженно спрашивает Сергей. — Серьезно? Ты собираешься на настоящее свидание? С цветами, ухаживанием и милыми разговорами?       Макс хохочет, всей пятерней взъерошивая его волосы:       — Ты такой ботан, Серега, удивительно, что вообще умудрился жениться и сына соорудить. В наше время свидания — это не цветы и ухаживания, а алкоголь и презервативы. Кстати, капитан, ты предохраняешься? Имей в виду: венерические заболевания проще предотвращать, чем лечить.       Скажи он это вчера, Женя бы расстроилась и рассердилась, но сегодня — она знает — это даже не подначка, а дружеское напоминание об обещании хранить ее тайну, даже ценой невозможности сообщить о выигранном споре.       Но Леся всего этого не знает, и немедленно бросается на защиту:       — Макс, ты придурок, — говорит она холодно. — То, что ты спишь со всем, что шевелится, не означает, что ты имеешь право…       — Лесенок, — Женя хватает ее за руку и крепко сжимает. — Не нужно. Все хорошо, правда.       Они обмениваются взглядами, и Леся кивает, принимая.       — Все равно он придурок, — тем не менее, упрямо повторяет она.       — Согласен, — хохочет Макс. — Только придурок может с серьезной рожей выслушивать весь идиотизм, который мне сегодня рассказывали на встрече. И, заметьте, ни разу не заржать!       Разговор сам собой возвращается к обсуждению пиарщиков бренда «От Палыча» и их сумасшедшей концепции. Леся моментально подсчитывает, сколько будет стоить согласовать съемки и перекрыть движение на улице, Сергей прикидывает, где взять лошадей и арендовать карету, а Женя достает из кармана джинсов вибрирующий телефон и смотрит на пришедшее только что сообщение.       «Ты любишь помидоры? Я знаю один удивительный рецепт фаршированных помидоров с брынзой и мясным фаршем. И имей в виду: сегодня я буду пить вино, иначе разговора не получится»       На часах почти три, до восьми еще целая куча времени, и Женя не знает, как доживет до вечера. Она поднимается на ноги, уходит к своему столу, усаживается в кресло, закуривает и набирает ответ:       «Я люблю помидоры. И привезу хорошего вина. Думаю, сегодня я тоже не отказалась бы немного выпить»       — Что у тебя тут? — спрашивает неизвестно как оказавшаяся рядом Леся.       — Ничего, — Женя резким движением выключает экран телефона. — Просто договариваюсь о вечерней встрече.       Когда приходит следующее сообщение, она долго ждет, прежде чем его прочитать. В груди что-то раздувается, горячеет, разливается жаром по всему телу. Ей одновременно страшно и хорошо, нетерпеливо и тревожно. Это похоже на предвкушение, но она не знает, должно ли предвкушение вызывать такую степень нервозности.       «Договорились, моя дорогая. Возьми с собой зубную щетку: если ты выпьешь, я не пущу тебя за руль»       На экране телефона 15:44. До вечера остается чуть больше четырех часов.