Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Прежде чем ехать к Марине, Женя заезжает домой и зачем-то переодевается, меняя джинсы на узкую черную юбку, а рубашку — на светлую вязаную кофточку с длинными рукавами и треугольным вырезом. Этот наряд делает ее похожей на невинную девчонку — такую, какой она была когда-то, и Женя долго смотрит на себя в зеркало, пытаясь найти знакомые черты этой самой девчонки и не находя их.       Ее лицо по-прежнему мягкое и с гладкими линиями, но скулы давно уже стали острыми, а подбородок жестким. Даже веснушки, которые когда-то щедро украшали нос и щеки, исчезли, выцвели, а кожа стала матовой, идеально ровного оттенка.       Вздохнув, Женя собирает волосы в хвост на затылке, прячет за уши несколько выпадающих коротких прядей, и, прихватив из шкафа бутылку французского вина, подаренную в прошлом году одним из клиентов, надевает сапоги, пальто, и выходит из дома.       Марина живет на Петроградской стороне, рядом с Успенским сквером, в старом серого цвета здании, похожем на творение архитекторов конца девятнадцатого века. У дома узкие высокие окна, выступающие с третьего по шестой этаж эркеры и перемежающие их колонны, стоящие на кривоватых лепных лапах.       Лифта, конечно, нет, и Женя пешком поднимается на предпоследний этаж по узкой лестнице парадной. Тихо скрипят подошвы сапог, позвякивает в наплечной сумке бутылка, и кажется, что все это — сон, просто сон, слишком реалистичный, конечно, но все равно придуманный и нереальный.       Поднявшись, она нажимает на кнопку звонка, и через несколько секунд дверь распахивается, впуская яркий свет в полумрак парадной. Марина за руку втягивает Женю внутрь, захлопывает дверь и обнимает, прижавшись всем телом.       — Спасибо, — шепчет на ухо. — Спасибо, что пришла.       Женя не первый раз видит ее такой: обычной, домашней, одетой в легкий сарафан с открытыми плечами и теплые вязаные носки. Но сегодня все по-другому, и она старательно отводит взгляд, медленно разувается, медленно передает в Маринины протянутые руки пальто, медленно проходит из прихожей в комнату и оглядывается по сторонам.       Что ж, это место полностью соответствует ее представлениям о Марине. Просторная комната с эркером, тяжелые синие шторы на окнах, мягкий белый ковер на полу. Диван и удобные кресла по обе стороны от журнального стола, огромный шкаф, больше похожий на гардероб, и — фотографии. Множество фотографий, в рамках и без, развешанных в хаотичном порядке на выкрашенной в идеально белый цвет стене.       Никакого телевизора, DVD, видеомагнитофона, — только музыкальный центр на антикварного вида тумбочке с изогнутыми ножками.       — Что скажешь? — спрашивает Марина из-за Жениной спины.       — Мне нравится, — искренне отвечает она. — Это похоже на тебя. Вернее, похоже на то, как я тебя вижу.       Теплые руки обвивают ее сзади, смыкаются на животе, горячие губы мимолетно касаются плеча через ткань кофты.       — Ты дрожишь, — слышит Женя ласковое и тихое.       — Немного замерзла.       Она лжет, и обе отлично это знают, но Марина все же предлагает устроиться на кухне (там теплее) и выпить вина (чтобы согреться). Женя уходит в ванную, моет руки, вытирает их пушистым розовым полотенцем, и невольно цепляется взглядом за развешанное на тесемках белье.       Это кружева, только кружева — черные, белые, темно-красные. Откровенные и не очень, вычурные и скромные, слегка растянутые от частых стирок и совершенно новые, надетые один-два раза, не больше.       «Что такое, мелкая? — звучит в голове ехидное. — Тебе все-таки по-настоящему начали нравиться девочки, а?»       — Отвяжись, — шепчет Женя, прежде чем выйти из ванной и выключить за собой свет. — Просто отвяжись, Ленка. Не сегодня. Просто… Не сегодня.       Но как бы она ни старалась, Лека все равно остается — вместе с ней проходит в большую и уютную кухню, вместе с ней садится на краешек мягкого уголка, вместе с ней выдавливает улыбку и принимает из рук Марины бокал вина, наполненный едва ли на треть.       — О чем ты думаешь? — спрашивает Марина, расстилая поверх белоснежной скатерти стола салфетки и опуская на них тарелки и приборы.       — О Леке, — честно отвечает Женя и ищет взглядом пепельницу. — О том, что бы она сказала, увидев меня сейчас.       — И что же?       Марина подвигает к ней початую пачку сигарет — PALL MALL, любимая марка, ставит пепельницу, берет в руки зажигалку и помогает Жене прикурить. А потом двумя пальцами забирает у нее зажатую между губ сигарету и глубоко затягивается, выдыхая дым в сторону.       — Она бы сказала, что я наконец начинаю осознавать свою настоящую сущность. А еще сказала бы, что, будь она на моем месте, вы бы уже давно перешли от разговоров к постели.       — Вот как? — Марина с улыбкой возвращает ей сигарету. — И что бы ты ей ответила?       — Что не собираюсь с тобой спать. А еще — чтобы она проваливала к черту из моей головы.       Улыбка переходит в короткий смешок, и Марина возвращается к плите, гремит крышкой, что-то мешает в изящной кастрюльке. Женин взгляд сам собой падает на ее бедра, едва прикрытые подолом сарафана, и эти бедра… Черт, она не может перестать смотреть, не может перестать вспоминать, как легко было еще неделю назад касаться их, гладить нежную кожу, щекотать кончиками пальцев, не вкладывая в это совершенно никакого двоякого смысла.       Они ведь друзья, верно? Несмотря ни на что, они все еще друзья.       Марина ставит на стол блюдо с фаршированными помидорами, и Женя вынуждена признать, что это выглядит и пахнет абсолютно великолепно. Не то чтобы действительно могла что-то съесть прямо сейчас, но Марина садится с ней рядом, при помощи лопатки кладет на ее тарелку один из ярко-красных, укрытых сырной шапкой помидоров, и ей ничего не остается, кроме как взять в руки вилку и нож.       Ужинают молча. Это вкусно — точно, вкусно, но Жене кусок не лезет в горло, и она то и дело давится, старательно пытаясь сохранять на лице удовлетворенную улыбку. Мучение длится до тех пор, пока от помидора не остаются лишь остатки сока, размазанного по тарелке, и только после этого она позволяет себе откинуться на мягкую спинку и прикурить новую сигарету, мысленно благодаря бога за то, что с едой покончено.       — Ты не пьешь, — говорит вдруг Марина, все еще продолжающая ковырять вилкой в собственной тарелке.       Женя резко хватает бокал и едва не выплескивает вино прямо на скатерть, но удерживает в последний момент и делает торопливый глоток.       — Я имела в виду, ты не пьешь обычно, — с улыбкой уточняет Марина и отодвигает от себя тарелку. — Идем в комнату. Думаю, нам все же нужно поговорить.       Они садятся в кресла — подальше друг от друга, по разные стороны от журнального столика. Свет приглушен, на столешнице — бутылка вина, пепельница и сигареты, и все это жутко похоже на сцену из дешевой мелодрамы, и непонятно, кто должен начать первым, и…       — Ты хочешь попробовать это со мной? — спрашивает Марина, сделав глоток вина и быстрым движением облизнув рубиново-красные губы. — Встречаться, завести роман, построить отношения.       — Нет.       Женин ответ обдуман и взвешен, но почему-то произнести короткое «нет» вслух оказывается чуть больнее, чем она думала. Марина вздрагивает от этого «нет», наклоняет голову, смотрит.       — Почему?       — Потому что это не сработает, — говорит Женя медленно. — У тебя есть парень, а у меня — мое дурацкое прошлое и куча проблем, с которыми не так-то легко справиться. Вчера ты сказала, что не хочешь, чтобы я уходила. А я в свою очередь не хочу все разрушить.       Она вновь смачивает губы в вине — даже не пьет, просто касается жидкости. Кладет ногу на ногу, отчего юбка еще сильнее стискивает бедра, чуть приподнимается над коленями.       — За последние четыре года я фактически построила свою жизнь заново, с самого начала, — продолжает, подумав. — Бизнес, друзья, мое одиночество — все это дало мне опору и ощущение безопасности. Я не думаю, что готова попробовать еще раз, я не думаю, что вообще когда-нибудь буду на это готова.       — Из-за Леки? — спрашивает Марина.       — Нет, не только из-за нее.       Женя отчаянно старается быть честной, но, боже мой, как же это, оказывается, невероятно трудно!       — Ты знаешь, что у меня давно не было близких отношений, — говорит она. — Мой последний секс… Черт, это было около пяти лет назад, понимаешь? Потом было насилие, а потом — ничего. Ты говорила вчера, что я первый человек, который не пытался залезть тебе под юбку, но правда в том, что это не из-за того, что я хорошая. Я просто боюсь этого до безумия, и потому никогда на это не решусь, вот и все.       Она залпом выпивает вино и со стуком ставит бокал на стол. Исподлобья смотрит на Марину, будто говоря глазами: «Твоя очередь».       — Я тоже не хочу пробовать это с тобой, — говорит Марина, кивнув. — С тобой нельзя пробовать, если не получится — это сломает тебя окончательно, и я не хочу быть причиной этого. Но я не понимаю, что делать с чувствами, которые ты вызываешь во мне, не понимаю, как их усмирить, как заставить их вернуться к чему-то…       — Обычному? Нормальному?       Марина смеется.       — Ох, дорогая моя, у нас с тобой с самого начала не было ничего обычного и нормального. Вчера я была уверена, что ты уходишь, потому что дружбы тебе стало недостаточно, но теперь ты говоришь, что не хочешь большего, и это, честно говоря, тоже совсем не обычно и совсем не нормально!       Нахмурившись, Женя вопросительно поднимает брови.       — Что ты имеешь в виду?       Не обращая внимания на заданный вопрос, Марина продолжает:       — Я расскажу тебе кое-что, нечто, чего не знает обо мне даже Олег. Знаешь, как меня называли в школе? Доступная. Это было мое прозвище, и хотя это произносили шепотом и за глаза, я все равно знала, что они называют меня так, — она ухмыляется, и от этой ухмылки мороз пробегает по Жениной коже. — Мальчишки из старших классов наперебой ухаживали за мной, я никогда не подпирала спиной стену на танцах, и меня всегда первой выбирали в команду по волейболу на физкультуре. Но они… Трогали меня. Трогали, когда танцевали, трогали, когда разговаривали, трогали, когда помогали зашнуровать кеды или когда я удачно отбивала мяч. Это было ценой, которую я платила за то, чтобы не стоять у стенки, за то, чтобы не быть одинокой.       Марина встает на ноги, подходит к увешанной фотографиями стене и движением головы зовет Женю присоединиться. Когда она послушно подходит, Марина показывает на одну из фотографий: старую, черно-белую, сделанную, очевидно, в советские времена.       На этом снимке — группа школьников: старший класс, девочки в форме и белых фартуках, мальчики — в суконных костюмах. Девочек всего двое, и в одной из них Женя сразу узнает юную Марину: она улыбается, на ее плечах лежат руки двоих мальчишек, но лицо… Сразу не разглядишь, но если вдуматься, это лицо выглядит слишком взрослым, слишком напряженным, слишком напуганным.       — Я потеряла девственность в семнадцать, — говорит Марина, проводя кончиком пальца по поверхности фотографии. — С одним из них.       Палец упирается сначала в лицо парня слева, затем — в того, кто стоит справа. Женя молчит, но с каждой секундой смотреть на снимок становится все труднее и труднее.       — Они не спаивали меня и не заставляли, если ты об этом подумала. Я просто не помню, кто из них был первым в тот день, поэтому точно не могу сказать. Все было добровольно, по согласию, более того — я сама предложила.       — Господи, зачем? — вырывается у Жени. Она поворачивается всем телом, тянет руки к Марине, но та отстраняется, качает головой — не надо.       — Потому что это было единственное, чем я могла расплатиться с ними за их доброту. За то, что они дружили со мной, за то, что я не была одна все эти школьные годы.       — Но почему оба? Марина, боже, это же…       — Потому что это всего лишь тело, моя дорогая. У меня больше ничего не было, кроме этого проклятого тела, и я отдала его им — вначале одному, а затем другому. Уже тогда я хорошо знала, что тело не имеет значения.       Не глядя на застывшую у стены Женю, она возвращается обратно в кресло, садится в него с идеально ровной спиной, поджимает под себя ноги, доливает в бокал вина из бутылки, делает глоток и снова этим невыносимым жестом облизывает языком губы.       — Чушь, — говорит Женя, повернувшись к ней лицом, но оставаясь стоять. — Я тебе не верю.       Марина пожимает плечами — не верь сколько хочешь, твое право, но это правда.       — Нет, — повторяет Женя. — Я не верю, ясно? Это не могло быть так легко, как ты пытаешься это представить. И знаешь, что? Я думаю, ты ошибаешься, когда говоришь, что сделала это добровольно и без принуждения. Кому, как не тебе, знать, что принудить можно по-разному.       В памяти всплывает Виталик. Его ласковые руки, теплые поцелуи, нежные слова. Когда она впервые отдалась ему, было ли это ее решением? Или она просто думала, что пора, что так надо, что все должно произойти, потому что едва ли он станет ждать ее вечно?       А тот первый раз, когда она отдавалась Леке? Нет, когда отдавалась, это точно было ее решением, она хорошо это помнит, но в другой раз, следующий, когда она попыталась… взять?       — Женька, — слышит она тихое и, вздрогнув, смотрит на сжавшуюся в кресле Марину. — Посмотри на свои руки.       Опускает взгляд, смотрит. Руки как руки — пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони, но боль почему-то не ощущается. Только спазм, из-за которого пальцы буквально невозможно разжать, из-за которого мышцы сводит судорогой и накрывает дрожью.       — Я не верю, что семнадцатилетняя девочка могла добровольно отдать свою невинность двум парням в один день, — говорит Женя, подходя к Марининому креслу и опускаясь рядом с ним на колени. От этого движения кулаки разжимаются, и вот теперь она действительно чувствует боль в исцарапанных ногтями ладонях. — Я думаю, они так или иначе убедили тебя в том, что ты должна, обязана это сделать для них. А еще я думаю, что ты до сих пор ненавидишь себя за то, что это произошло именно так, а не иначе.       Снизу вверх она смотрит, как медленно Марина качает головой.       — Ты ошибаешься, моя дорогая, — теплые ладони опускаются на Женины щеки, гладят едва заметно. — Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть на самом деле.       — Как и ты обо мне.       — Нет. С тобой все иначе, с тобой все с самого начала было иначе…       Ее движение вперед такое плавное, такое легкое, что лишь когда она оказывается на полу, на коленях, Женя осознает, что именно только что произошло. Они сидят на пятках, друг напротив друга, очень близко, и ладони Марины по-прежнему на ее щеках, а взгляд…       Господи, этот взгляд — он смелый и острый, и под ним туманится ее собственное зрение, и гул проходит по позвоночнику сверху вниз, и кровь бешеным гулом ревет в ушах.       Она чувствует, как большой палец ласкает ее щеку, она слышит тяжелое дыхание, она пытается пошевелиться, отвернуться, сбежать, но не может — мышцы не слушаются, сердце бьется отчаянными хаотичными ударами, и нет сил, совершенно нет никаких сил.       — Не надо, — просит Женя, и эти слова хрипом и болью вырываются из ее горла.       — Я не буду, — шепотом отвечает Марина. — Клянусь, я не буду.       Она убирает руки и кладет их себе на колени. Ее дыхание — сбивчивое и частое, ее губы дрожат, а взгляд такой глубокий, такой тяжелый и темный. И прямо сейчас Жене не нужно спрашивать, хочет ли она ее, прямо сейчас она всем телом чувствует и знает ответ.       — Что нам делать? — спрашивает Марина, когда дыхание немного успокаивается и гул в ушах становится чуть тише.       — Я не знаю. Правда не знаю.       И она действительно не знает. ***       Часы на полке показывают четыре после полуночи. Из колонок музыкального центра льется тихая музыка, в комнате абсолютно темно, только в тусклых лучах падающего в окно ночного света можно разглядеть две женские фигуры, сидящие лицом друг к другу на разных сторонах дивана.       Между ними — не меньше метра, сотня-полторы сантиметров, и прямо сейчас они физически чувствуют каждый из них. Они смотрят друг на друга, смотрят очень долго, очень давно, и с каждой секундой их взгляды становятся все теснее, все жарче, все тяжелее.       Женина рука вытянута поверх спинки дивана, ее ноги согнуты в коленях, голени — чуть правее бедер, она чувствует ими мягкую ткань покрывала, которым накрыт диван, чувствует его текстуру, его тепло.       Марина зеркально повторяет положение ее тела, вот только руки ее сложены поверх бедер, и пальцы нервно разглаживают ткань сарафана.       Они вдыхают в себя один и тот же воздух, они окружены одним и тем же запахом, они слышат одну и ту же мелодию, и никогда, никогда ни одна из них не ощущала себя так близко к другому человеку. Никогда ни одна из них не чувствовала себя настолько уязвимой, настолько беззащитной.       Все слова давно сказаны, все решения приняты, и только невесомые чувства, парящие от одной к другой и обратно, не дают возможности вернуться. Вернуться в простое и понятное, в безопасное и спокойное, в холодное и одинокое.       Они больше не могут называть это дружбой. Это вообще больше никак невозможно назвать, потому что таких слов еще не придумали, потому что их не существует в природе, а если бы и существовали, едва ли они смогли бы передать то, что сейчас происходит в этой комнате, в этой квартире, в этом городе.       — Это безумие, — беззвучно, одними губами произносит Марина. Ее лицо едва можно разглядеть в пьянящей темноте, но Женя видит, улавливает движение губ, и, едва понимая, что именно делает, убирает руку со спинки дивана и протягивает ее вперед.       Это похоже на то, что она делала утром, стоя рядом с машиной, и Марина просто принимает ее руку, легонько сжимает ладонь, сплетает пальцы. А Женя медленно двигает рукой, притягивая ее ближе к себе, так, что Марина коленями скользит по поверхности дивана, сминает покрывало, и оказывается вдруг совсем близко.       Пять сантиметров. От колена до колена, от одной воспаленной кожи до другой, и дыхание снова сорвано, и пальцы сплетаются крепче, ласкают, сжимают, царапают ногтями нежную поверхность ладоней.       — Один поцелуй, — это снова беззвучно, и на сей раз губы Марины даже не шевелятся, но Женя все равно слышит, и каждое слово ударами грома отдается в ее ушах. — Только один. Пожалуйста.       Она хочет уйти. Хочет отодвинуться, хочет сбежать, но вместо этого вдруг обнаруживает, что наклоняется вперед и смотрит, смотрит — черт бы ее побрал! — на пухлые, искусанные губы Марины.       Время превращается в тягучую патоку, оно растекается волной, оно бьется ударами сердца, оно замораживает дыхание, и его волна, его поток подталкивает Женю наклониться еще немного и прижаться губами к воспаленным губам.       Они мягкие и теплые, эти губы, и ощущение совсем не похоже на то, что было вчера, под дождем. Они не двигаются, не пытаются двинуться, они просто касаются, и это прикосновение — самое нежное из всего, что Женя чувствовала за всю свою чертову жизнь.       Тело пронзает дрожью насквозь, трясутся руки, ноги, тремор пробегает по позвоночнику от шеи к ягодицам, и тогда Женя отстраняется, отодвигается назад — совсем чуть-чуть, на несколько миллиметров, и смотрит в широко раскрытые, темные до глубины глаза.       Их пальцы все еще сплетены, и Женя тянет на себя руку Марины, поднимает выше и целует ее запястье.       И все заканчивается. Напряжение, которое копилось так долго, находит выход наружу, и этот выход — самый нелепый из всех возможных, потому что рыдать, уткнувшись лицом в спинку дивана, — не самое лучшее завершение такого вечера, такой ночи, потому что корчиться на этом диване от боли во всем теле — не совсем то, что должно бы происходить после первого (первого?) поцелуя.       Она плачет очень долго. Всхлипывает, вытирает лицо рукавом, и снова плачет, не понимая, почему Марина не уходит, почему не посылает ее к чертовой матери, не выгоняет прочь, а вместо этого сидит рядом, прижавшись щекой к спине, и обнимает обеими руками за талию, и гладит дергающийся от спазмов живот, и молчит — просто молчит, не произнося ни слова.       А потом, когда рыдания наконец стихают, и Женя поворачивается к ней лицом, она просто кладет ладони ей на шею и целует — целует ее мокрые щеки, веки, нос, подбородок. Целует аккуратно, бережно, и так нежно, так осторожно, как будто Женина кожа — что-то невероятно хрупкое, очень тонкое, невесомое.       — Прости, — задыхаясь, шепчет Женя. — Пожалуйста, прости меня.       И тогда она чувствует это. Горячие губы на своих губах: влажные, соленые, мягкие. Ладони на щеках — большие пальцы, ласкающие мокрую кожу. Не настойчиво, не сильно, — этот поцелуй как будто приглашает ее, эти губы словно зовут ее откликнуться, притягивают к себе, легкими касаниями призывают попробовать.       И она откликается, да, черт возьми, она откликается. Ее ладонь словно сама по себе опускается на затылок Марины, нажимает, притягивая ближе, углубляя поцелуй, погружаясь, впиваясь в него, прикусывая губами мягкую плоть. Никаких языков — боже, конечно, нет! — но и без них это так интимно, так близко, так нежно, что от этого кружится голова, тело становится ватным, и пальцы сами по себе перебирают пряди волос на затылке, ласкают их, гладят, а вторая ладонь опускается на бедро и сжимает в кулак покрывающую его тонкую ткань.       Они отстраняются одновременно — тяжело дышащие, испуганные, с приоткрытыми ртами и широко раскрытыми глазами. Женя понимает, что еще никогда не видела Марину настолько растерянной, настолько… удивленной?       И вдруг до нее доходит. Доходит так резко, что она издает охающий звук, не в силах удержать его внутри.       — Боже, это твой первый поцелуй с женщиной, верно?       Она идиотка. Макс был прав — она, черт побери, идиотка, возомнившая, что все вокруг по умолчанию гораздо опытнее, чем она сама. И можно сколько угодно утешать себя тем, что       Марина так выглядит, и так себя ведет, и такая тактильная, но…       «Все люди, с которыми я сближалась, рано или поздно или начинали хотеть меня, или не были в состоянии справиться с чувствами из-за того, как меня хотели другие»       — О, господи…       Она не успевает договорить: Марина ладонью закрывает ей губы, качает головой — по-прежнему ошеломленная, растерянная. Она словно говорит: «Дай мне минуту. Пожалуйста, дай мне минуту, прежде чем ты снова станешь говорить эти бессмысленные слова. Просто… Дай мне эту минуту»       И Женя молчит. Чувствует гладкую кожу ладони на своих губах, смотрит в темные, практически черные глаза, слушает тяжелое дыхание и биение сердца. Она сейчас как подсудимый, ожидающий приговора, как преступник, уже поднятый на эшафот и захлебывающийся кашлем в натянутой петле. Она не может ничего сделать — она уже испортила все, что могла, и теперь ей остается только ждать.       Но она не ожидает, совсем не ожидает того, что происходит дальше. Марина не убирает ладонь, она просто опускает ее чуть ниже и кончиками пальцев проводит по Жениным губам: слева направо, а затем — сверху вниз. А потом на ее лице мелькает решимость, и через мгновение Женю с головой затапливает страстный, яростный, полный огня поцелуй.       В этом больше нет нежности и нет ласки. Они целуются с силой, голодные, неистовые, сталкиваясь зубами, стискивая ладонями щеки друг друга. Они как будто пытаются выпить друг друга до дна, опустошить, высушить до последней капли. И это тоже близость, конечно, это она, но другая — яростная, первородная, отдающаяся жаром в груди и тяжестью в позвоночнике.       — Открой рот, — задыхаясь, просит Марина, на мгновение прервав поцелуй.       Женя слушается — господи, а кто бы мог отказать ей в такой момент? — и между ее губ проникает горячий, влажный, твердый язык, который встречается с ее собственным, и стон, возникший в глубине груди, растекается в горле, и поцелуй окончательно теряет любые разумные рамки, становясь разнузданным, влажным, наполненным всхлипами и трением одного языка о другой.       Когда Марина вновь отстраняется, Женя тянется за ней и еще один раз целует припухшие от их безумства губы. Они сжимаются лбами, смотрят друг на друга мокрыми глазами. Молчат.       — Я хочу еще, — первой нарушает тишину Марина, опуская ладони с Жениных щек на плечи и впиваясь в них пальцами.       — Я тоже, — Женя тяжело дышит, ее руки — на Марининой шее, и нет сил, совершенно нет сил и возможности убрать их оттуда.       — Но? — это вырывается с выдохом, с вызовом: дерзким и наглым.       — Но нам нельзя.       — К черту «нельзя».       Женя чувствует, как Марина одним движением прижимает ее к спинке дивана и оказывается сверху — колени по обе стороны от бедер, грудь прижимается к груди, ладони крепко держат затылок, и губы вновь накрывает жарким, бесстыдным, глубоким поцелуем, кружащим голову, отключающим разум. Твердый язык толчками проникает в Женин рот, нагло ласкает, скользит — жадный, мокрый, требующий. И когда Женя сталкивается с ним своим, когда они сталкиваются кончиками, а затем всей поверхностью, теперь уже из горла Марины вырывается глубокий стон.       — Больше, — хрипло выдыхает она в поцелуй. — Еще.       Женины руки обхватывают ее за талию, скользят на спину, а потом опускаются ниже. Подол сарафана задрался от их безумной возни, и под ладонями — горячая кожа, покрытая тонким кружевом, чуть влажная от пота, а под ней — напряженные мышцы, твердеющие еще сильнее от каждого касания, от каждого движения.       — Марина…       Еще один гортанный звук, и новый поцелуй — тающий на губах, растекающийся в такт движениям бедер, трению грудных клеток, царапающих затылок ногтей. Большие пальцы гладят нежную кожу за ушами, губы и языки сталкиваются, требуют, и получают желаемое.       — Марина!       — Что?       Женя не может поверить своим глазам. Красивая, великолепная женщина сидит верхом на ее бедрах, ее губы буквально истерзаны поцелуями, ее взгляд — темный, глубокий, с поволокой, и ее пальцы все еще продолжают касаться воспаленной кожи.       Очень красивая и очень сердитая женщина.       — Марина, слезь с меня, пожалуйста, — Женин голос звучит почти умоляюще.       — Нет. Если ты опять хочешь говорить — говори так. Я не собираюсь шевелиться.       И она полностью подтверждает свои намерения, сильнее стискивая ноги, сжимая ими Женины бедра и продолжая гладить пальцами ее затылок и шею.       — Мы ведь решили, что никто из нас не готов на это, — выдавливает Женя.       — На что? — идеально ровные брови поднимаются чуть вверх. — Мы просто целуемся, а не обмениваемся клятвами в вечной любви. И, честно говоря, прямо сейчас я бы предпочла не трепать языком, а чувствовать его у себя во рту, моя дорогая.       Ее слова, произнесенные этим хриплым глубоким голосом, останавливают время. Женино тело становится вдруг слишком тяжелым, слишком хорошо осознающим все ощущения, возникающие в нем. Темный взгляд вновь сливается с ее собственным, губы сами собой размыкаются, а пульсирующее давление между бедрами больше невозможно игнорировать.       Теплая ладонь мягко скользит по всей длине ее шеи, поднимается к щеке, и безмолвное напряжение становится еще гуще, еще насыщеннее.       — Если бы я не встречалась с Олегом, ты бы так же сопротивлялась? — спрашивает Марина, ни на мгновение не прекращая своих дразнящих движений.       — Я не знаю, — отвечает Женя, борясь с тем, чтобы не закрыть глаза. — Вероятно.       — А если бы я была мужчиной, а не женщиной?       Длинный выдох вырывается из Жениного горла, когда мягкие губы захватывают ее собственные. В отличие от прошлого поцелуя, который весь состоял из силы и жара, этот другой — медленный, глубокий, со вкусом вина и нежности.       Каждый удар языка во рту медленно разжигает огонь, грудь прижимается к груди, и руки скользят по покачивающимся бедрам, задирая к талии тонкую ткань сарафана. Эта кожа, эти кружева там, наверху, этот отбирающий рассудок запах, — Женя утопает в нем целиком, полностью, и стонет, когда понимает, что движения языка Марины отчаянно похожи на ритм других действий, куда более интимных, куда более…. желанных?       Эта мысль отрезвляет так резко, что Женя находит в себе силы оттолкнуть Марину, схватить ее обеими руками за талию и, приподняв, опустить с собственных бедер на плотную поверхность дивана. Она отводит от себя жадные руки и пересаживается в кресло, подальше, пытаясь отдышаться и успокоиться.       Первая сигарета ломается между дрожащими пальцами, но вторая приносит желанное облегчение, и Женя судорожно закуривает, стараясь не смотреть на застывшую в вопросительной позе Марину.       — Я не буду с тобой спать, — говорит Женя, не глядя подвигая к ней пачку с сигаретами и зажигалку. — А если мы продолжим целоваться, то произойдет именно это. Поэтому нам нужно остановиться.       Теперь, когда морок уходит, она с ясностью осознает, что именно едва не произошло здесь, в этой квартире, на этом диване. На часах уже половина седьмого утра, диск в музыкальном центре давно доиграл последнюю мелодию, и они с Мариной вплотную приблизились к тому, чтобы заняться сексом друг с другом.       — Ты не ответила на мой вопрос, — голос смешивается с щелчком зажигалки и судорожным вдохом. — Ты бы так же сопротивлялась, будь я одиноким мужчиной? Или просто мужчиной? Или просто одинокой?       — Но ты не мужчина, и ты не одна, — возражает Женя. — Какой смысл это обсуждать?       — Я хочу знать, вот какой в этом смысл, моя дорогая. Мне нужно знать.       Затушив сигарету, Женя немедленно прикуривает новую. Тяжело думать связно, когда губы все еще болят от поцелуев, а сердце в груди никак не хочет успокаиваться.       — Я не знаю, — она предлагает единственный честный ответ, который есть у нее сейчас. — Вероятно, да, я все равно сопротивлялась бы.       — Почему?       Она откидывается на спинку кресла, вытягивает вперед уставшие ноги. — Потому что все это притяжение между нами ни к чему не приведет. Потому что я не хочу отношений, не хочу роман, не хочу…       — А чего ты хочешь? — перебивает Марина. — Скажи мне, потому что если ты не скажешь, то я сойду с ума в попытках понять. Ты хочешь дружить? Трахаться? Сбежать? Чего ты хочешь, Женя?       Ее голос с каждой секундой все сильнее и сильнее наливается злостью. Она даже не делает паузы между вопросами, как будто ответы ей и не нужны вовсе.       — Десять минут назад ты всем своим телом показывала, что хочешь меня не меньше, чем я тебя. Но потом — бум! — и ты снова меня отталкиваешь. Зачем? Объясни мне, бога ради, чего ты на самом деле хочешь? И если ты посмеешь сказать «не знаю», я тебя укушу, клянусь!       Смешок вырывается из Жениной груди, но, бросив быстрый взгляд на рассерженную Марину, она понимает: укусит. Еще как укусит, и тогда — совсем пропадать.       — Я хочу, чтобы все стало как раньше, — говорит она медленно, обдумывая каждое слово. — Хочу, чтобы было легко, чтобы мы могли просто гулять, есть мороженое, пить кофе и разговаривать. Хочу обниматься и держаться за руки, хочу утешать тебя, когда ты расстроена и писать тебе глупые сообщения в перерывах между работой.       — Но почему ты думаешь, что одно обязательно исключит другое? Почему ты думаешь, что все это исчезнет?       — Да потому что оно всегда исчезает! — выкрикивает Женя, не сдержавшись и неловким движением руки смахивает со стола пепельницу. — В эту историю есть только вход, из нее нет выхода, как ты не понимаешь? Мы становимся любовниками, у нас не получается, и после этого мы не сможем вернуться обратно к дружбе. Это так не работает.       Она наклоняется и поднимает пепельницу, быстро собирая рассыпавшиеся по полу окурки. А когда разгибается, и бросает взгляд на Марину, то вздрагивает от того, что видит.       — Прекрасно, — слышит она ехидное и сердитое. — Дружба так дружба, как скажешь, моя дорогая. В таком случае идем в спальню, да? Разденемся, ляжем спать под одним одеялом, ты обнимешь меня и не будешь весь остаток ночи думать о том, что могла бы сейчас трахать меня до потери сознания, не будешь думать о том, как я могла бы стонать в твое ухо и шептать твое имя. Не будешь…       — Прекрати, — просит Женя, съежившись. — Я поняла твою мысль, не надо ее развивать.       Она поднимается на ноги и обнимает себя руками за плечи, только сейчас осознав, как сильно устала. Эта ночь — полная откровенной близости — действительно отняла у нее остатки сил.       — Я еду домой, — говорит она, больше не глядя на Марину. — Нам обеим нужно еще раз как следует подумать о том, что происходит между нами, и о том, готовы ли мы ради минутной слабости рисковать нашей дружбой.       Молча и медленно Марина подходит к ней, стоит рядом, даже не пытаясь дотронуться, и Женя чувствует постепенно остывающий жар ее тела. Отчаянно хочется обнять, поцеловать гладкую щеку, но она не делает ни того, ни другого.       — Это не минутная слабость, — чуть слышно произносит Марина. — Но я готова уважать твое решение. Оно мне не нравится, но… Я готова его уважать.       Они скомкано прощаются, избегая касаться друг друга и даже смотреть, и Женя наконец выходит обратно в хмурое питерское утро. Долго стоит на крыльце парадной, курит, глядя в холодное серое небо. Сейчас ей даже хочется, чтобы в голове вновь зазвучал полузабытый ехидный голос, но этого не происходит, и она вновь остро и с болью ощущает вернувшееся одиночество.       Выбрасывает окурок в урну, садится в машину и едет домой.