Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они больше не называют это дружбой.       На самом деле, они теперь вообще никак это не называют, потому что не видятся, не звонят друг другу и не обмениваются сообщениями. Они как будто общим решением входят в режим тишины, и Женя должна радоваться этому, как возможности взвесить все со спокойной головой, но она не рада — нет, не рада, совсем нет.       В Питер приходит холодный дождливый октябрь, и все чаще Женя хватается за телефон с мыслью набрать знакомый номер или отправить сообщение, но холодное «А что ты можешь ей сказать?» заставляет опустить руки, так ничего и не набрав, и не отправив.       Она действительно не знает, что сказать. И получается, что последняя совместная ночь сделала ровно то, чего она так боялась — перебросила их за грань, когда дружба уже невозможна, а ничего другого появиться так и не успело. Она стыдит себя за трусость, она отчаянно скучает, но… выбирает ничего не делать. День за днем, неделя за неделей — она просто выбирает ничего не делать.       А потом происходит сразу два события, которые для Жени сливаются в одно, и каждого из которых по отдельности вполне хватило бы, чтобы выбить почву у нее из-под ног, а совместный удар выбивает ее особенно изощренно и сильно.       Все начинается с обычного дня в конторе — утомительного, серого, наполненного рутиной, с обычного дня, в середине которого приезжает Сергей и обрушивает на всех невероятные новости.       — Они хотят большой контракт, — он влетает в офис, весь мокрый — с головы до ног, стаскивает липнущий к телу пиджак и швыряет его на пол. — Вы слышите? Мы сделали это, мы получим большой, огромный контракт!       Он явно ждет радости и восторга, но все — Женя, Макс, Леся — словно замирают, застывают в ожидании подробностей и пока не слишком веря в происходящее.       — Лодочники, — нетерпеливо выкрикивает Сергей. — Им настолько понравилось то, что мы сняли для них в Кронштадте, что они хотят серию рекламных роликов со сквозным сюжетом, наружку и развороты в журналах. Вы слышите? Мы сделали это!       Они набрасываются на него втроем, все разом. Обнимаются, хлопают друг друга по плечам, и снова обнимаются, превращаясь из отдельных людей в плотную странную кучу рук и ног. Макс бьет себя кулаком в грудь, выкрикивая что-то невнятное, Леся смеется, и Женя, захлестнутая общей радостью, хохочет от счастья в унисон общему безумию.       Большой контракт на серию рекламных роликов означает, что они смогут расширить компанию. Нанять в штат сотрудников, переехать в офис побольше, обзавестись финансовой подушкой и выйти, наконец, на новый уровень ведения бизнеса.       — Что конкретно они хотят? — спрашивает Леся, когда восторг чуть утихает и Сергей достает из шкафа бутылку шампанского и пластиковые стаканчики.       — Их, — он указывает на Женю и Макса, и те переглядываются, не понимая. — Они хотят их и ее. Папу-медведя, капитана и сексуальную брюнетку с длинными волосами и томным взглядом.       Женины колени слабеют, она хватается рукой за стол и смотрит на открывающего шампанское Сергея.       — Серега, что ты несешь? — спрашивает хрипло. Макс подходит и опускает тяжелую ладонь ей на плечо — он уже все понял, но Жене надо услышать.       — Им страшно понравились вы трое, они сказали, что между вами есть химия, и это надо использовать. Они хотят сквозной сюжет, эдакий рекламный мини-сериал, в котором главные роли будете исполнять вы и их яхты, конечно. Помнишь, ты хотел на постоянный контракт эту сексуальную цыпочку, Макс? Поздравляю, твоя мечта сбывается!       Пробка с глухим звуком вырывается из бутылки, потоки пены хлещут наружу, заливая стаканы и брюки счастливого Сергея. Леся восторженно хлопает в ладони, и только Макс и Женя стоят в стороне, больше не проявляя никакого восторга.       — Ты справишься? — шепчет он ей на ухо, нагнувшись так, чтобы никто не заметил.       — Да, — отвечает она. — Думаю, да.       Леся первой замечает, что что-то не так. Когда каждый берет по стаканчику, когда Сергей провозглашает тост за будущее и успех компании «S&O», когда Макс поддерживает его громким радостным возгласом, она не отрываясь смотрит на Женю, хмурится и, сделав быстрый глоток, задает свой вопрос:       — Что не так?       Женя пожимает плечами и ставит нетронутый стакан обратно на стол. Теперь уже и Сергей замечает, вопросительно смотрит на Макса, и тот качает головой — мол, спрашивай не у меня.       — Жень, что не так?       Она не может врать. Не сейчас, не им, не в такой ситуации. В ушах звенит старое «твоя боль — моя боль», и впервые в жизни она думает о том, что это и впрямь должно работать в обе стороны, что это действительно не только для нее, но и для них тоже.       — Ладно, — говорит она, на всякий случай бросив взгляд на пустой стул Александры Ильиничны. — Я… Серега, ты должен Максу сто долларов.       Он понимает не сразу. Хмурит брови, наклоняет голову, и вдруг вытаращивает глаза и открывает рот.       — Да, — кивает Женя. — Мы с Мариной… Мы подружились после тех съемок, много времени проводили вместе, а неделю назад целовались. Поэтому я не слишком рада, что нам придется работать вместе.       Она уходит к дивану и садится на него, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Тесные джинсы трещат, натягиваются на бедрах, и в голову приходит нелепая мысль, что нужно было брать размер побольше. В полном молчании Сергей допивает свое шампанское, наливает еще и садится рядом с Женей, оперевшись локтями о колени. С другой стороны на подлокотнике пристраивается Леся.       — Эй, ну что вы все как на похоронах? — спрашивает Макс, прищурившись. — Радоваться надо: у капитана наконец-то появилась личная жизнь.       Сергей тяжело вздыхает и молчит.       — Да, трахать модель для съемок — не лучшее решение, — Макс задумчиво качает головой. — Но…       — Я с ней не сплю, — перебивает Женя сердито. — И не собираюсь.       — Не зарекайся, кэп. Если речь идет о серии рекламных роликов, вам придется вместе работать в течение полугода как минимум, и кто знает, что может случиться.       — Максим, ради бога, не суди по себе! — в их диалог вмешивается Леся, и она, кажется, тоже злится. — Если ты не способен пропустить мимо ни одной юбки, это не значит, что все такие.       — Я и не говорю, что это обязательно случится, я говорю только, что это может произойти, вот и все.       — А даже если и так — что такого? Женька имеет право на близкие отношения, а мы не имеем права ей этого запрещать!       Второе событие застает их в разгаре пререканий, в которых, впрочем, совершенно не принимают участия ни Женя, ни Сергей. Дверь в офис открывается, и внутрь входит Андрей, один из юристов, ведущих дела компании. Его приветствуют удивленными взглядами: чтобы кто-то из юристов лично приезжал в контору — такого еще не бывало, и этот факт сам по себе не предвещает ничего хорошего.       — Дамы и господа, приветствую, — Андрей как всегда неотразим, как всегда одет в строгий костюм, и в руках у него как всегда кожаный портфель с документами.       — Что случилось? — первым задает Макс общий вопрос.       Андрей степенно проходит внутрь, степенно просит разрешения присесть и степенно усаживается в Женино кресло. Только после этого, аккуратно уложив на колени портфель, он отвечает:       — Сегодня утром мы получили готовый пакет документов от поверенных известного всем вам Тимура Васаковича Геворкян. И некие нюансы в этих документах заставили меня приехать сюда лично.       — Да что там, черт побери? — не в силах больше выдерживать его степенности, срывается Сергей.       Андрей невозмутимо кладет ногу на ногу, аккуратно расправляет стрелки на брюках.       — Согласно новому пакету документов, сумма, которую ваша компания обязуется в течение шести лет перечислять в адрес некоммерческой организации по поддержке ветеранов Афганской войны, составляет восемь с половиной процентов от оборота.       Леся издает приглушенный возглас, остальные молчат в шоке от услышанного. Первой приходит в себя Женя.       — Это какая-то ошибка, — говорит она быстро. — Мы договаривались о четырех процентах.       — Я в курсе, госпожа Ковалева, — кивает Андрей. — Однако, ошибки нет. После получения документов я связался с поверенным господина Геворкян, и тот подтвердил, что Тимур Васакович отдал указание изменить условия соглашения.       Сергей вскакивает с дивана и принимается нервно ходить туда-сюда, от одного стола к другому.       — Это не соглашение, — бросает он резко. — Это рэкет чистой воды. Какого черта творит этот армяшка?       — Восемь процентов пустят нас по миру, — обреченно говорит Леся. — Компанию легче будет просто закрыть.       — Восемь с половиной процентов, — уточняет Андрей. — И да, я бы не рекомендовал вам подписывать этот документ ни при каких обстоятельствах.       Ошеломленная Женя лихорадочно соображает. Значит, Тимур решил отомстить ей за публичное унижение таким образом — навязав кабальные условия, которые они ни в коем случае не смогут принять. И как быть? Звонить ему бессмысленно — он просто заявит, что они обсуждали именно эту сумму, и не станет с ней разговаривать. Вернуться к Алику Паровозу? Искать другую «крышу»? Но если Тимур связан с ФСБ, то любую другую «крышу» просто сметут, и тогда происходящее потеряет даже призрачный флер законности.       — Что, если нам открыть другое юрлицо? — спрашивает она у Андрея. — Это поможет хотя бы выиграть время?       Он не успевает ответить — вместо него отвечает Макс.       — Это бессмысленно, капитан. Лодочники не станут заключать контракт с фирмой-однодневкой, они хотят нас, наш бренд, наши чистые счета. И потом, что делать с остальными клиентами? Мало кто захочет переоформлять документы на новую компанию, это будет выглядеть так, словно мы хотим уйти от налогов или ввязались в жуткий криминал.       — Я согласен с господином Пономаревым, — в голосе Андрея звучит легкое недовольство. — Новое юрлицо — не выход.       — Тогда что выход? — спрашивает Леся. — Андрюш, предложите нам варианты, подскажите, что можно сделать?       Его лицо дергается, но он никак не комментирует это панибратское «Андрюш». Вместо этого грустно улыбается Лесе и качает головой:       — Мне жаль, гос… Олеся. Единственный вариант — пытаться договориться с Геворкяном по-хорошему. Или закрывать бизнес.       В полной тишине он встает, аккуратно расправляет брюки, одергивает пиджак и кивает каждому по очереди:       — Буду ждать вашего звонка, господа и дамы. Простите, что оказался столь плохим вестником.       Стоит Андрею выйти за дверь, как в конторе разгорается настоящая буря. Макс принимается звонить, Сергей снова начинает ходить туда-сюда, Леся зачем-то кидается к компьютеру. Каждому хочется что-то делать, что-то предпринимать, чтобы хоть каким-то образом отсрочить неизбежное.       — Я знаю, почему он так поступает, — громко заявляет Женя.       Все вновь застывают на месте. Макс выключает телефон, Сергей останавливается, а Леся таращится из-за экрана монитора.       — В последнюю нашу встречу в клубе он ударил свою бывшую, а я не дала ему ударить ее еще раз.       Секунда, и они начинают говорить все разом:       — Ты спятила?       — Женя, господи, ты с ума сошла!       — Да какого же черта?       — Ты понимаешь, что теперь будет? Ты уничтожила наш бизнес, ты просто его уничтожила!       — Не могла сдержаться? Опять бросилась заниматься своим идиотским спасательством?       — Твою мать, ты вообще понимаешь, чем это нам грозит?       Она молчит несколько секунд, давая им прокричаться, а затем спрашивает тихо и весомо:       — Кто-нибудь из вас на моем месте поступил бы иначе?       Вопрос повисает в воздухе. Макс и Сергей отводят глаза, Леся закрывает лицо руками, а Женя по-прежнему сидит на диване, обняв колени. Чувствует ли она себя виноватой? Да, безусловно. Чувствует ли она хотя бы каплю стыда? Нет.       — Я понимаю, что сделала и понимаю, под какой удар нас поставила, — продолжает она холодно. — Но если кто-нибудь из вас действительно считает, что я поступила неправильно, скажите мне об этом, и я немедленно перестану называть вас друзьями. Если вы думаете, что смогли бы молча стоять и смотреть, как здоровенный мужик бьет женщину, и оправдывать себя тем, что этот мужик нужен вам для сохранности бизнеса…       — Не передергивай! — перебивает Сергей со злостью. — Ты отлично знаешь, что никто из нас так бы не поступил.       — Тогда прекратите эту дурацкую истерику и давайте думать, как выходить из ситуации.       Она тянется за сигаретами, закуривает, бросает пачку Максу. Он ловит, достает сигарету и перебрасывает пачку дальше — Сергею. Офис наполняется тяжелым сигаретным дымом.       — Выход один, — говорит Женя, подумав. — Вы убираете меня из дела, сообщаете об этом Тимуру, и он возвращает старый процент.       — Нет, — это Леся. Милая, добрая девочка Леся, готовая простить и понять что угодно, если это «что угодно» сделал близкий ей человек.       — Дурацкая идея, — в голосе Макса нет ни тени сомнения. — Никаких гарантий.       — Бросьте, — возражает Женя. — Если он так разозлился, то в любом случае не даст мне работать в этом бизнесе. Я не знаю, какие у него есть возможности, но скорее всего — немалые. Поэтому геройствовать нет смысла, проще просто уйти и попытаться спасти хотя бы что-то.       Сергей молчит, курит одну сигарету за другой, разглядывает фотографию в рамке, стоящую на его рабочем столе. Его лицо выражает собой и злость, и разочарование, и тревогу, и что-то еще — трудно определимое.       — Серега, что скажешь? — спрашивает Макс.       Он поднимает голову и кривит губы в усмешке.       — Помните, как Паровоз первый раз наехал на нас? Ему тогда очень понравилась Олеся, и он был готов смягчить свои кабальные условия, если она согласится пойти с ним на ужин. Помните, что мы ему сказали на это?       Женя смеется первой — она помнит. Леся тоже помнит, но ей совсем не смешно — она краснеет до кончиков ушей и закрывает лицо руками. Макс же подходит к Сергею и картинным жестом хлопает его по плечу.       — Ты прав, — говорит он. — Мы найдем другой способ.       Они вдвоем смотрят на Женю.       — Когда мы начинали, то вместе решили, что не станем идти по головам, — говорит Сергей. — Уводить контракты, играть нечистоплотно, и так далее. Если сейчас мы пойдем на поводу у чокнутого армяшки, это будет означать, что мы проиграли, что наше дело ничего не стоит и не имеет никакого значения.       — Вместе, так вместе, верно? — улыбается Леся.       — Согласен, — кивает Макс. — Капитан?       Комок подступает к Жениному горлу, но она проглатывает его, понимая, что разреветься сейчас было бы слишком картинно, слишком по-киношному. Она прикусывает губу и кивает, а после говорит:       — Мне нужно встретиться с Яной. Она лучше других знает Тимура и, возможно, подскажет, как найти выход из этой истории. Макс, придержи пока лодочников, мы не можем подписывать с ними договор, пока сам факт существования компании висит под вопросом. Серега, попробуй выяснить, кто стоит за Тимуром — как вариант, мы можем попробовать найти выход напрямую на его покровителей. Леся, на тебе текущие клиенты.       — Точно, — Макс едва сдерживает смех. — Добавь еще, что мы с первого класса вместе и за все, что делаем, отвечаем тоже вместе.       — Иди ты в задницу, — смеется Женя. — Серега, я думаю, пора запретить папе-медведю смотреть дебильные телесериалы, как считаешь?       Вместо ответа Сергей крутит пальцем у виска.       — Нашли время веселиться, — говорит он, пряча усмешку. — У нас в активе недовольная потенциальная «крыша», без малого про… потерянный контракт мечты, и Женька, не собирающаяся спать с будущей героиней съемок. Прекрасная нас ожидает осень, верно?       И после этого они смеются все вчетвером. ***       Женя звонит Яне в тот же вечер, но договориться о встрече не удается.       — Мне не с кем оставить дочь, — объясняет Яна, и предлагает обсудить все по телефону.       После первого же упоминания имени Тимура ее тон с дружелюбного меняется на холодный, а к концу Жениного рассказа становится ледяным.       — И чего ты хочешь от меня? — спрашивает она. — Я не просила меня защищать, не надо было тебе в это вмешиваться.       — Погоди, — просит Женя успокаивающе. — Я ни в чем тебя не обвиняю, я сама выбрала, как поступить, и повторись это, поступила бы точно так же, даже зная последствия.       — Тогда что тебе нужно? — голос слегка теплеет.       — Подскажи, как выпутаться из этого дерьма. Ты лучше других знаешь Тимура, знаешь его сильные и слабые стороны. Есть ли смысл извиняться, давить или делать что-то еще?       Яна несколько секунд молчит, слышно лишь тяжелое дыхание в телефонной трубке.       — Пожалуйста, — просит Женя. — Если знаешь что-то, подскажи, очень прошу. Он действительно может уничтожить дело, в которое мы вложили четыре года жизни.       — Ох, Жень… — на смену тяжелому дыханию приходит тяжелый вздох. — Извиняться точно нет смысла, он никогда не простит, что его остановила баба. Была бы ты мужиком, он бы набил тебе морду и успокоился, но прилюдное унижение от женщины…       — Может, предложить ему набить морду мне? — усмехается Женя. — У него явно есть опыт в этом вопросе.       — Перестань. Я бы тоже на его месте разозлилась, прочитав о себе то, что было написано в тех письмах. Жень, он действительно хороший человек, просто…       — Просто считающий себя вправе бить женщину. Я поняла.       Сердце затапливает грустью, остро замешанной с разочарованием. Это не первый раз, когда Женя сталкивается с женщинами, оправдывающими мужское насилие, но всякий раз это выбивает землю из-под ног и заставляет думать, что что-то в этом мире организовано не совсем правильно.       «Он меня бьет, но он хороший человек, — звучит в голове ехидное. — О, да, мелкая, это один из моих любимых мотивчиков, знаешь?»       — Ладно, — говорит она вслух. — Прости, что побеспокоила. Хорошего тебе вечера.       — Подожди!       Яна снова вздыхает, издает странный мычащий звук, будто что-то соображает про себя, и затем продолжает:       — Попробуй извиниться перед ним публично. Сегодня пятница, он точно будет в клубе, и если ты попросишь прощения так, чтобы все слышали и видели — возможно, это поможет.       На заднем плане слышен детский голос — капризный, кричащий что-то неразборчивое.       — Прости, — торопливо говорит Яна. — Мне пора.       И отключает связь, оставив Женю сидеть с исходящей быстрыми звуковыми сигналами трубкой и тяжестью на сердце.       «Да ладно тебе, мелкая, — снова звучит в голове. — Ты же прекрасно знала, что она предложит только это. Ты же не дура, и звонила лишь для того, чтобы получить подтверждение тому, что и так знала»       — Отвяжись, — привычно шепчет Женя, растерянно вертя в руках телефон.       «Брось, просто съезди туда и извинись. Ты же не я, и не так уж сильно переживаешь за сохранность короны на голове. Минутка лжи и унижения, зато компания и твои друзья будут в безопасности»       — Дьявол… Черт бы тебя побрал.       Телефон летит на пол, падает с противным пластиковым звуком.       Женя не знает, что делать. Да, решение действительно лежит на поверхности, и да — ни за какую корону она не волнуется ни капли. Но снова ехать в этот клуб, извиняться за то, за что ни в коем случае нельзя извиняться, идти поперек собственным принципам…       «Ты просто боишься, что она будет там»       И снова увидеть Марину.       — Черт!       Вскочив на ноги, она принимается ходить туда-сюда по квартире: меряет шагами гостиную, обходит кровать в спальне, заглядывает в ванную и возвращается на кухню. Ходьба не помогает — решения по-прежнему нет, и все внутри восстает против этого ужасного «минутка лжи и унижения».       Извиниться перед Тимуром — разве это не значит публично показать, что она была не права? Разве это не значит признать, что бить женщин можно и правильно?       «Ты просто соврешь, мелкая. Твое дело и твои друзья важнее»       Да, наверное, но кем будет она, Женя, если действительно сделает это? Из человека, готового бороться за справедливость, она в мгновение ока превратится в пособника мужчины, ударившего женщину.       Но с другой стороны, Сергей, Макс и Леся не заслужили этого. Они оказались в этом из-за нее, из-за ее поступка они сейчас не знают, будет ли у них завтра работа, не знают, не пойдет ли насмарку весь труд и силы, которые они в течение четырех лет вкладывали в их общее дело.       — Твою мать… — шепчет Женя. — Твою ж мать…       Она вспоминает глаза Сергея, крепкую руку Макса, ласковую улыбку Леси. Вспоминает «твоя боль — моя боль», вспоминает «мы вместе несмотря ни на что». Поступиться принципами или поступиться друзьями? Вот к чему в конечном счете сводится ее выбор.       Стиснув зубы, она подбирает с пола пластиковую трубку и по памяти набирает номер. Один гудок, второй, третий.       — Лесенок, — быстро говорит, услышав «алло». — Что важнее: собственные принципы или друзья?       Она знает, каким будет ответ, но ей важно, жизненно важно услышать.       — Женька, что случилось? Что ты собираешься сделать?       — Просто ответь. Что важнее?       — Не отвечу, пока не скажешь, какую дурь ты задумала.       Между губ вырывается тяжелый стон.       — Я собираюсь извиниться перед мудаком, который ударил женщину и собирался сделать это еще раз. Я собираюсь сказать ему, что мне жаль, что я его остановила.       Леся молчит — секунду, другую.       — Не делай этого, — говорит она наконец. — Это разрушит тебя изнутри. Никакой бизнес и никакое дело этого не стоят.       Женя чувствует, как падает груз с плеч, как расправляются легкие и появляется возможность сделать глубокий вдох.       — Я люблю тебя, Лесенок. Спасибо.       Отключает связь и идет собираться в клуб. ***       Забавно, но ее пытаются не пустить внутрь. Мордоворот на входе качает головой, указывая пальцем на джинсы, кроссовки и простой синий свитер. Кажется, собранные на затылке в хвост волосы ему тоже не нравятся, как и отсутствие макияжа, но Жене плевать: она достает из кармана заранее приготовленные пятьдесят долларов и незаметно сует их мордовороту.       Деньги исчезают как по волшебству, дверь открывается, и она в несколько шагов оказывается в душном и грохочущем помещении, наполненном танцующими людьми.       «Такое ощущение, что они не расходятся никогда, — думает она, протискиваясь через толпу. — Не уходят домой, не ездят на работу, а годами танцуют здесь, трутся друг о друга телами. Вечные пленники вечной ночи»       Усмехнувшись собственным высокопарным мыслям, она добирается до бамбуковой ширмы и, сделав глубокий вдох, ныряет в чилл-аут, прищуриваясь, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклому освещению.       Они все там, все до единого, словно, как и танцующие, не уходили никуда. Трохин смеется, расплескивая ярко-розовую «Маргариту», Леха с Лианой ожесточенно спорят о чем-то, Тимур полулежит в кресле и курит, стряхивая пепел на пол, а сидящая на подлокотнике Татьяна разглаживает пальцами волосы на его макушке.       Марина с Олегом тоже там, но Женя не сразу их видит, поскольку на нее немедленно бросается Трохин, обнимает, приподнимает над полом, что-то восторженно шепчет в ухо. Только оказавшись снова на ногах, она видит их — сидящих вдвоем на диване, улыбающихся, держащихся за руки.       — Хорошо, что ты пришла! — Трохин никак не отстает. — С меня выпивка, угощаю, да? Зверинец клуба «Эгос» уходит в отрыв!       — Вась, не сейчас, — Женя рукой отстраняет его в сторону, кивает Марине с Олегом, подходит к Лиане и Лехе. — Привет.       Они смущенно переглядываются, здороваются, смотрят щенячьими глазами, но Женя уже уходит дальше — к Тимуру и Тане. Останавливается перед их креслом, смотрит только на Тимура, и видит в его взгляде удовлетворенный блеск.       — Привет, — повторяет она. — Надо поговорить.       — Говори, если надо, — по его лицу расплывается усмешка. Сигарета тлеет между толстыми пальцами, матово блестит золотое кольцо на одном из них.       Женя судорожно вдыхает, вспоминая речь, которую репетировала всю дорогу сюда. Там были и извинения, и заверения, и много чего еще, но она затылком чувствует на себе обжигающий взгляд Марины, и оттого все слова исчезают, растворяются, выпадают из памяти.       Это смешно — черт, она отлично знает, что это смешно! И не в Марине дело, потому что взгляд она бы пережила с легкостью, все дело в ней, в Женьке Ковалевой, которая пришла сюда, чтобы сказать этому мужчине, что он был прав, а она — нет.       — Я хочу извиниться, — говорит она, непроизвольно стискивая пальцы в кулаки. — Хочу попросить у тебя прощения.       — Э, женщина, — губы Тимура кривятся, акцент прорезается в речи сильнее обычного. — Хочешь просить прощения — проси, хватит ходить вокруг да около.       Женя судорожно сглатывает, смотрит на глядящего с интересом Трохина, на замерших Лиану и Леху.       — Прости, что не остановила тебя до того, как ты ее ударил.       Она умолкает, сказав это, и буквально слышит, как бьется в груди ее собственное сердце, как плотно стискивается что-то в животе, как выступает на позвоночнике холодный пот. Ей не страшно, нет — это другое. Это как будто стоять на экзамене перед преподавателем, который тебя ненавидит — стоять, точно зная, что твой ответ верный, но не зная, примут ли его, подойдет ли он, окажется ли он достаточно правильным.       По глазам Тимура ничего невозможно прочитать. Он просто смотрит — так же, как смотрел и минуту до этого, и две. А потом встает с кресла и вплотную подходит к Жене.       — Идем, — говорит, и на сей раз акцента в его голосе нет вовсе.       — Тим, ты куда? — кричит ему вслед Таня, но он выходит, не оборачиваясь, и Женя идет за ним.       Они долго идут по коридору, куда-то сворачивают, проходят через какие-то двери, и в итоге оказываются в небольшом кабинете без окон. Там только стол, заваленный бумагами, кресло, и два стула по другую сторону от стола. Тимур садится на один из стульев, кивает на второй, и Женя послушно падает рядом. Он нагибается и достает откуда-то бутылку — судя по этикетке, это ром. Делает глоток прямо из горла, передает бутылку.       — Я не пью, — говорит Женя сухо.       — Сегодня пьешь.       Что-то такое звучит в его голосе, что заставляет ее послушаться и сделать глоток. Крепкий алкоголь обжигает горло, она кашляет, отдавая бутылку обратно, лезет в карман джинсов за сигаретами.       — Я не собираюсь оправдываться, — говорит Тимур, локтем облокотившись о стол и снова отхлебнув из бутылки.       — А передо мной и не надо, — Женя закуривает, стараясь поскорее прогнать мерзкое ощущение во рту и глотке. — Янка в порядке, если тебе интересно. Ей больно, но она… в порядке.       Он вытирает усы, ставит бутылку с ромом на стол и подвигает к Жене.       — Ты ничего не знаешь, женщина, — говорит с оттенком усталости в голосе. — Она не должна была так поступать.       Женя смотрит на бутылку, потом на Тимура, и снова на бутылку. Берет ее в руки, отхлебывает, закуривает быстрой затяжкой. На сей раз обходится без кашля, и она двигает бутылку обратно, пальцами расправляя ставший вдруг слишком тесным ворот свитера.       — Это ты не должен был читать эти письма, — говорит она тихо. — Они предназначались не тебе, и то, что она писала какие-то вещи подруге, не означает, что тебе она лгала.       Тимур резко бьет кулаком по столу, но Женя не пугается, не отшатывается, просто смотрит.       — Она сравнивала меня со своим ушлепком-мужем! — грохочет он.       — Она жаловалась, что ты иногда делаешь ей больно, — парирует Женя. — Это не значит, что она не любит и не хочет тебя. Это просто значит, что она боится сказать тебе, когда ты причиняешь ей боль.       На этот раз он делает несколько глотков рома подряд, а затем выхватывает из Жениных рук початую пачку сигарет и выбивает одну из них на ладонь. Она протягивает ему зажигалку, помогает прикурить.       — Вы из разных культур, — продолжает Женя спокойно. — По-разному относитесь ко многим вещам, и в этом нет ничего плохого, так? Я не знаю, что там у вас происходило в постели, но знаю, что любой человек может разозлиться и расстроиться, и наговорить глупостей, но Янка говорила их не тебе, она писала их подруге, и была уверена, что ты никогда не узнаешь и ваши отношения не пострадают.       Тимур молча смотрит на нее, и она вдруг понимает.       — Это задело тебя больше всего, да? Что она сказала это ей, а не тебе?       Его лицо краснеет, наливается кровью.       — Не лезь туда, где ничего не понимаешь, — рявкает он. — Ее муж — говно, а не мужик, слизняк, баба в брюках.       — Но она все равно продолжает жить с ним и не собирается разводиться.       Они снова пьют — сначала Женя, потом Тимур. Выкуривают еще по одной сигарете, отчего в маленькой комнате становится буквально нечем дышать. Белые клубы дыма поднимаются к потолку и застывают там, чуть шевелясь от их общего дыхания.       — Знаешь, что она сказала мне, когда я в ту ночь увезла ее из клуба? — спрашивает Женя. — Она сказала, что ты хороший человек, что рядом с тобой она хотя бы ненадолго чувствовала себя защищенной и в безопасности.       Тимур усмехается, и Женя легко читает эту усмешку. Делает глоток рома, ставит бутылку обратно на стол, а потом наклоняется вперед и говорит чуть слышно:       — Когда человек, которого я любила, делал мне больно в постели, я тоже боялась ему об этом сказать. Жаловалась подруге, терпела, но не говорила ни слова.       — Дура, — вырывается у Тимура резкое. — Дура-баба!       — Дура, — соглашается Женя. — Я и не спорю. Но быть с ним для меня было важнее, поэтому я выбирала терпеть боль и молчать. Сейчас… Знаешь, а я не знаю, поступила бы я сейчас иначе или нет. Теоретически — конечно, да. А практически… Кто его знает.       Она чувствует, что пьянеет. Язык с трудом ворочается во рту, мысли растекаются, их все труднее собрать воедино. Запоздало понимает, что пить крепкий алкоголь после столь долгого перерыва было не лучшей идеей, но отступать некуда, и она усилием воли заставляет себя собраться.       — Ладно, — говорит Тимур после еще одной долгой паузы. — Ты пришла уговорить меня вернуть твой процент? Забирай, уговорила.       Женя медленно качает головой.       — Я шла за этим, верно, — объясняет она в ответ на его недоверчивый взгляд. — А когда пришла и увидела тебя с этой сучкой, поняла, что все это — какая-то невероятная глупость. Тупая телка показала тебе личные письма и увела тебя у Яны, а ты пошел за ней как баран на веревочке.       Его лицо краснеет в одну секунду, зубы сжимаются, но Женя не дает ему сказать ни слова:       — Да-да, я поняла, «эй, женщина», «что ты несешь», «твою мать», и все прочее. Плевать я хотела, ясно? Я тебя не боюсь, и свой процент можешь забрать себе. Построила я один бизнес, построю еще несколько, черт с ним. А ты подумай хорошо: Янка виновата перед тобой только в том, что скрывала от тебя правду, не была до конца откровенна. А эта мразь предала ее, унизила, чтобы заполучить тебя в свои цепкие ручонки. И кто после этого сучка, а, Тим? И кто после этого баран?       С каждым словом она злится все сильнее и сильнее. Видит, как ходят желваки по пухлым скулам Тимура, видит его перекошенную челюсть, но не боится ни капли. Прямо сейчас ей действительно плевать, прямо сейчас она — не «госпожа Ковалева», как еще днем называл ее рафинированный Андрей, прямо сейчас она — Женька, прошедшая за свои тридцать лет огонь, ад и медные трубы. Девочка, пережившая тяжелые отношения, девочка, пережившая голод, холод и боль, пережившая насилие и не одну психологическую травму.       — Ты сам сделал из Янки эту безмолвную, не имеющую права возразить телку. Так принято в твоей культуре — хорошо, я понимаю. Но какого дьявола ты потом обижаешься на то, что она боится что-то тебе сказать? Ты сильный мужик, ты подавил ее полностью, она в рот тебе заглядывала и любое указание бросалась выполнять беззвучно. Могла она прийти и сказать, что ты иногда слишком сильно ее трахаешь? Могла сказать, что ей попросту больно?       — Могла! — он подскакивает с места с невероятной прытью, и Женя отшатывается назад, едва не падая на пол вместе со стулом. — Ты ничего не знаешь, женщина! Явилась сюда меня обвинять? Не надо! Я сам себя обвиняю похлеще, чем ты можешь себе представить, поняла?       — Да иди ты! — кричит она, тоже рывком поднимаясь на ноги. — Ты один все понимаешь, один все знаешь — свет в окошке, мать твою, великий мыслитель. Я с ней одну ночь поговорила, и узнала о ней столько, сколько тебе за всю жизнь не узнать. Потому что я ее слушала, понял? Потому что мне она могла сказать, зная, что не получит за это по морде!       — Я не бил ее до той ночи!       — Ты бил ее по-другому! Эмоционально, психологически, как угодно! Я видела вас вместе, когда мы встречались в ресторане, даже там было видно, что она тебя боится, понял? Ты сам хотел безмозглую послушную бабу рядом с собой, а теперь топаешь ногами и орешь из-за того, что она такая?       Он замахивается, и Женя сжимает руки в кулаки, готовая отпрыгнуть, а потом — сопротивляться, драться до последнего. Но удара не следует, вместо него Тимур машет рукой сверху вниз в отчаянном жесте и падает обратно на стул.       — Сядь! — рявкает он. Женя молча стоит и смотрит, и он, подумав добавляет: — Сядь, пожалуйста, женщина. Ты и так перешла все разумные рамки своими визгами, не надо добавлять еще.       Она садится, делает глоток рома. Хмель как будто выветрился, голова ясная как никогда, только сердце отчаянно колотится в груди.       — Откуда ты взялась такая смелая? — спрашивает Тимур, вытаскивая еще одну сигарету из ее пачки — последнюю. — Со мной давно никто так не решался говорить.       — А мне терять нечего, — Женя с завистью смотрит, как он закуривает. — Я в такой заднице побывала за свою жизнь, что вот это все вообще не имеет никакого значения. Потеряю бизнес — значит, потеряю, черт с ним. А больше ты мне все равно ничего не сделаешь.       — Да угомонись ты уже, — он затягивается и протягивает ей сигарету. Она кивает с благодарностью и втягивает в себя горький дым. — С утра позвоню писакам, скажу, чтоб вернули договор как было.       Женя давится, кашляет, а Тимур усмехается, наблюдая за ней.       — Сигарету верни, — забирает, снова затягивается. — Был бы я идиотом, не сидел бы я здесь сейчас, поняла? И про культуру твою я все знаю, двадцать лет в этой стране живу, а не полчаса.       — Тогда какого черта? — спрашивает она.       Он недовольно дергает головой.       — Она разозлилась и письма пошла подруге писать, я разозлился — сделал то, что сделал. А ты что, никогда как дура не поступала?       Женя красноречиво смотрит, будто говоря «а сейчас я что делаю, по-твоему?»       Тимур смеется, передавая ей сигарету:       — Тоже верно. Мне Марина говорила, почему вы так свою контору назвали, я тогда не поверил, а сейчас верю. Слабоумие и отвага — надо же было такое придумать…       Огонек обжигает пальцы, и Женя тушит сигарету, стараясь не обращать внимания на екнувшее при упоминании Марины сердце. Она чувствует себя жутко усталой, разбитой, как будто этот разговор забрал у нее остатки сил.       — Ладно, — говорит Тимур, снова вставая со стула и протягивая Жене руку. — Разговор между нами, да, женщина?       — Да, — она принимает ладонь, опирается на нее, поднимаясь. — Слушай, ты…       — Нет. Не вздумай, — он серьезно смотрит на нее, разглаживая щетку усов под носом. — Ничего уже не изменишь, я другим не стану, она другой не станет. Сучка, которая ее продала, свое получит, не беспокойся, а в остальном…       — Я могу взять ее к себе на работу, — быстро говорит Женя. — У нас новый большой клиент, мы будем расширять штат, и я могу предложить ей хорошую должность с достойной оплатой. Хватит на няню для дочки и на то, чтобы как-то жить.       Палец, разглаживающий усы, останавливается, замирает на мгновение, а затем рука опускается вниз. По мясистым губам пробегает тень улыбки.       — Говоришь, она меня хорошим человеком назвала? — задумчиво произносит Тимур, сжимая Женину ладонь. — Я ей такого никогда не предлагал. Ладно... Бывай здорова, женщина. Можешь звонить мне, если захочешь.       — Ты тоже, — кивает Женя. — Счастливо тебе, Тим.       Он уходит первым — коренастый, широкий, слегка покачивающийся мужчина в дорогом пиджаке с широкими плечами. Она провожает его взглядом, вздыхает и достает из кармана джинсов уже давно назойливо вибрирующий телефон.       Три сообщения, пришедшие с разницей в десять-пятнадцать минут.       Одно покороче, два других — подлиннее.       «Видеть тебя и не иметь возможности подойти — невыносимо»       «Я скучала по тебе, моя дорогая, каждый божий день я ужасно по тебе скучала, но только сейчас, увидев тебя, поняла, насколько сильно»       «Помнишь, в нашу первую ночь я спросила, не похоть ли это, и ты ответила — нет? Теперь я тоже чувствую и знаю, что это не похоть, это нечто большее. Если ты все еще хочешь быть рядом, быть в моей жизни — я соглашусь на что угодно, лишь бы сохранить тебя. Мы не друзья, ты права, это что-то другое, и единственное, о чем я прошу — дать нам шанс узнать, что это, что происходит между нами, и к чему на самом деле это может привести. Подумай об этом, прошу тебя. Пожалуйста, просто подумай»