Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В середине октября Сергей и Олеся уезжают в Москву, чтобы подписать договор с представителями компании AB Yachts, которых они по привычке продолжают называть лодочниками. Женя и Макс встречаются с менеджером Марины, обсуждают детали постоянного контракта, ищут более просторный офис, занимаются подбором персонала, и к концу очередной бесконечной недели попросту валятся с ног.       Когда Леся звонит из Москвы и восторженно вопит в трубку, что договор подписан, у них нет сил радоваться, и Женя равнодушно кивает в ответ на Лесины слова о том, что они останутся в Москве еще на неделю — проведут с клиентом предварительные совещания и сходят на мюзикл, на который она, Леся, уже год мечтает попасть.       — Приезжайте с Максом, — предлагает она в конце разговора. — Мы должны это отпраздновать! Сходим в театр, потом в ресторан, проведем время вчетвером.       — Нет, Лесенок, мы не можем сейчас все здесь бросить. Отпразднуем, когда вернетесь.       Она кладет трубку обратно на рычаг и, зевая, присоединяется к Максу, развалившемуся на диване. В конторе темно, пусто и тихо, почти вся мебель вывезена, а завтра с утра приедут грузчики и вывезут оставшееся.       — Ну, чего там? — спрашивает Макс, когда Женя ложится рядом с ним, вытянув уставшие ноги.       — Договор подписан, они вернутся в следующую пятницу, потому что хотят сразу провести брифинг и заодно сходить на дурацкий мюзикл, которым Леся давно бредит.       Очень хочется кофе, но кофеварка уже в новом офисе, а вставать и идти в кафе прямо сейчас кажется худшей идеей на свете. Поэтому Женя просто подлезает Максу под мышку и утыкается в него, пытаясь расслабить задеревеневшие мышцы.       — Что за мюзикл? — спрашивает Макс лениво.       — Что-то там по Каверину, «Два капитана», наверное. Она говорила, что это была ее любимая книга в детстве.       В кармане брюк вибрирует телефон, но Женя не двигается, ее глаза сами собой закрываются, дремота наваливается с такой силой, что ей практически невозможно сопротивляться.       — Эй, — усмехается Макс. — У тебя что-то в штанах гудит, капитан. Может быть, пейджер?       Они смеются, вспоминая, как несколько лет назад каждый из них обязательно таскал с собой на поясе или в сумке пластиковую игрушку с зеленым экраном, и как эта проклятая штуковина начинала вибрировать и сигналить в самые неподходящие моменты.       — Помнишь, как мы развлекались, пытаясь обмануть оператора и заставить его отправить сообщение с ругательствами? — спрашивает Женя.       — Конечно, помню! Леся тогда нас застукала и назвала недоразвитыми идиотами, мешающими людям нормально работать. Но мы же добились своего, верно?       — Да, попросили отправить сообщение «6ля», а в итоге Серега позвонил с вопросом, какого дьявола мы отправили ему детскую песенку.       — Ля-ля-ля-ля-ля-ля, — декламирует Макс, смеясь. — Может, Леся была права, и мы правда идиоты?       — Точно. Особенно некоторые из нас.       Телефон снова вибрирует, на сей раз долго, и Женя понимает, что это не сообщение, а звонок. Зевая, она все же достает аппарат из кармана и смотрит на экран.       Марина.       — Ты что, так и не поговорила с ней? — спрашивает Макс, увидев имя звонящего.       — Поговорила, — продолжающий вибрировать телефон дрожит в Жениных пальцах. — Спросила, согласится ли она работать с нами над проектом лодочников, она сказала, что согласна.       — И все?       — И все.       Телефон перестает гудеть, и Женя кладет его на пол рядом с диваном. Взгляд Макса прожигает ей затылок, но, черт возьми, как же не хочется объяснять, обсуждать, и вообще — говорить.       — Ты действительно ведешь себя как идиотка, — тем не менее, заявляет Макс. — Нам работать вместе полгода, ты не сможешь вечно от нее прятаться.       — Я и не прячусь, папа-медведь, — возражает Женя. — Просто у меня было слишком много дел в эти две недели, ты сам видел, что происходило, я приезжала домой заполночь и немедленно падала спать.       — Прямо сейчас ты не спишь.       — Скажи мне это через пару минут, и, возможно, будешь не так уж прав.       Они действительно задремывают вдвоем, обнявшись, оборвав разговор на полуслове. Жене тепло и уютно в Максовых руках, и хочется до самого утра лежать так, то и дело проваливаясь в сон и выныривая из него лишь для того, чтобы через мгновение нырнуть обратно.       Но увы — на этот раз их отдых прерывает звонок по городскому телефону, и приходится вставать, ковылять к столу и брать трубку.       — Компания «Эс энд О», — говорит Женя, кое-как удерживая очередной зевок. — Я вас слушаю.       Сквозь трещащие помехи с большим трудом прорываются обрывки слов, из которых ничего невозможно разобрать.       — Простите, я ничего не слышу. Не могли бы вы перезвонить?       Треск усиливается, слышится что-то похожее на яростный стук, и когда Женя уже готова повесить трубку, прорезается голос:       — Это я, Марина! Господи, чертова связь! Жень!       У нее мгновенно холодеет позвоночник.       — Что случилось? Ты где?       — Я на пересечении Парковой и Витебского. Ты можешь приехать? Я разбила чужую машину, я даже не поняла, как это произошло, он просто затормозил, и я влетела ему в зад!       — Черт, — Женя зажимает телефон плечом и руками делает знаки Максу. — Заблокируй двери, подними стекла и ни в коем случае не выходи наружу, поняла? Мы выезжаем прямо сейчас.       — Жень! — в голосе Марины слышится паника. — Жень, господи, приезжай скорее. Они стучат в стекло, и я боюсь!       — Тише, все нормально, — она быстро надевает куртку, сует в карман мобильный телефон, ищет взглядом ключи от машины. — Они ничего не сделают, если ты не выйдешь. Это дешевый развод, понимаешь? Будут давить на психику, чтобы ты открыла дверь. Не делай этого ни в коем случае, жди меня. Мы с Максом скоро будем.       Дороги в столь поздний час практически пусты, и Женя на своем «Фольксвагене» выжимает девяносто километров в час, пролетая мигающие светофоры и обгоняя редкие «Жигули» — преимущественно «шестерки» и «девятки». Макс молча сидит рядом с ней, ничем не показывая беспокойство — курит, смотрит в окно, как будто они едут не разбираться с очередной «братвой», а спешат на дружескую встречу.       Тем не менее, когда они подъезжают к Марининой машине, мигающей аварийной сигнализацией, он перегибается назад через сиденья и достает с пола бейсбольную биту, которую сам же подарил Жене несколько месяцев назад.       — А ты говорила, не понадобится, — усмехается он, выбираясь из машины под моросящий дождь.       Их четверо: молодые парни в кожаных куртках и спортивных штанах, и они до ужаса похожи на персонажей любимого Максом телесериала о бандитах. Двое держат руки в карманах, один продолжает со зверской рожей молотить в окно, а четвертый, увидев Женю и Макса, быстро сует руку под куртку.       — Придуривается, — шепчет Макс, демонстративно похлопывая битой по ладони.       — Или отморозок, и тогда — нет, — возражает Женя, держась за приготовленный в кармане куртки мобильный телефон. — Попробуем решить все миром.       Она видит испуганное лицо Марины сквозь стекло автомобиля, и улыбается ей, жестом показывая: «оставайся на месте». Сердце затапливает неуместная в подобной ситуации нежность, и сама по себе приходит мысль: «Может, Макс был прав? Может быть, мне действительно просто необходимо кого-то спасать?»       — Какие проблемы, ребята? — начинает разговор Макс, перекрикивая шум дождя. Они стоят прямо на дороге, и редкие автомобили объезжают их, даже не думая останавливаться.       — Слышь, а тебе что, больше всех надо? — немедленно включается агрессией парень, держащий руку под курткой. — Валите отсюда, без вас разберемся.       — Там в машине моя телка, — возражает Максим, останавливаясь в трех шагах от агрессивного. — Так что без нас разобраться не получится.       Тот, кто со зверской рожей молотил в окно, подходит к ним и встает за плечом агрессивного.       — А вторую телочку чего привез? — мерзким высоким голосом хихикает он. — Чтоб точно на всех хватило?       При ближайшем рассмотрении Жене все сильнее кажется, что эти парни все-таки отморозки, а не принадлежащие какой-нибудь группировке бандиты. Это усложняет дело: она по опыту знает, что вот такие как раз — самые опасные, безбашенные, ничего не боящиеся.       — Сколько хотите? — вступает она в разговор.       Секундное замешательство, агрессивный оглядывается, смотрит на зверскую рожу, и поворачивается обратно.       — Ваша баба впилилась мне в задницу и протаранила бампер, — он явно нарочно заводит себя, нагнетает. — Тачка практически новая, только вчера с конвейера.       Все это ложь от первого до последнего слова, но Женя стискивает зубы и повторяет вопрос:       — Сколько хотите?       — Полторы штуки зеленых, и расходимся миром.       Макс смеется, не в силах сдержаться: названная сумма абсурдна, за такие деньги можно купить подержанную «шестерку» или даже «семерку».       — Че смешного? — немедленно реагирует агрессивный. — А? Че смешного, я говорю?       Женя бедром пинает открывшего было рот Макса, и быстро говорит:       — У меня с собой пять сотен. Отдаю прямо сейчас, и вы проваливаете отсюда. Если нет — вызываю ментов.       — Да ты че? Попутала?       Он орет, брызжет слюной, но руку из-под куртки не вынимает, и уже ясно, что нет там никакого пистолета, и Макс активнее начинает покачивать битой, показывая, что пятьсот долларов можно не отдавать, но Женя не хочет рисковать.       — Решай, — бросает она коротко. — У тебя десять секунд, а потом мой друг влепит тебе и твоему приятелю битой по черепу, а я пока позвоню и вызову ментов.       Через минуту все заканчивается. Она отдает агрессивному деньги, зверская рожа и остальные с ругательствами загружаются в автомобиль и уезжают, а промокшие Макс и Женя несколько секунд стоят и смотрят им вслед.       — Зря платила, — говорит он лениво. — Могли бы размяться, покрасоваться перед девушкой.       — И у кого после этого комплекс спасателя? — парирует Женя и идет доставать Марину из машины.       Конечно, они отвозят ее домой. Управлять автомобилем она не в состоянии, и Макс садится за руль Жениного «Фольксвагена», а Женя — в Маринину «Тойоту». Едет медленно, аккуратно, то и дело поглядывая на застывшую рядом Марину.       Она все еще напугана, конечно, — сидит, вжавшись в сиденье, обнимает себя за плечи, губы подрагивают, по телу резкими толчками пробегает дрожь. Плюнув на осторожность, Женя опускает ладонь ей на бедро поверх джинсовой ткани и сжимает утешающим жестом.       — Эй, — говорит она, остановившись на очередном светофоре и повернувшись всем телом вправо. — Все закончилось, слышишь? Все хорошо.       Марина смотрит на нее, медленно опускает руку и вцепляется пальцами в Женину ладонь. Вцепляется сильно — до боли, и от этого жеста — такого беззащитного, растерянного — на Женю снова накатывает нежность.       Теперь ей приходится крутить руль одной рукой — второй плотно завладела Марина, и явно не собирается ее отпускать. Впрочем, когда они доезжают до Мариинского театра, отпустить все же приходится: в кармане яростно и громко звонит Женин мобильный.       — Глянь на время, — нажав на кнопку, слышит она веселый Максов голос.       — А что с ним? — Женя слишком занята, стараясь рулить одной рукой, и не хочет отвлекаться еще и на это.       — Второй час ночи. Благовещенский и Дворцовый скоро разведут, а до Литейного мы не успеем доехать.       Черт. Она останавливает машину, грубо подрезав зеленую «шестерку», и, прикусив губу, смотрит на Марину.       — Кэп! — зовет ее Макс, удивленный внезапной тишиной. — Эй, кэп, что будем делать?       Марина молчит, сидит, сложив руки на коленях, словно примерная ученица. Женя тяжело вздыхает.       — Езжай домой, — говорит она в трубку телефона. — Машину я завтра заберу, ладно?       — Уверена?       — Нет, но у меня нет выбора. Езжай.       Она привозит ее к себе домой, на Фонтанку, и ведет в квартиру. За все это время Марина не задает ни единого вопроса, и вообще не произносит ни слова. Она будто одеревенела, и, как только они оказываются внутри, Женя помогает ей стащить с ног сапоги, а с плеч — пальто, и, вручив свежее полотенце, отправляет в ванную.       «Чертов Питер, — сердито думает она, раздеваясь в спальне и складывая на стул мокрую одежду. — Чертовы мосты, чертов дождь, чертовы отморозки»       Надев сухие штаны и футболку, Женя сразу чувствует себя намного лучше. Уходит на кухню, заглядывает в холодильник, и огорченно присвистывает: за всеми заботами последних недель у нее совершенно не было времени ездить в магазин, и холодильник сияет морозной глянцевой пустотой.       Слава богу, хотя бы запасы кофе не истощились, и она засыпает порошок в кофеварку, заливает воду и, достав с полки запечатанный блок сигарет, усаживается к столу — ждать.       Ждать приходится недолго. Не успевает кувшин наполниться опьяняюще пахнущим кофе, как шум воды в ванной стихает, открывается дверь, и Марина, слегка пошатываясь, выходит в коридор, а затем, беспомощно оглянувшись, идет на кухню.       Женя застывает при виде нее, сердце пропускает несколько ударов, а в висках стучит отчаянное: «идиотка».       Она практически голая. Нет, вокруг груди, конечно, намотано полотенце, но плечи, ноги, руки — все это обнажено, кожа покрыта капельками воды, а влажные волосы вьются, рассыпаясь по спине и плечам, липнут к лицу, делая его почти беззащитным, почти невинным.       — Прости, — бормочет Женя, протискиваясь мимо Марины в комнату. — Я забыла дать тебе сухую одежду.       Короткий всхлип, не менее короткое движение, и она застывает в узком коридоре, захваченная врасплох влажными объятиями, запахом мокрых волос, и ощущением горячего тела в собственных руках. Полотенце падает на пол, но никто даже не пытается его поднять — они обнимаются, жмутся друг к другу, и это так хорошо, так правильно, как будто все наконец-то встало на свои места, как будто так и должно было быть с самого начала.       — Я ужасно испугалась, — запинаясь, шепчет Марина, крепко обнимая обеими руками Женину шею.       — Знаю, милая. Знаю.       — Прости, что позвонила тебе, я пыталась дозвониться до Олега, но он не брал трубку, и я…       — Тише. Все хорошо. Честно, все хорошо. Тише.       Женя гладит ее по обнаженной спине, касается ладонью лопаток, а пальцами — каждого беззащитно торчащего позвонка. Она знает, понимает, что нужно это прекратить, нужно закутать Марину в одеяло, дать ей кофе со щедрой порцией коньяка, успокоить, уложить спать, но… Она не может. Не может оторваться от пьянящей нежности, от восторженного стука сердца в груди, от гудящего удовлетворения где-то в середине живота. Все правильно. Все так, как и должно быть.       — Я обещала, что не буду давить, — говорит Марина чуть слышно. — И я не буду, клянусь, я просто…       — Не надо. Я все понимаю, правда. Все хорошо.       В конце концов она все-таки находит в себе силы разомкнуть объятия и, наклонившись, поднимает упавшее полотенце. Запах близости опьяняет, дурманит голову, но сейчас не до этого, и Женя приносит из комнаты одеяло, заворачивает в него Марину и, подумав, усаживает ее на диван в гостиной.       Затем настает время для кофе с коньяком, и она помогает ей пить, подносит кружку, с грустью смотрит, как стучат по фарфору Маринины зубы.       — Согревает? — спрашивает, когда кружка наполовину пустеет.       Марина кивает так резко, что волосы падают на лицо, и Женя осторожно, ласково убирает их за уши.       — Хочешь, уложу тебя в кровать? — задает она новый вопрос, и на сей раз Марина мотает головой. Она не сможет сейчас заснуть, Женя понимает это даже слишком хорошо, и потому не собирается настаивать.       Вместо этого она притягивает к себе весь одеяльный ком вместе с Мариной, обхватывает руками, прижимает, помогая устроиться удобнее. Целует мокрый лоб, трется о него кончиком носа, и снова целует.       — Знаешь, когда я еще жила в общаге, моей любимой комнатой была триста одиннадцатая. Там жили Кристина с Толиком и еще две девчонки, я уже не помню, как их звали. В этой комнате была самая лучшая атмосфера, туда можно было прийти в любое время дня и ночи, и знать, что тебе будут рады, нальют чаю, завернут в одеяло и выслушают или просто помолчат, сидя рядом.       Она усмехается, вспоминая.       — Кристинка была моей лучшей подругой, я ужасно любила ее строгий характер, вечные матерные словечки, даже непримиримость и грубость. Все это очень ей шло, все это как будто делало ее… настоящей. Честной. Она словно говорила: «Я такая, как есть, и если вас это не устраивает — идите к черту».       Марина молча слушает, уткнувшись в Женину шею, и изредка шмыгая носом. Темнота комнаты, мягкость дивана, тусклый свет фонарей, проникающий в окно, — все это как будто укутывает их теплом, накрывает коконом, отделяющим от всего остального мира.       — Ей никогда не нравились ни Виталик, ни Лека, но — странное дело — я не помню, чтобы она позволяла себе как-то впрямую выражать свое отношение к ним. При всей своей грубоватости, она всегда очень тонко чувствовала, куда можно лезть, а куда нет, и не делала этого без спроса.       Женя вздыхает, перед глазами сами собой встают посиделки вдвоем с Кристиной на подоконнике в коридоре общаги, ее вечно сжатые в усмешечке губы, круглое лицо, прищур глаз.       — Когда я забеременела, она вместе со мной ездила в Ростов, чтобы сделать аборт, держала за руку, поддерживала как только могла. Потом мы жили все вместе уже в моей квартире: я с Лекой и Крис с Ксюхой, и они постоянно ругались, просто постоянно, ненавидели друг друга.       — Кристина и Лека?       — Да. Может, слишком разные были, а, может, она уже тогда чувствовала, чем все это кончится… Не знаю. Когда Лека ушла в первый раз, Кристина снова поддерживала меня, была рядом, и при этом за все время она не сказала о Леке ни одного плохого слова. Как будто ее отношение к ней существовало отдельно от меня, и никак меня не касалось.       Женя сглатывает тяжело и смотрит в потолок, запрокинув голову.       — Позже, когда стало ясно, что Лека не вернется, я поняла, что устала от всей этой поддержки, устала от того, что все обращаются со мной как с хрустальной вазой, и начала притворяться. Делала вид, что все в порядке, что все прошло, что я не умираю от боли. Постепенно все поверили, как будто просто хотели поверить, хотели, чтобы все это закончилось. Но не Кристина. Она так и не поверила, она знала. Как-то раз она сказала мне, что так нельзя и боль нужно делить с друзьями, а я ответила, что никогда больше не буду ни с кем ничего делить.       Она чувствует, как шевелится в ее руках Марина, поворачивается, смотрит. Чувствует на себе ее внимательный взгляд, но сама по-прежнему лежит с запрокинутой вверх головой.       — Поэтому ты такая? — шепчет Марина чуть слышно. — Потому что не хочешь ни с кем ничего делить?       У Жени вырывается нервный смешок.       — Не то чтобы я не пыталась… Пыталась еще один раз, второй, третий. А потом, наверное, просто устала пытаться. Поняла, что легче быть одной, не рассчитывать ни на кого, ни на кого не опираться. Попыталась вырастить в себе Леку, и не смогла. Попыталась вырастить в себе кого-то другого, и не смогла тоже. А потом, когда появилась ты, я подумала: «Вот здесь будет безопасно. Она натуралка, у нее есть парень, ее жизнь настолько далека от моей, что я могу пустить ее чуть-чуть, совсем немного, и это не будет опасным, не будет близким, будет просто… чем-то».       Марина молчит, Женя слышит ее тяжелое дыхание, и этот звук эхом отдается в ее груди. Ей не больно, не тяжело, ей по-прежнему слегка тоскливо и… нежно. Хрупко. Как будто то, что происходит между ними сейчас, — это действительно что-то. Что-то другое. Что-то совсем другое.       — Макс сказал мне, что я просто тешу свой комплекс спасателя, — говорит она, подумав. — Сказал, что мне жизненно важно найти кого-то, о ком можно заботиться, а потом страдать, когда моя забота станет не нужна. Я, конечно, кричала в ответ, что это не так, но в глубине души знала, что он прав. Это единственный доступный мне способ чувствовать себя нужной.       — Спасать? — уточняет Марина тихо.       — Да, спасать. Отдавать, отдаваться… Помнишь, я говорила, что так и не научилась быть берущей стороной в сексе? Думаю, это тоже отсюда — как будто если я возьму, то это уже будет обмен, а обмен мне не нужен, мне нужно отдать все на свете, а потом мучиться от того, что отдавать больше нечего.       Она все-таки находит в себе силы опустить голову и посмотреть на Марину. Сердце снова затапливает волной нежности — слишком уж невинным выглядит в темноте ее лицо, слишком красивым, слишком… незнакомым? Это не та красота, которую она продает, которой гордится. Эта — более мягкая, теплая, ласковая.       — Мы с тобой стоим друг друга, моя дорогая, — говорит вдруг Марина, улыбнувшись. — Твой способ сблизиться — это спасать, отдавая душу, а мой — отдать тело.       — Да. Думаю, это так. Когда мы целовались, у тебя было такое лицо…       Женя замолкает на секунду, пытаясь подобрать нужные слова.       — Как будто ты уже все решила, как будто тебе все равно, со мной трахаться или с кем-то другим, как будто твое желание было таким острым и яростным, что ты была готова на все, лишь бы удовлетворить его сию же минуту.       — Это не так, — быстро говорит Марина. — Я хотела не кого угодно, я хотела тебя.       — Нет, милая, я так не думаю. Мне кажется, ты настолько испугалась той близости, которая возникла между нами, что пыталась уничтожить ее любым доступным способом.       Марина молчит, а Женя прикусывает внутреннюю сторону щеки, мучительно размышляя, продолжать ли. Но нежности в ней так много, что молчать попросту невозможно, и она рискует продолжить:       — Когда я уехала из твоего дома, как скоро после этого к тебе приехал Олег?       К чести Марины, она не пытается солгать.       — Очень скоро.       — И ты отдала ему то, что отказалась принять я?       — Да.       Женя выдавливает улыбку.       — Видишь? Тебе важно было разрушить это любым способом, снова напомнить себе, что ты — это тело, которое можно отдать кому угодно, что кроме тела ничего нет, а раз так — какая, к чертовой матери, разница, кому его отдавать?       Теперь очередь Марины молчать. Женя смотрит на нее тепло и ласково, наблюдает, как морщится лоб, как заостряются носогубные складки, как опускаются уголки губ. Она не торопит: понимает, что сказано очень много, и слышать это наверняка тяжело. Но ощущение в груди, во всем теле, подсказывает: все правильно. Это нужно было сказать. Даже если не согласится, даже если будет спорить, — пусть. Это все равно важно было сказать.       — Ты не веришь в то, что я чувствую к тебе? — спрашивает вдруг Марина.       — Верю.       — Тогда зачем ты говоришь мне все это? Зачем делаешь больно?       — Потому что когда ты позвонила мне сегодня, я наконец поняла, что меня останавливало все это время. Я не хотела быть еще одним человеком, который просто заберет твое тело. Я хотела быть чем-то большим.       Марина судорожно вдыхает, втягивая в себя воздух. Она как будто захлебывается эмоциями, и Женя успокаивающе гладит ее по плечу, и от этого движения одеяло сползает вниз, обнажая горячую кожу.       — Пока мы называли это дружбой, было легко, — продолжает она. — Ни на что не рассчитывать, ни на что не надеяться, просто быть, довольствуясь тем, что дают, и радоваться этому. Но потом я увидела в тебе что-то еще, какой-то надлом, который как кусочек пазла сложился с моим собственным, и стало понятно, что дружба закончилась, а ничего другого так и не началось.       — Женя, — в голосе Марины звенит предупреждение. — Не надо.       — Нет, Мариш, я должна. Если я не скажу, если ты не скажешь, то ничего не получится, мы побарахтаемся еще какое-то время, но в конечном счете кто-то из нас просто разрушит все к чертовой матери, да так, что собрать это окажется уже невозможно.       Женя садится так, чтобы держать в руках ладони Марины, сплетает пальцы, смотрит в глаза. Ее дыхание — спокойное и ровное, а в груди — тепло и ласковый, тающий свет.       — Я не хочу тебя трахать, — говорит она, и знает, что эти слова — чистая правда. — Я хочу любить тебя, хочу обнимать тебя, когда ты плачешь, согревать, когда тебе холодно, говорить с тобой, держать твою руку, смеяться, шутить и расстраиваться. Я хочу показать тебе мой мир и увидеть твой, хочу, чтобы рядом со мной ты могла повернуться к миру лицом и сказать ему: «Я такая, как есть, и мне плевать, что вы думаете по этому поводу». Вот чего я хочу на самом деле.       Марина смотрит на нее, приоткрыв рот. Она ошеломлена, испугана, ее зрачки расширены, а грудь двигается вверх-вниз тяжелыми вдохами. Женя чувствует ее испуг, чувствует ее страх, чувствует сомнения и толику отчаяния, звенящего в окутывающей их тишине.       — Когда ты написала мне в сообщении, что просишь дать нам шанс узнать, что происходит между нами, и к чему это приведет, ты ожидала не этого, верно? — без улыбки спрашивает она.       — Нет, — качает головой Марина. — Не этого.       Женя кивает, принимая ответ. Выпускает из рук пальцы Марины, откидывается чуть назад, прислоняясь спиной к подлокотнику дивана.       — Я понимаю, правда, понимаю. Но это единственное, что я на самом деле могу тебе предложить. Единственное, что я готова попробовать.       Марина опускает голову, перебирает руками край одеяла.       — Ты хочешь, чтобы я рассталась с Олегом? — глухо спрашивает она.       — Нет.       Быстрый взгляд, удивление в глазах.       — Нет?       — Нет, — качает головой Женя. — Я не знаю, к чему все это нас приведет, и, конечно, я бы предпочла пробовать все это с женщиной, у которой нет парня, но… Жизнь такая, какая она есть, и я больше не хочу притворяться, что она идеальна. Помнишь, я сказала тебе, что ты — это ты, и этого достаточно? Сейчас я могу только повторить то же самое.       Она наклоняется вперед и осторожно, бережно целует Марину в щеку. Ничуть не удивляется, ощутив на губах соленые капли.       — Все будет хорошо, милая, — говорит, прислонившись своим лбом к ее. — Так или иначе, все будет хорошо. Правда.       И все действительно становится хорошо. ***       Суббота врывается в Женино сознание незнакомыми ощущениями. Она просыпается от того, что лежит на животе, а Марина гладит кончиками пальцев ее обнаженную спину. Это удивительно приятно, очень нежно, и Женя зарывается носом в подушку, не желая прерывать происходящее.       — У тебя очень сильное тело, — слышит она приглушенный Маринин голос. — Вот здесь… — пальцы касаются мышц над лопатками. — И вот тут тоже.       Она как будто изучает, и Женя позволяет ей это делать. Лежит смирно, чувствуя, как ладони проходятся от шеи к пояснице и обратно, как перебираются на руки, сжимают мускулы — словно оценивая их твердость.       — Знаешь, я всегда обращала внимание на чужие тела только в одном аспекте, — продолжает Марина, ни на секунду не прекращая своих поглаживающих движений. — Если у мужчины узкие бедра, то с ним можно трахаться стоя, если широкие плечи и сильные руки — он сможет держать меня на весу. Если он толстый, то по большей части мне придется быть сверху, и так далее, и так далее…       — Меня ты тоже оценивала с такого ракурса?       — Да. В самом начале, когда ты держала меня в своих руках там, на пирсе в Кронштадте, я подумала о том, что секс с тобой может быть очень ярким и жестким, что ты, в отличие от большинства знакомых мне женщин, очень сильная и крепкая, и мне захотелось попробовать эту силу на вкус.       Женин смех звучит приглушенно из-за подушки, но Марина все равно слышит.       — Что? Почему ты смеешься?       — Потому что я сама в тот момент думала в первую очередь о том, с каким удовольствием набила бы морду идиоту-режиссеру.       Она чувствует шевеление за спиной, а потом — горячее тело, прикрытое лишь тонкой тканью футболки, накрывает ее, влажные губы целуют основание шеи, а руки опускаются на плечи.       Это не соблазнение — Женя это знает, чувствует. Просто Марина лежит на ней, трется щекой о кожу спины, двигается чуть заметно, устраиваясь удобнее.       — Когда ты впервые почувствовала, что хочешь меня? — спрашивает она так спокойно, словно уточняет, что именно Женя хочет на завтрак — чай или кофе.       — Я… Не уверена.       — Не уверена, когда именно или не уверена, чувствовала ли это вообще?       — И то, и другое, — усмехается Женя. — Я даже спрашивала у Макса, как он понимает, что испытывает желание, но его способ мне не слишком подошел.       Марина смеется в ее шею, тут же сообразив, какой именно способ имелся в виду. А Женя — странное дело — не ощущает привычного смущения и неловкости. Почему-то этим утром, лежа в постели, ей удивительно легко говорить об этом. Как будто это что-то простое, понятное, легкое.       — А с Лекой ты чувствовала желание? — спрашивает Марина.       — Наверное. Я не знаю. Не уверена. Я была слишком напугана ненормальностью этих отношений, и для меня слишком многое было в новинку, чтобы фиксироваться еще и на этом. Я спала с ней, конечно, и мне это нравилось, но инициатива всегда была с ее стороны, она приходила и брала то, что хотела.       — Ох, дорогая моя, если бы ты знала, как странно это слышать.       — Почему? — удивляется Женя.       — Потому что ты не производишь впечатления невинной юной девочки, которую можно просто прийти и взять. В тебе чувствуется такая сила, такая опора, железобетон, понимаешь? Как будто сними с тебя кожу, и увидишь металлическую конструкцию.       Она снова двигается, лежа поверх распластанного Жениного тела, и даже сквозь разделяющую их ткань Женя вдруг чувствует то, что все-таки придает ситуации сексуальный оттенок.       — Марина, — говорит она строго. — Слезь с меня, а?       — Что? Почему?       — Потому что моя спина ощущает проявление твоего желания, и лучше остановить это сейчас, пока мы снова не начали из-за этого ссориться.       Марина смеется ей в шею, трется о нее носом, снова смеется.       — Это ты таким странным способом пытаешься сказать, что чувствуешь мои твердые соски?       И вот теперь Женя краснеет. Выдергивает подушку, накрывает ею голову, для верности придерживая руками. Она слышит приглушенный Маринин смех, чувствует, как тяжесть тела со спины пропадает, ощущает, как пружинит рядом матрас от веса Марины, и только после этого позволяет себе выглянуть из-под подушки и глотнуть свежего холодного воздуха.       Марина действительно лежит рядом — на спине, положив руки на живот и прикрыв глаза. Ее волосы разметались по белоснежной подушке, а чуть съехавшая в сторону футболка обтягивает грудь, и — боже мой! — кончики этой груди и впрямь торчат вверх, приковывая к себе смущенный Женин взгляд.       — Если тебя так нервирует женская грудь, то ты должна надевать на себя чуть больше одежды, когда мы спим в одной кровати, — с легким оттенком недовольства говорит Марина. — Рассказать, кто прижимался ко мне всю ночь безо всякой футболки?       — Эй! — возмущенно парирует Женя, перевернувшись на бок и подтянув к шее давно сползшее в сторону одеяло. — Я спала так, потому что это была единственная чистая футболка в моем гардеробе, и мне пришлось отдать ее тебе, потому что…       — Потому что ты боишься, что все же почувствуешь желание, если прикоснешься к моей обнаженной груди?       — Потому что ты гость! И прекрати меня смущать, я вижу, что ты делаешь это нарочно!       Она скатывается на край кровати, садится, а затем встает, поправляя пояс съехавших на бедра пижамных шортов. Марина провожает ее взглядом — она чувствует этот взгляд на своей коже, но теперь это, кажется, не пугает — теперь это, кажется, доставляет удовольствие.       — Да ладно тебе, моя дорогая, — хохочет Марина, когда Женя открывает дверцу шкафа и роется в нем, подыскивая что-то, что можно было надеть. — Я уже все видела и некоторым образом трогала, так что смущаться здесь совершенно нечего.       В шкафу — слава тебе, Господи! — обнаруживается мятая, но чистая белая рубашка, и Женя натягивает ее, застегнув все пуговицы до самого горла. Она знает, что будет выглядеть нелепо в коротких пижамных шортах и офисной рубахе, но это лучше, чем оставаться с голым торсом, и в этом вполне можно ходить, пока куча грязной одежды, сваленная в корзину в ванной, не будет постирана и высушена.       Пока она застегивается и обдумывает, что из вещей засунуть в стиральную машину в первую очередь, Марина тоже встает с кровати и в два шага оказывается совсем близко, за плечи разворачивает Женю лицом к себе и, прищурившись, проводит пальцами сверху вниз по пуговицам.       — Ты правда думаешь, что это делает тебя менее сексуальной? — с улыбкой спрашивает она, расстегивая три верхние.       — Я думаю, что хочу кофе и не хочу больше это обсуждать, — Женя изворачивается и быстрым шагом выходит из спальни, сопровождаемая веселым смехом, несущимся в спину.       Утро проходит в приятных хлопотах: она запускает стиральную машину, варит кофе, звонит в кафе за углом и просит принести им несколько булочек к завтраку. На предложение надеть на себя вчерашние джинсы Марина, конечно, отвечает отказом, и в конечном счете они завтракают, сидя на диване, — Женя в шортах и рубашке, а Марина — в кружевном белье и футболке, не способной прикрыть даже ягодицы.       — У тебя есть какие-нибудь планы на сегодня? — спрашивает Марина, откусывая от булочки и запивая ее глотком крепкого кофе.       — Мне нужно забрать у Макса машину и съездить в новый офис, проследить, все ли там в порядке. А что? Ты хотела что-то предложить?       — Нет, ничего конкретного, просто подумала о том, что было бы прекрасно провести день вместе. Сходить в кино, например, или в музей.       Женя смеется, непроизвольно дергая руками и едва не залив свой живот кофе.       — Музей? Серьезно?       Марина отворачивается, изображая обиду, но Женя не отстает:       — Эрмитаж? Дворец Юсуповых? Кунсткамера? Куда конкретно ты бы хотела сходить? А, может, в дом детского творчества? До него, кстати, можно дойти отсюда пешком — запишемся в кружок кройки и шитья, уверена, что нас примут, и…       В ее лицо летит диванная подушка, но благодаря быстрой реакции ее удается поймать и во второй раз спасти кофе от разливания.       — Все, ладно, я сдаюсь, — хохочет Женя, когда Марина, не удовлетворившись столь малой местью, принимается щекотать ее голые пятки. — Перестань, все, хватит!       — И что я получу, если перестану? — она ловит Женины вырывающиеся ноги и продолжает щекотать.       — Что угодно! Можешь поехать со мной за машиной и в офис, а потом в кино или…       — Ну? — от пяток пальцы Марины переходят к голеням, и, черт возьми, это еще щекотнее! — Давай, договаривай, моя дорогая, куда еще мы можем сходить?       — Никуда! — Женя все-таки падает с дивана, особенно сильно дрыгнув ногой и смеется, сидя на полу. — Никуда, клянусь, офис и кино, больше ничего.       Кое-как успокоив сбитое дыхание, она допивает кофе и идет вынимать белье из пищащей машинки, а затем — одеваться. Из чистого более-менее подходящим оказывается простое черное платье, больше подходящее для вечернего приема, чем для поездок по городу, но выбирать не приходится, и Женя, потратив пятнадцать минут на поиск колготок, наконец переодевается, причесывает буйные кудри, собирает их в аккуратную «булочку» на затылке, и подкрашивает ресницы.       Когда она выходит из спальни, Марина уже готова, и ее удивленный взгляд стоит потраченного на одевание времени.       — Никак не привыкну к тому, какой разной ты можешь быть, — говорит она, разглядывая натягивающую сапоги Женю. — Но мне нравятся обе стороны, и к этому, пожалуй, я однажды смогу привыкнуть.       Они выходят на улицу, садятся в Маринину «Тойоту» (Дорогая моя, я поведу, и это не обсуждается. За руль своей красавицы я могу пустить кого-то только если пьяна вдрызг или совершенно ничего не соображаю), едут к Максу на Лиговский. Женя отчаянно старается держать рот на замке и не комментировать манеру Марининой езды, но когда «Тойота» перестраивается сразу через три ряда, чтобы свернуть налево, все-таки не удерживается:       — И после такого ты говорила мне, что мне зря выдали права… Видел бы тебя твой инструктор — застрелился бы к черту.       Вместо ответа Марина еще немного прибавляет скорости, и через пару минут они подъезжают к дому Макса, практически уткнувшись в стоящую у бордюра Женину машину.       — Мы кое-что упустили из виду, — задумчиво говорит Женя, набирая номер Макса на мобильном. — Будет глупо ездить по городу на разных машинах, верно?       — Значит, нам нужно будет просто заехать ко мне, а потом я пересяду в твою.       Несмотря на без малого двенадцать часов, Макс еще спит, и недоволен, что его подняли «в такую рань».       — Просто подними свою задницу с кровати и брось мне ключи в окно, — просит Женя.       Марина смеется, наблюдая, как она — в платье, пальто и на каблуках — скачет по мокрому пожухлому газону в поисках выброшенных с пятого этажа ключей, а Женя, обнаружив искомое, машет торчащей из окна лысой голове Макса, и с удовольствием садится в свою машину.       На Петроградскую сторону они приезжают с разницей в десять минут. Стоит выехать со двора, как Марина немедленно включает режим езды «чокнутый водитель», и потому Женя безбожно отстает от нее, а через некоторое время ее телефон вибрирует пришедшим сообщением:       «Черепаха. Если в постели ты такая же медленная, то я, пожалуй, пересмотрю свое безоговорочное «хочу тебя» и заменю его на что-то другое»       Она смеется и ничего не отвечает — не даром в Питере всюду развешены плакаты с пугающим «Пользоваться телефоном за рулем — первый шаг к инвалидности». Проскочив через Литейный мост, крутится на развязке, проезжает мимо Петропавловки и вскоре, наконец, оказывается у Марининого дома.       Олега она замечает сразу же — его сложно не заметить, слишком уж экспрессивно он машет руками, слишком уж сердитым выглядит его лицо. Стоящая перед ним Марина кажется маленькой, съежившейся, напуганной.       «Черт, — думает Женя, заглушив двигатель и вцепившись обеими руками в кожаную оплетку руля. — И что мне теперь делать?»       Выйти, вмешаться — возможно, это сделает только хуже. Остаться в машине и просто наблюдать — глупо и нелепо. Позвонить? Еще глупее — раз они ругаются, то Марина попросту не ответит.       Тяжело вздохнув, она принимает решение и выходит из машины. Пока идет к Марине и Олегу, слышит окончание длинной сердитой тирады:       — ...позвонить или написать, а не вести себя как идиотка, ясно?       — Я звонила! — голос Марины звенит от обиды. — Звонила несколько раз, но ты так и не соизволил ответить. Наверное, снова сидел за своим дурацким компьютером и ничего не слышал.       — Я перезвонил, как только увидел пропущенные вызовы, но ты не брала трубку. Я звонил полночи, очень волновался, потом поехал сюда. А теперь ты приезжаешь как ни в чем не бывало, и…       Он видит приближающуюся Женю и поднимает брови, глядя вначале на нее, а потом — вопросительно — на Марину.       — Ты с ней была? Ты провела ночь с ней?       — Да.       Женя кивает ему, останавливаясь рядом с Мариной, но он не реагирует на приветствие. Смотрит на них, мрачнея с каждой секундой.       — Слушай, дай нам поговорить, — произносит он наконец. — Прощайтесь, и мы просто пойдем домой и там все обсудим.       — Не выйдет, — качает головой Марина. — Мы приехали сюда, чтобы оставить мою машину, а потом ехать дальше. У нас планы.       Кажется, он сейчас взорвется, и Женя внутренне напрягается, готовая в любой момент броситься наперерез, защитить, прикрыть своим телом. Но ничего не происходит: Олег просто с силой сует руки в карманы куртки, сжимает губы в узкую полоску и молчит, не отрывая взгляда от Марины.       Что-то происходит между ними прямо сейчас — что-то такое, чего Женя не в состоянии понять: возможно, это лишь продолжение старого спора, а, может, следствие нарушенных обещаний или клятв — кто знает? Но Марина кажется почти спокойной, а Олег — ох, он взбешен, он в ярости, но старательно держит себя в руках, не позволяя себе взорваться.       — Когда поговорим? — глухо спрашивает он после долгой паузы.       — Не знаю, — равнодушно отвечает Марина. — Вероятно, когда ты определишься, что для тебя важнее — я или твои любимые компьютеры. Прости, мой дорогой, нам пора, у нас действительно планы.       Это «мой дорогой» оглушает Женю, бьет крепким ударом в висок. Ошеломленная, она позволяет Марине взять себя за руку и увести к машине, на автопилоте садится за руль, на автопилоте заводит двигатель.       «Это просто фигура речи, — убеждает она себя, пытаясь успокоить сбитое дыхание. — Она просто так говорит, вот и все»       Но убеждения не помогают. В один миг то, что Женя уже привыкла считать принадлежащим только ей, оказывается общим, чужим, чем-то, на что она не имеет никакого права.       «Моя дорогая»       «Мой дорогой»       — Поехали, — просит Марина, опуская руку ей на колено и нежно сдавливая. — Я вижу, что ты расстроена и понимаю, из-за чего, но давай обсудим это не здесь, хорошо?       Женя кивает и выруливает на дорогу, стараясь не смотреть на несчастную фигуру Олега, застывшую все в той же позе возле подъезда. Машина пролетает несколько переулков, объезжает зоопарк и, скрипя резиной, выпрыгивает на набережную.       Их новый офис располагается на Большой Морской, и всю дорогу до места Женя молчит, обдумывая случившееся. Она не готова признать, что это ревность — это было бы попросту глупо, ревновать в такой ситуации, но если не ревность, то что? Этот вопрос не дает ей покоя, он мешает, застревает в груди и горле, не дает нормально дышать.       — Если бы я назвала его не «мой дорогой», а, скажем, «котенок», ты бы так же расстроилась? — спрашивает Марина, когда Женя паркует машину у четырехэтажного светло-коричневого здания.       — Нет. Думаю, нет.       — Прости меня. Это моя дурацкая привычка обращаться к близким людям таким образом. Я не хотела тебя обидеть, не хотела задеть.       Женя верит и знает, что это правда. Но она знает и другое: теперь, когда она будет слышать «моя дорогая» в Маринином исполнении, едва ли это будет приятным — скорее, наоборот.       Но Марина вновь удивляет ее.       — Я не стану больше его так называть, — говорит она, сжимая Женино колено. — Только тебя, хорошо? Это будет наше с тобой, и хотя бы это я точно могу тебе дать.       Грудь затапливает нежностью и теплом. Женя поворачивается на сиденье, смотрит на Марину, смотрит в ее грустные глаза.       — Ты серьезно? — спрашивает она. — Он твой парень, и он…       — У него есть все остальное, — перебивает Марина. — А это будет твоим, если хочешь.       Они одновременно тянутся друг к другу, и это так остро, так трепетно, что Женя даже не пытается это остановить. Поцелуй тихий и нежный, сладкий и влажный, он длится невероятно долго, невероятно глубоко. В нем нет страсти и ярости, нет желания и тоски — только тепло и… примирение?       Марина первой разрывает поцелуй. Она улыбается, проводит кончиком пальца по Жениным губам.       — Идем, моя дорогая. Ты обещала показать мне ваш новый офис.       Экскурсия занимает совсем немного времени. В огромном общем пространстве на втором этаже — Содом и Гоморра, всюду стоит упакованная в полиэтилен мебель, на стенах висят оборванные провода от старых светильников, и трое рабочих в синих комбинезонах под бормотание маленького старого телевизора перекладывают полы от больших окон к дверям.       Женя разговаривает с прорабом, передает ему конверт с деньгами, уточняет сроки сдачи работ, одним глазом поглядывая на Марину, которая, заложив руки за спину, ходит по будущему офису, рассматривая то потолок, то лепнину на стенах, то старые, с облупившейся штукатуркой, колонны.       Помимо общего пространства, здесь есть три отдельных кабинета — два поменьше, один побольше. Осматривая здание вместе с Максом несколько дней назад, они заранее решили, что большое помещение пойдет под переговорную, а маленькие кабинеты займут Женя и Леся, поскольку больше других проводят время в конторе, и поскольку их работа больше всего требует тишины и уединенности.       «У меня будет собственный кабинет, — думает Женя, заглядывая в маленькую комнатку, щеголяющую ободранными обоями и большим грязным окном. — Невероятно, у меня действительно будет отдельный кабинет»       — Что скажешь? — спрашивает она у Марины, вернувшись в общее пространство.       — Здесь великолепно, — улыбается та. — Очень по-питерски, старое здание и новый ремонт.       Они обмениваются улыбками и уже начинают прощаться, когда тон бубнящего телевизора меняется на тревожный звук выпуска новостей:       — Чрезвычайное событие на Юго-западе столицы, около часа назад там был взорван автомобиль «Таврия», данные по количеству жертв уточняются, но уже известно как минимум о нескольких пострадавших.       Женя холодеет вся целиком — от макушки до пяток, как будто вместо ужасных слов ведущей новостей на нее повеяло ледяным дыханием смерти. Она смотрит в черно-белый экран телевизора, транслирующего видео-кадры взорванной машины, огороженной территории, знаменитой буквы «М» на заднем плане, и не может пошевелиться.       — Женька, что с тобой? Что случилось? Ты кого-то узнала… там?       Марина хватает ее за руку и крепко стискивает, лезет в висящую на локте сумку, роется там в поисках Жениного телефона и, обнаружив его, быстро спрашивает, заглядывая в глаза:       — Кому звонить? Женя, кому звонить? Смотри на меня, слушай мой голос, ничего еще не произошло, мы не знаем, что там случилось, ясно? Скажи мне, кому звонить, и мы все выясним.       От тревоги, звучащей в ее словах, холод чуть отступает и Женя возвращает себе способность реагировать.       — Леся, — выдавливает она с трудом, язык не слушается, губы тоже. — Серега и Леся в Москве.       Марина кивает и быстро щелкает по кнопкам, а потом прижимает телефон к уху. Женя с ужасом смотрит на нее, она знает, что должна забрать телефон, должна сделать это сама, но — не может.       Секунды катятся одна за другой, медленные, наполненные могильным холодом и ужасом. Что, если они не ответят? Что, если они были там? Что, если они пострадали?       — Алло! — лицо Марины светлеет, губы двигаются невероятно быстро. — Леся, это вы? Слава богу! Это Марина, и… Да, Женя здесь, со мной, мы увидели репортаж по телевизору, и она… Да. Вы в порядке? А Сергей? Хорошо, отлично, я очень рада. Попробую передать ей трубку.       Она сама прикладывает телефон к Жениному уху, и сквозь гул, разрывающий барабанные перепонки, слышится далекий голос:       — Женька, слышишь меня? Все хорошо, милая, нас там не было, мы сами буквально только что узнали из новостей. Жень, ответь мне, поговори со мной, пожалуйста. Все хорошо, клянусь, мы живы, мы в порядке, нас там не было.       Женя не может говорить. Не может дышать. Не может двигаться. Она стоит, застывшая как камень, пытается пошевелить губами, но и этого тоже не может. Перед глазами медленно темнеет, надвигается могильная пустота, колени начинают стремительно слабеть.       — Женька, верни телефон Марине. Я скажу ей, что нужно делать. Слышишь меня? Верни телефон Марине!       Она едва успевает отвернуться в сторону, прежде чем тело сгибается вдвое, а от живота к горлу проходит спазм. Ее рвет — долго, больно, сквозь туман в голове она чувствует, как Марина держит ее неизвестно как растрепавшиеся волосы, гладит по спине. Сквозь гул в ушах она слышит ускользающий голос:       — Да. Да, Леся, я все поняла, не волнуйтесь, я все сделаю. Погодите, еще раз — на какой полке? Да, ясно, хорошо. Я позвоню вам, когда мы доберемся до дома. Перестаньте, не волнуйтесь, я позабочусь о ней.       Следующий отрезок времени полностью выпадает из Жениной памяти. Она не помнит, как Марина ведет ее к машине, не помнит, как садится внутрь. Не помнит дорогу до дома, не помнит ступенек подъезда. В возвращающемся вспышками сознании она обнаруживает, что ее снова рвет, но на этот раз она стоит на коленях в собственной ванной комнате, и холод кафеля обжигает ноги сквозь тонкий капрон, и спазмы выкручивают живот и грудь приступами боли.       Марина здесь, с ней — сидит на полу, рядом, держит одной рукой за плечо, а другой — массирует между лопаток. Женя задыхается, пытается что-то сказать, но вместо слов приходят лишь новые и новые спазмы.       Потом, когда все прекращается, Марина помогает ей умыться и прополоскать рот, уводит в гостиную, укладывает на диван. Накрывает пледом и заставляет проглотить какие-то таблетки. Ложится рядом, согревает собой трясущееся Женино тело, греет дыханием заледеневшие ладони.       Ничего не помогает: Женя проваливается все глубже и глубже, сознание ее ускользает, а внутренности целиком заполняет старый знакомый — стеклянный человечек.       «Прямо вниз»       Он растопыривает ручки-палочки, он щелкает зубами, он перемалывает все без остатка: кровь, плоть, вены, жилы, — все, что еще недавно дышало, двигалось, теперь разлетается на ошметки под его крепкой хваткой.       «Туда, откуда мы вышли»       Он прогрызает себе путь к самому сокровенному, глубоко запрятанному, к единственному, что осталось, к единственному, во что она до сих пор еще верит.       «В надежде на новую жизнь»       Он визжит, гогочет, замораживая запертый на сотни запоров ящичек — маленький, потрепанный ящичек, на самом дне которого — обычные вязаные перчатки, черный цвет которых секунда за секундой покрывается инеем.       «Прямо вниз»       Ящик разлетается на миллионы осколков, и каждый из этих осколков впивается в беззащитную плоть, каждый из этих осколков наносит надрез, и из каждого надреза во внутренности начинает хлестать кровь.       «Туда, откуда мы жадно»       Его так много, он такой большой — этот стеклянный человечек. Он купается в льющейся крови, он напитывается ею, он становится красным, алым, а затем — бордовым.       «Смотрели на синюю высь»       И все исчезает.       «Прямо вниз»       Все окончательно исчезает.       — Женя! Боже мой, Женя! Черт, да где же он… Алло, здравствуйте, пришлите, пожалуйста, скорую по адресу…       — Не надо скорую.       Марина, держащая в одной руке расхристанную сумку, а в другой — телефон, с ужасом смотрит на нее, открывшую глаза и пытающуюся сесть на диване. Что ж, ее сложно винить — Женя вполне представляет, как именно она сейчас выглядит: бледная до синевы, с черными кругами под глазами, с горящими алым цветом губами. Эту картину она не раз наблюдала в зеркале после некоторых, особенно тяжелых приступов.       — Не надо скорую, — хрипит она с усилием. — Лекарства действуют, все нормально. Просто помоги мне сесть.       Марина швыряет на пол и сумку, и телефон, подскакивает к ней, хватает под мышками и тянет вверх. Она плачет беззвучно — Женя видит слезы, текущие по ее щекам, но не слышит ни звука, ни всхлипа.       — Леся, — шепчет она из последних сил, когда подняться и сесть все же удается. — Дай мне.       Несколько тягучих секунд, и в ее руке оказывается нагретый пластик телефонной трубки, но мышцы настолько слабы, что руку поднять невозможно, и Марина сама прижимает ее к Жениному уху.       — Алло! Марина, это вы? Как она?       Это ее голос. Господи, это правда ее голос. Женя выплескивает из себя воздух резкими толчками, пытается заговорить, но ничего не выходит. Обломки стеклянного человечка все еще внутри, и там слишком много свежих порезов, слишком много.       — Женька, девочка моя, это я, — слышит она в трубке. — Все хорошо, маленькая, мы живы, все в порядке. Мы прямо сейчас уже на пути в аэропорт, тебе нужно потерпеть еще несколько часов, ладно?       Из Жениной груди вырывается звук, ни капли не похожий на согласие, но Леся знает, Леся понимает. Леся это уже видела.       — Милая, ты просто дыши, хорошо? Я знаю, что это больно и знаю, что страшно, но это пройдет. Так уже было, и это всегда проходило, помнишь?       — Да, — голос наконец-то прорезается, всего на секунду, но все же. — Да.       — Умница. Я люблю тебя. Я очень тебя люблю, и все будет хорошо, клянусь. Дай трубку Марине, а сама просто дыши и жди нас, ладно?       Телефон падает на одну сторону дивана, а Женю заваливает на другую. Стены вновь начинают водить хоровод: кружатся, кружатся, все быстрее и быстрее, и в этой круговерти до нее долетают обрывки фраз:       — Да. Знаю, Леся, я уже поняла... Нет, я не ду… Было ужасно… Может, мне все-таки нужно вызвать… Хорошо, как ска… Конечно, буду здесь…       Марина бросает телефон на пол и вновь пытается помочь Жене сесть. Ватное тело не слушается, но кое-как, совместными усилиями, им удается привести его в вертикальное положение.       — Дорогая, послушай меня, — лицо Марины очень близко, так близко, но все равно расплывается. — Олеся сказала, что я не должна давать тебе закрывать глаза. Если ты погрузишься в это глубже, то паника усилится, понимаешь? Ты должна смотреть на меня и пытаться оставаться в сознании. Лекарства скоро подействуют в полную силу, и тебе станет легче, обещаю.       Она садится на колени перед диваном, смотрит на Женю снизу вверх, растирает ладонями ее руки. И говорит, говорит без остановки, не прекращая:       — Хочешь, я расскажу тебе о своей семье? Ты никогда не спрашивала, но я все равно расскажу, да? Потому что Леся сказала, что я должна говорить с тобой, а еще потому, что иначе я просто сойду с ума от ужаса. Ты жутко меня напугала, и мне до сих пор очень страшно, Женька.       Она на секунду переводит дыхание, и снова начинает говорить:       — У меня есть младший брат, его зовут Вячеслав, но с самого детства все его называют Сявой. Это глупо, и я даже не знаю, кто это придумал, но почему-то даже бабушка с дедушкой всегда его так называли. Сява очень умный, его айкью сто сорок семь, а мой, наверное, и до ста не дотянет, и в нашей семье я всегда была красивой, а Сява… В общем, он фактически гений, сейчас живет в Лондоне и преподает в университете, а параллельно занимается научной работой, даже названия которой я не в состоянии понять и запомнить. Женя слушает старательно, но то и дело проваливается, и потому часть рассказа ускользает от ее сознания.       — ...добиваться успеха тяжелым трудом. Боже, я слушала про это все свое детство, и уже классу к седьмому это ужасно мне надоело, и я поняла, что не хочу трудиться, не хочу стараться, все равно у меня не получается делать это так, чтобы родители были довольны, и, выходит, я просто трачу силы впустую.       Это важно, так важно — то, что она говорит, и Женя скрипит зубами от осознания, что не может уловить все из услышанного.       — После школы я сама подала документы в университет, хотела стать учительницей, представляешь? На экзамене по русскому языку рядом со мной сидел парень, и он так просил ему помочь, так умоляюще смотрел, что я не смогла отказать. Он списал всю мою работу, вместе со встречающимися там ошибками, и потом…       Снова провал. Женя втягивает в себя воздух, пытается сжать трясущиеся Маринины руки, но у нее снова не выходит. Мышцы как вата — непослушные и вялые.       — …сразу же поверили в то, что списала именно я. Тот парень поступил, а я нет, и я на всю жизнь запомнила это унижение: стоять перед приемной комиссией и видеть в их глазах, что такая пустышка как я, с таким «троечным» аттестатом, уж точно не могла как следует написать экзаменационную работу. Смотреть на стоящих рядом родителей и видеть, что они думают точно так же.       Чувствительность начинает возвращаться — сначала в ноги, в ступни, и Женя стонет от боли. Это всегда больно, но сегодня боль отдается в самой сердцевине груди, в самой мякоти. Сквозь слезы Марина целует ее руки, гладит их, и снова говорит, говорит:       — Они были уверены, что я стану проституткой. Никогда не говорили мне этого в глаза, но я знала, что они так думают. Первый мужчина, который предложил это, встретился мне уже в восемнадцать. Он сказал, что сделает для меня все что угодно, купит мне квартиру, машину, будет давать столько денег, сколько я захочу, лишь бы я оставалась с ним. Я отказалась, Жень, понимаешь? Отказалась, и на будущий год поступила в кулинарный техникум, хотела доказать всем, что я могу, что это не единственный путь, что пусть я не такая талантливая как Сява, но это не значит, что моя дорога ведет только к панели.       Чувствительность вместе с болью доходит до коленей, но теперь Жене плевать на боль. Она отчаянно хочет поднять руку, коснуться мокрой щеки Марины, сказать ей, что все это — прошлое, что она заслуживает большего, что ей не обязательно произносить все это вслух. Но она не может.       — Он первым сделал это со мной — Семен Витальевич, мерзкий старый мужик, который учил нас правильно варить борщи и рассольники. Он не интересовался, хочу ли я, нужно ли это мне, он просто сказал, что если я кому-нибудь расскажу, то мне никто не поверит, потому что он — заслуженный, известный, с наградами, а я — малолетняя блядь, которая ни на что не годна, кроме как вовремя открывать свой симпатичный рот.       Стиснув зубы, Женя огромным усилием поднимает руку и опускает ее на Маринино плечо. Она стискивает пальцы изо всех сил, но видит, что едва царапает прикосновением раскаленную кожу.       — Потом были еще, много, разных. В двадцать два я познакомилась с Костей Лазаревым, он пристроил меня в модельное агентство, и там все продолжилось. Никто не говорил мне, что если я хочу хороший контракт, то должна открыть рот или раздвинуть ноги. Нет, они все делали вид, что это не так, что ухаживают, что заботятся, но на самом деле это была все та же панель, которую так упорно предрекали мне родители, и на которой я в конечном счете действительно оказалась. Я сделала три аборта, Жень, несколько раз лечилась от венерических заболеваний, я превратила свое тело в инструмент, и однажды поняла, что уже забыла, каково это, когда тебя просто касаются, просто гладят, не в качестве прелюдии к перепихону, а просто так, без далеко идущих планов. И не думай, что я была несчастной жертвой — вовсе нет! Я просто смирилась, и тогда стало действительно легко, потому что они просто меня трахали, а я просто получала то, что хотела.       — Марина, не надо! — слова наконец-то вырываются из горла, и Женя рывком валится вперед, падает на пол, накрывая собой Марину. Теперь она может двигать руками, и изо всех сил вцепляется в нее, вжимается, чувствуя, как Маринины руки обхватывают ее за шею, а ноги — за талию.       Это глупо, это неловко, это странно, — они как единое бесформенное нечто, валяющееся на полу, клубок из двух человеческих тел, пытающихся стиснуть друг друга еще сильнее, еще жестче.       — Я никого не любила, ни о ком не заботилась, мне было плевать, потому что им было плевать на меня. Даже когда они говорили «люблю» — это было ложью, потому что это означало, что я снова должна сделать это для них, раздвинуть ноги или открыть рот. Кусок мяса, — вот кто я, моя дорогая. Просто кусок мяса.       — Это не так, — шепчет Женя, упираясь губами в ее мокрую от слез щеку. — Это никогда не было так, и сейчас это тоже не так.       — Ты не понимаешь, — Марина, распластавшаяся под ней, с силой сжимает бедра, и Женины бока прознает резкая боль. — Ты сказала, что хочешь любить меня, но во мне нечего любить, кроме тела. Потасканного, бывшего в употреблении много раз тела, понимаешь? И если оно тебе не нужно, то я не понимаю, что еще я могу тебе предложить?       — Ты можешь предложить мне себя, — говорит Женя. Теперь слова выходят сами собой, их не нужно заставлять, они просто льются, хриплые, тяжелые, но больше ничем не удерживаемые. — Твой смех, твои дурацкие шутки, твои внимательные и глубокие взгляды, твое умение бросить все ради того, чтобы приехать ко мне среди ночи и сражаться за то, что тебе дорого. Ты можешь предложить свою нежность, свое тепло, свою независимость. Это больше, чем тело, ангел мой. Это гораздо больше, чем тело.       Марина хватает ее лицо ладонями и заставляет приподнять голову и посмотреть в глаза.       — Что ты сказала? — спрашивает она ошеломленно. — Как ты меня назвала?       — Ангел мой, — повторяет Женя, с трудом удерживая глаза открытыми. — Я назвала тебя своим ангелом.       Она видит, как искривляются губы, напрягается нос, и все лицо искажается, становится страшным, некрасивым. Но это — самое прекрасное зрелище из всех, что она видела в своей жизни.       Марина всхлипывает коротко и глухо, как будто ей не хватает воздуха, а Женя смотрит на нее, и ее сердце уже в который раз за сегодняшний день затапливает нежность.       — Я не…       Громкий звонок в дверь не дает Марине продолжить, но Женя еще несколько секунд лежит на ней, сжатая между стиснутыми ногами, и продолжает смотреть. Морщины на лбу Марины разглаживаются, лицо снова становится прежним — молодым и красивым, но все равно немного другим, немного менее глянцевым, немного более настоящим.       Марина убирает ноги, и Женя скатывается с нее на пол, ложится на бок, подтянув к себе колени, баюкает боль в груди. Она слышит, как открывается дверь, слышит топот ног в прихожей, а потом — Леся, да, приходит Леся, и окутывает ее собой, своими руками, своими волосами, своим теплом.       Это так странно, так не похоже на то, что происходило здесь несколько минут назад, но Женя не может думать об этом, она все еще проживает одновременно свою и чужую боль, и закрывает глаза, и позволяет себе выдохнуть и отпустить это.       Она не спит, вовсе нет. Лежит на ковре, головой на Лесиных ногах, прикрытая до шеи теплым пледом. Чувствует ласковую руку в волосах, чувствует тепло — настоящее тепло — тела, и просто лежит, не открывая глаз.       — Марина, садись, — это Сергей. Добрый, хороший, заботливый Сергей, в его голосе звучит неподдельная тревога, и Жене ужасно хочется забрать эту тревогу, выключить ее, заменить ее на что-нибудь другое, более приятное. — Держи, я заварил тебе чай. Леся, хочешь чаю?       — Нет, спасибо, — голос звучит прямо над Жениной головой. — Достань на кухне в ящике термометр, она слишком горячая, надо измерить температуру.       — Сиди, я принесу, — а это Макс. Топает как слон, как медведь, тяжелыми шагами. Кричит издалека: — Лесь, в котором ящике? Здесь их много!       — Второй слева, внизу рядом с раковиной. Там коробка, посмотри внимательно. Марина, пейте чай, на вас смотреть страшно. Хотите, я дам вам успокоительного?       — Нет, не нужно, — голос Марины дрожит, Женя слышит, как стучат о кружку ее зубы. — Объясните, что с ней произошло? Это не просто паническая атака, верно? Судя по вашей реакции, такое уже бывало.       Лесина рука забирается под плед, потом под платье, и Женя чувствует под мышкой холодное стекло термометра.       — Бывало, — это снова Сергей. — Она почти ничего не боится, наша смелая девочка, но когда пугается или испытывает сильный стресс, случается вот это. Лесь, ты ходила с ней к неврологу в прошлом году, что он сказал?       — Сказал, что ей нужно меньше нервничать и больше отдыхать, — с презрением произносит Леся. — Выписал успокоительные, посоветовал вызывать скорую, если приступ будет особенно сильным.       — Одним словом, очень помог, — фыркает Макс.       Они чем-то шуршат, как будто высыпают орешки или сухарики в тарелку, затем слышится звук льющейся воды, звякание посуды.       — Серый, держи свой кофе с коньяком. Лесь, уверена, что не хочешь чаю? Марина, ты как?       Они отвечают ему все одновременно:       — Спасибо, Макс.       — Папа-медведь, выключи режим заботы, мне не нужен твой чай.       — Мне лучше, но я бы тоже не отказалась от коньяка.       И снова звякание, льющиеся звуки, тихие перешептывания.       — Может, ее в кровать отнести? — предлагает Сергей, и Женя мысленно протестует. Она не хочет в кровать, она хочет лежать на Лесиных коленях и чувствовать ее теплую ласковую руку. Хочет знать, что Марина рядом, в нескольких шагах, хочет слушать ее голос, ее дыхание.       — Тридцать восемь и две, — Леся вынимает у нее из-под мышки термометр. — Пусть еще немного полежит так, потом отнесете, разденем ее и уложим в постель. Марина, хотите, ребята отвезут вас домой? Спасибо вам огромное, что остались с ней, но теперь…       — Я никуда не поеду.       В ее голосе столько решимости, что Женя едва не открывает глаза, чтобы посмотреть на это.       — Почему? — удивленно переспрашивает Сергей. — Мы теперь здесь и сможем о ней позаботиться, а ты явно ужасно устала, тебе нужно отдохнуть и прийти в себя.       — Я никуда не поеду, — повторяет Марина, и стук кружки, поставленной на стол, подкрепляет ее слова. — Останусь с ней.       — Но…       — Серый, отвяжись от нее, — это Макс, и Женя испытывает истовое чувство благодарности к нему. — Марин, иди умойся, у тебя глаза жутко красные, и все щеки в черных разводах.       Снова шаги, на сей раз — легкие, летящие. Щелчок выключателя, отдаленный звук льющейся воды, и — быстрый шепот.       — Макс, какого черта? Мы ее друзья и будем с ней, а она…       — Ты идиот? Ты не видишь, как она на нее смотрит? Они влюблены друг в друга по уши, придурок.       — Максим прав, Сереж. Я еще никогда не видела, чтобы кто-то так смотрел на другого человека. Прекрати ее прогонять, лишняя здесь не она, а мы.       Марина возвращается, и шепот моментально стихает. Женя чувствует Лесину ладонь на щеке, чувствует прикосновение кончиков пальцев к носу, ко лбу. Не открывая глаз, она пытается попросить, чтобы никто не уходил, чтобы все остались здесь, но вместо этого из груди вырывается только глухой стон.       — Тише, маленькая моя, все хорошо, — успокаивающе и нежно говорит Леся. — Мы все здесь, мы никуда не уйдем, ладно? Сейчас ребята отнесут тебя в кровать, мы уложим тебя, накроем одеялом, и ты заснешь. А завтра утром тебе будет гораздо лучше, и все мы будем здесь, с тобой.       — Давай, — голос Макса деловит и сосредоточен. — Не бойся, капитан, доставлю тебя в лучшем виде.       Сильные руки подхватывают Женю за спину и под ноги, ее несут, укладывают в кровать, а потом уже другие руки аккуратно стаскивают с нее платье.       — Как думаешь, бюстгальтер снимать? — спрашивает Леся слегка смущенно.       — Снимай, — это Марина, и ее голос уверен как никогда. — Не думаю, что ей нужна лишняя сбруя этой ночью.       Ее переворачивают, потом еще раз, а затем сверху опускается тяжелое одеяло. Женя медленно проваливается в сон, но сквозь него слышит еще одну порцию быстрого шепота:       — Если проснется и опять будет паника, буди меня сразу же, — это Леся, деловито-сосредоточенная. — Главное не жди, пока станет хуже, просто буди, и я сделаю ей укол.       — Хорошо. Вы поместитесь втроем на диване? — это Марина, не менее сосредоточенная и уверенная.       — Конечно, — легкий смех. — Мы и вчетвером на нем спали, бывало. Спасибо, что позаботилась о ней сегодня. Ты не должна была, но все равно спасибо.       — Послушай, — скрип матраса, звук движения тела. — То, что происходит между нами, это…       — Мы поговорим об этом, когда она придет в себя, хорошо? Не беспокойся, я буду только рада, если у вас все сложится. Моя девочка слишком долго была одна.       Леся уходит, слышится звук закрывающейся двери, а потом Женю целиком окутывает теплом прижавшегося к ней тела. Это снова другое, снова отличается, и она снова не хочет об этом думать.       — Засыпай, дорогая моя, — шепчет Марина, целуя ее голое плечо. — Я никуда не уйду, обещаю.       И Женя, окончательно устав сопротивляться, проваливается в сон.