Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Ей снится Москва. Зимняя, усыпанная снегом, холодная и морозная, и — очень большая, настолько, что в ней легко потеряться, заблудиться, исчезнуть бесследно.       Она снова сидит на пластиковых ящиках, сложенных один на другом, пьет кофе «Три в одном», пытаясь согреть синеющие пальцы, пытается не дышать носом, чтобы не чувствовать въевшегося в кожу свинцового запаха чернил на газетах.       Кто-то подходит к ней, кто-то, одетый в длинное черное пальто и надвинутую на лоб шапку, она не видит лица, но знает, что это Лека.       — Комсомолку пожалуйста, — голос тоже Лекин, но, боже мой, какой он холодный, какой чужой.       Женя сует ей сложенную вчетверо газету, принимает деньги, и провожает взглядом ее удаляющуюся фигуру. Ей хочется крикнуть, остановить, заорать «Это же я», но голоса нет, все внутри замерзло, сравнявшись с окружающей температурой, и вместо крика между губ вырывается только тихий скулеж.       В этом диком и странном сне она вдруг понимает, что потеряла что-то. Не Леку, нет, что-то другое: может, дневную выручку? Упав на колени в грязный снег, она роется в нем, разгребает ладонями, спешащие мимо люди задевают ее своими ногами и сумками, и от особенно существенного удара она падает лицом вниз, чувствуя, как царапает лицо колючее, белое, холодное.       «Леся»       Имя вдруг всплывает в памяти, и она хватается за него, хватается изо всех сил, всем внутренним напряжением, всею собой. Леся! Она должна найти Лесю.       Но ее нет — валяясь в снегу, захлебываясь им, она понимает, что Леси нет в Москве, нет и никогда не было, что ее не существует, что это просто игры сознания, насмерть замерзшего от холода и боли, игры умирающего в агонии тела.       — Леся!       Женя просыпается от того, что чьи-то руки крепко держат ее щеки, не давая мотать головой. Открыв глаза, она видит склонившуюся над ней Марину, видит ее волосы, упавшие вниз по обе стороны от лица, видит тревогу в ее глазах.       — Леся… Где она?       — Она здесь, моя дорогая, — отвечает Марина успокаивающе. — Здесь, в твоей квартире, в соседней комнате. Они живы, и она, и Сергей, с ними все хорошо.       Женя верит ей сразу и полностью, кивает, пытаясь успокоить сбившееся дыхание.       — Что вчера было? — спрашивает она. — Я помню только обрывками.       Марина ложится рядом и обнимает ее рукой за живот, прижимается губами к виску.       — Мы были в вашем новом офисе, когда услышали новости о теракте в Москве, и тебе стало очень плохо. Я привезла тебя сюда, а потом приехали Олеся, Сергей и Максим, они помогли успокоить тебя и уложить в кровать, а сами остались спать на диване.       Да, все это так, Женя знает, но было что-то еще… Ей кажется, что было что-то еще.       — Ты говорила со мной, — вспоминает она. — Ты что-то сказала мне, а я…       — Тише, моя дорогая, тише. Не надо сейчас напрягать голову. Это не имеет значения.       — Имеет, — протестует Женя. — Я точно знаю, что имеет, но не могу вспомнить. Ты расскажешь мне, да? Потом ты мне расскажешь.       Она снова проваливается в сон, а когда просыпается, в окно уже светит яркое солнце, а Марина — одетая в джинсы и футболку — сидит на кровати рядом и гладит кончиками пальцев Женино лицо.       — Ты уходишь? — эта мысль пугает, живот скручивает спазмом.       — Нет, моя дорогая, конечно, нет. Но уже два часа дня, и тебе нужно умыться и что-нибудь съесть, поэтому мы решили тебя разбудить.       — Мы?       — Да. Ребята давно встали, Максим съездил в магазин, наполнил твой холодильник продуктами и приготовил обед, а мы с Олесей и Сергеем прибрались в квартире и перестирали твою одежду.       Женя пытается сесть, но ничего не выходит: тело слишком слабое, и Марина помогает ей, обхватив руками за плечи.       — Хочешь, позову кого-нибудь из мужчин и они отнесут тебя в гостиную?       — Нет. Я хочу встать.       С большим трудом и поддержкой ей это удается, и оказавшись в вертикальном положении, она вдруг понимает, что на ней надеты только трусы, и больше ничего.       — Подними руки, — просит Марина, одной рукой удерживая ее за талию, а другой хватая со стула приготовленную заранее футболку. — Так, теперь голову… Осторожно, волосы, не спеши.       Она заставляет Женю снова сесть на край кровати и, опустившись на колени, натягивает ей на ноги штанины спортивных брюк — вначале одну, затем другую. Эта забота смущает, заставляет уши покраснеть, и Женя снова встает, самостоятельно расправляя штаны на бедрах и талии.       — Мне нужно в ванную, — говорит она, мучительно краснея.       — Конечно, моя дорогая. Обопрись на меня, я помогу тебе дойти.       Так они и выходят из спальни — Женина рука на Марининых плечах, Маринина — на Жениной талии. С дивана слышится смех Сергея:       — Эй, раненый товарищ, может, тебя донести, а?       — Иди в задницу, — просит Женя, старательно двигая ватными ногами и пытаясь не оступиться.       — Похоже, кому-то полегчало, — из коридора им навстречу выходит улыбающаяся Леся, на ходу вытирающая руки полотенцем. Она быстро целует Женю в щеку и отступает в сторону, давая им пройти к ванной. — Надо будет измерить, но, по-моему, температура все-таки спала.       Марина включает в ванной свет и помогает Жене войти внутрь. Но дальше Женя ее не пускает — решительно хватается рукой за дверной проем и мотает головой.       — Ни за что, — отвечает Марина на невысказанное требование. — Ты можешь упасть и разбить себе что-нибудь. Я тебе помогу.       — Нет.       Господи, ее лицо, наверное, красное как помидор, а еще помятое и с синяками под глазами. Хватит с нее унижений, пользоваться туалетом при Марине она не станет абсолютно точно.       И Марина понимает, что спорить бессмысленно. Вздыхает, поджимает губы и выходит из ванной, прикрыв за собой дверь, но оставаясь рядом, чтобы в любой момент броситься на помощь.       Держась одной рукой за раковину, второй Женя кое-как стягивает штаны к коленям, ее дыхание снова сбивается и она долго стоит, отдыхая, и невольно прислушиваясь к голосам, доносящимся из-за двери.       — Что? Капитан изволит справлять свои потребности в одиночестве? — слышится веселый голос Макса.       — А ты сомневался? — вторит ему не менее веселый Лесин. — Странно, что она вообще до сих пор нас всех не выгнала — вероятно, потому, что ей совсем плохо. Станет лучше, тут же начнет выгонять, вот увидите.       Чтобы перестать это слышать, а еще чтобы не слышали они, Женя включает воду в раковине, сразу же выкручивая кран на максимум. Ей удается не только воспользоваться туалетом, но и умыть лицо, и даже почистить зубы, когда дверь снова открывается и в зеркале появляется встревоженное лицо Марины.       — Все нормально, — бросает Женя, держась за раковину обеими руками и пережидая новый приступ слабости. — Осталось только причесаться.       Марина подходит ближе, встает за ее спиной, берет с полки щетку и, не слушая слабых возражений, начинает разбирать по прядям свалявшиеся Женины кудри. Ее пальцы такие ласковые, такие умелые, что это совсем не больно, и Женя теряется в ощущениях, утопает в них.       Она зачесывает ее волосы назад, от лба к затылку, собирает их в хвост, закрепляет резинкой. Кладет ладонь на Женин лоб — проверяет температуру.       Теперь все в порядке, и они возвращаются в гостиную, где Марина садится боком на диван, а Женя устраивается спиной между ее ногами, откидываясь назад и удовлетворенно вздыхая. Сидеть так — удобно и хорошо, и Сергей ее накрывает пледом от талии до пяток, а Леся подносит к губам таблетку и стакан с водой.       — Хватит лекарств, — пытается сопротивляться Женя, но Леся неумолима, а Марина под пледом щипает ее за бедро, и приходится подчиниться.       Из кухни доносится грохот, тихие ругательства, звук льющейся воды.       — Слушайте, братва, — Макс на минуту заглядывает в гостиную, его лысая голова блестит от пота. — Нам нужно купить дачу или что-нибудь такое, потому что готовить плов на газовой плите — это издевательство над самой концепцией плово-варения!       — Мы уже это обсуждали, папа-медведь, — Леся сует Жене под мышку градусник и садится на диван, положив себе на колени ее ноги вместе с прикрывающим их пледом. — С нашим графиком работы эта дача будет триста шестьдесят четыре дня в году зарастать бурьяном, а в тот единственный день, когда мы сможем на нее приехать, придется потратить на то, чтобы этот бурьян скосить.       Макс недовольно фыркает и возвращается на кухню, а Женя ловит на себе взгляд утонувшего в кресле Сергея, между пальцами которого зажата вкусно тлеющая сигарета.       — Дай мне тоже, — просит она, протягивая руку, но Марина с Лесей одновременно бьют ее по ладони.       — Не вздумай!       — Ни за что!       Они смеются, переглядываются, а Женя сердито дергает плечом.       — Перестаньте, я хочу курить, и это не повредит моим нервам, а только поможет. Не знали, что сигарета — лучший друг истеричек?       — Ты не истеричка, — под недовольные возгласы Марины и Леси, Сергей передает ей пачку и зажигалку, и Женя с наслаждением закуривает, откинув голову назад, на Маринино плечо. — Все это — ПТСР в чистом виде, и лечить это надо у психотерапевта, если хочешь знать мое мнение.       Судя по Лесиному лицу, она с ним полностью согласна, и Женя закатывает глаза, демонстрируя, что не собирается снова обсуждать эту тему.       — Это из-за того, что вы пережили четыре года назад? — спрашивает Марина за ее спиной.       — Кто ж его знает, — качает головой Леся. — Может, из-за этого, а, может, из-за бурной Женькиной юности. Пока она не начнет с этим разбираться, точно нельзя будет сказать.       — Слушайте, может, вам пора по домам? — сердито предлагает Женя.       Они смеются — все трое. Сергей сминает окурок в пепельнице, берет со стола кружку с кофе, делает глоток и, заметив жадный Женин взгляд, качает головой:       — Нет, капитан, кофе точно нельзя. Прости. Если хочешь, Макс сделает тебе чай.       Но прежде чем дело доходит до чая, Леся застилает стол скатертью, приносит тарелки с приборами, а Макс торжественно водружает на специальную подставку казан с оглушительно пахнущим пловом. Все оживляются, рассаживаются вокруг стола: Марина помогает Жене сесть рядом, по правую сторону от нее садится Олеся, а Макс и доставший из Жениных запасов бутылку коньяка Сергей устраиваются в креслах.       — Я не буду, — Леся отводит его руку. — Лучше выпью сока. Макс, ты же купил сок?       — Конечно, сейчас принесу, — он снова скрывается в кухне. — Эй, братва, может, кому-нибудь захватить минеральной? Капитан, тебе?       Женя слабо кивает, и Марина отвечает вместо нее:       — Да, Максим, она согласна на воду.       В итоге Сергей и Макс получают бокалы с коньяком, Леся пьет сок, а Марина и Женя — «Нарзан». Начинается церемония торжественной раздачи плова, и Макс как обычно подходит к ней со всей серьезностью: вначале снимает крышку, медлит, позволяя всем выразить восторг от запаха, а затем при помощи деревянной лопатки отодвигает в сторону чеснок и начинает раскладывать по тарелкам ярко-оранжевый рассыпчатый рис с мясом и овощами.       — Боже, — говорит Марина, попробовав немного. — Боже, это великолепно. Я никогда не ела такого вкусного плова.       Макс удовлетворенно улыбается, Сергей через стол бросает в него салфеткой.       — Поосторожнее, — предупреждает он. — Папа-медведь и без того большой зазнайка, не надо слишком перегружать его мозг комплиментами.       — Нет, это правда чудесно, — настаивает Марина. — Я заканчивала в свое время кулинарный техникум, потом училась на высших курсах поваров, и знаю, о чем говорю.       Ее слова что-то делают с Жениной головой. Мысль пока неоформленная, ускользающая, но она есть, и в ней определенно присутствует эта фраза — не про курсы, а про техникум, про кулинарию.       Она сосредоточенно думает, накалывая вилкой кусочек мяса и отправляя его в рот. А Леся и Сергей принимаются перебрасываться шутками:       — Слушайте, может, зря мы пошли в рекламу? — говорит он, быстрыми движениями опустошая тарелку. — Может, надо было открыть ресторан?       — Ресторан «Эс энд О» — смеется Леся. — Звучит неплохо.       — Да ладно вам, — вмешивается Марина. — Кто отважится пообедать в ресторане под названием «Слабоумие и отвага»?       Они хохочут — все впятером, но Женя при этом снова краснеет и пытается спрятать лицо в ладонях, а сидящая рядом Леся хлопает ее по бедру.       — Ты что, сказала Марине, что наше название так расшифровывается? — сквозь смех уточняет она, а затем перегибается через Женины ноги, чтобы взглянуть Марине в глаза. — Она тебя обманула, не было никакого «Слабоумия и отваги», мы изначально хотели назвать компанию MSJO, но такая торговая марка оказалась занята, и решили остановиться на S&O.       — Это была шутка! — защищается Женя под общий смех. — Я же не знала, что ты воспримешь это всерьез.       — А мне нравится такая расшифровка, — расплескивая коньяк, заявляет Макс. — Очень отражает саму суть нашей деятельности. Кстати, Марина, теперь ты тоже часть семьи, вчера вечером курьер доставил от твоего менеджера подписанный годовой контракт, так что добро пожаловать в «Слабоумие и отвагу»!       Они поднимают бокалы, торжественно звенят ими, Марина улыбается, а Женя прячет лицо на ее плече. Ей хорошо, так хорошо, как давно уже не было, и хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше.       Горячий вкусный плов, теплое плечо под щекой, смех и веселые голоса друзей, пузырьки «Нарзана» в бокале, льющийся в окна свет редкого осеннего питерского солнца. Все это как будто из другой жизни, не из ее, а из чьей-то чужой, но она радуется тому, что прямо сейчас может получить для себя этот кусочек, это спокойствие, эту радость.       У Сергея звонит телефон, и он, извинившись, уходит на кухню, чтобы поговорить. Женя вопросительно смотрит на Макса, и тот кивает:       — Восьмой раз звонит за сегодня, сумасшедшая тетка. Если бы в мире существовала видео-связь — она бы точно потребовала, чтобы Серега показал ей, где находится и с кем.       — Жена? — уточняет Марина.       — Она самая. Ты ее еще увидишь лично, она любит явиться в контору посреди рабочего дня с проверкой. Лесь, когда вы были в Москве, она тоже часто звонила?       — Буквально каждый час, — вздыхает Леся. — Серега после каждого такого разговора делается несчастным, и мне ужасно его жалко. И ведь не сделаешь ничего — если он уйдет, она не даст ему видеться с сыном. К сожалению, в нашей стране детей всегда оставляют с матерью, если она, конечно, не наркоманка или проститутка.       «Проститутка»       «Кулинарный техникум»       Женя тянется за сигаретами, закуривает. Ей кажется, что мысль вот-вот оформится, вот-вот получится ухватить ее, зафиксировать, рассмотреть со всех сторон, но… Возвращается Сергей, и мысль снова ускользает прочь.       — Никогда не женитесь, — заявляет он, падая в кресло и наливая себе еще немного коньяка. — Серьезно, братва, если вам придет в голову такая свежая идея, гоните ее к чертовой матери. Встречайтесь, любите, но никогда не женитесь.       — За это и выпьем, — предлагает Макс, поднимая бокал. — В задницу брак, даешь свободу и любовь без ограничений!       Они выпивают, но Женя чувствует, как напрягается рядом Лесино тело, и знает, что последует за этим. Она не против: ей нравится слушать дружеские пикировки, нравится погружаться то в одну точку зрения, то в другую, тем более, что эти споры никогда не заканчиваются ссорами.       — Что ты называешь любовью без ограничений, папа-медведь? — спрашивает Леся, подвигая Максу тарелку, чтобы он положил ей еще плова. — Распущенность и постоянную смену партнеров?       — Ну началось, — закатывает глаза Сергей.       — Нет, подожди, — просит Леся. — Я хочу услышать.       Макс отдает ей обратно полную тарелку, подмигивает и садится обратно в кресло. Забрасывает ногу на ногу, сильнее распускает галстук на шее — ни дать ни взять, бизнесмен на полу-формальной деловой встрече.       — Любовь без ограничений — это когда ты любишь сердцем, а не штампом в паспорте, — заявляет он, и Сергей немедленно реагирует: «Да ладно, Макс! Ты можешь лучше!»       — Погоди, — отмахивается, — я не договорил. Вся эта ваша любовь — комплекс ощущений, не больше, потому что нет такого чувства «любовь», есть нежность, есть привязанность, есть желание, есть уважение, а «любовь» — это мозаика, складывающаяся из всех этих элементов.       — И в чем тогда свобода? — с интересом спрашивает Марина.       — В том, чтобы не клеить ярлыки поверх всех этих ощущений. В том, чтобы чувствовать то, что чувствуешь, и не пытаться загнать это в рамки. Вот, смотрите, рецепт вина из винограда существует, да? Он есть, его можно потрогать, можно прочитать, можно использовать, чтобы создать вино. Но урожай винограда — он может быть разным, его может вообще не быть, и это зависит от многого, в том числе и от хозяина виноградника.       — Букет вина из несобранного винограда? — смеется Сергей.       — Точно! Именно так. Поэтому я не очень верю в концепцию любви к одному человеку, но верю в концепцию выбора.       Леся морщится, быстрыми глотками пьет сок, со стуком ставит стакан на стол.       — Твоя концепция выбора — это вечные метания туда-сюда между разными людьми? — уточняет она. — Полюбил, разлюбил, опять полюбил, опять разлюбил…       — А как иначе я пойму, что нашел нужное? — пожимает плечами Макс и смотрит на Сергея, будто приглашая его в союзники, но натыкается на многозначительный взгляд и машет рукой. — Черт, я опять в меньшинстве. Марина, хоть ты меня поддержи, а? От этой братвы я поддержки точно не дождусь.       Женя с улыбкой косится на Марину, и удивляется серьезности выражения ее лица. Не думая, берет ее за руку, сжимает нежно.       — Я вынуждена согласиться, — говорит Марина спокойно. — Если не пробовать, то как отделить мимолетное увлечение от истинного чувства, как не принять последнее за вино из несобранного винограда?       — Может, и никак, — соглашается Леся. — Но тогда не надо путать все эти «разлюбил-полюбил» с любовью. Если ты любишь, то это никуда не уходит, могут меняться обстоятельства, отношения, может вообще уже ничего не быть, но любовь все равно останется. Правда, Жень?       Она чувствует направленные на нее взгляды, левую щеку обжигает Маринин, правую — Лесин, и ей становится немного неловко, но, подумав, она все же отвечает:       — Да, я соглашусь.       — Потому что до сих пор любишь Леку? — спрашивает Макс, и Женя сердито сжимает губы, а Сергей таращит глаза:       — Какую еще Леку?       — Макс… — она скрипит зубами. — Ты просто…       Он не сразу понимает, что натворил, а когда понимает, изображает раскаяние и демонстрирует руки ладонями вверх — «Прости, капитан, я идиот».       Женя вздыхает и смотрит на Сергея.       — Лека — моя первая и единственная девушка, Серый. Мы встречались, когда я еще была студенткой, и после немного тоже. И да, я люблю ее, я давно не хочу с ней быть, если бы она позвонила и предложила встретиться, я бы отказалась, но мое чувство к ней никуда не делось.       Теперь неловко уже всем. Макс закуривает, прячась за бокалом с коньяком, Марина под пледом гладит Женину ладонь, а Леся успокаивающе касается ее бедра.       — И что, все знали, кроме меня? — спрашивает Сергей.       — Леся знает очень давно, — неохотно отвечает Женя. — Максу я рассказала несколько недель назад, взяв с него слово, что он будет молчать. Но, как видишь…       — Прости, кэп. Правда, прости, мне жаль.       Женя вздыхает, виновато смотрит на Сергея.       — Ладно, — говорит тот. — Не будем устраивать дурацкие драмы «Почему ты мне не сказала» и «Ты мне не доверяешь». Но учти, когда я соберусь признаться всем, что я гей, ты узнаешь об этом последней!       Общий смех прогоняет напряжение. Макс откровенно веселится, в лицах демонстрируя, как Сергей приходит в контору и рассказывает, что его жена Алена на самом деле — муж Алик, Леся хохочет, Марина ловит Женину руку, тянущуюся к пачке сигарет, и сплетает их пальцы.       — Вы просто придурки, — говорит Сергей, когда пантомима Макса подходит к концу. — С вами невозможно говорить серьезно!       — Вот кстати да, — поддерживает его Леся. — От важного обсуждения самого великого в мире чувства мы опять съехали в клоунаду.       — Да нет в нем ничего особенно великого, — восклицает Макс, снова упав в кресло. — Это мы, люди, придаем любви такое значение, а на самом деле все гораздо проще. Я готов согласиться, что существует какая-то особая любовь, которая не проходит никогда, ладно, я такой не видел, но допускаю, что она есть. Но мы живем на земле, в реальном мире, и этот мир буквально соткан из обычных человеческих отношений. А в этих отношениях как ты научишься летать, если не упал до этого сотню раз?       — Скорее три-четыре сотни, если говорить о твоих «отношениях» — парирует Леся.       Макс закатывает глаза, но неожиданно к нему на помощь приходит Марина.       — А если бы это были не три-четыре сотни, а сотня? Или десяток? — спрашивает она у Леси, перегнувшись через Женины колени и практически улегшись на них грудью. — Сколько, по-твоему, допустимо иметь партнеров до того, как встретишь ту самую любовь?       Леся растерянно умолкает, прикусывает губу — думает.       — Сложно сказать, — отвечает она серьезно. — Но ты права в том, что меня раздражает не количество, это правда. Меня раздражает то, что Макс и не пытается ничего искать, он просто заводит себе на каждый вечер новую подружку, а на следующий заводит новую. Это не поиски и не попытка научиться летать и падать, это…       — Блядство? — уточняет Марина, и Леся немедленно краснеет до макового цвета.       — Пусть будет оно, хорошо. Опять же, я не осуждаю, ни капли, но не надо тогда называть это любовью или поисками любви. Назовите это тем самым словом, которое употребила Марина, и я отстану.       — Блядство! — громко и четко заявляет Макс, вскочив на ноги и приложив руку к сердцу. — Торжественно заявляю, что то, чем я занимаюсь, не имеет никакого отношения к любви! Только к блядству!       Женя обнимает смеющуюся Лесю и прячет ее лицо у себя под мышкой. Сергей швыряет в Макса зажигалкой, но промахивается, а Марина говорит сквозь смех:       — Вы действительно придурки, девочки и мальчики.       — Конечно, придурки, — тут же соглашается Макс. — Но мы все еще не услышали одно важное мнение, а?       Все, конечно же, тут же смотрят на Женю. Все, кроме Леси, продолжающей утыкаться в ее подмышку, — Макс смотрит весело и задиристо, Сергей — тепло и ласково, а Марина — с неподдельным интересом в глазах.       — Ладно, — говорит Женя, вздохнув. — Вы же не отстанете, да? Ладно…       Она снова вздыхает, подбирая слова.       — Я долго думала, что любовь — это желание быть рядом сейчас и всегда. Желание обладать полностью и отдаваться так же полностью, не думая о последствиях. Но потом, когда мои первые отношения окончательно разрушились, а вторые превратились черт знает во что, я поняла, что если в определении присутствует слово «желание», то это автоматически перестает быть любовью.       Леся выбирается из ее объятий, садится ровно, смотрит внимательно, и Женя поворачивает к ней голову.       — Потом я познакомилась с тобой, и ты научила меня, что любовь — это забота, тепло, нежность. Это завязанный под горлом шарф и подаренные перчатки, способные согреть холодные руки. Когда я рассказала тебе о Леке, это шло в противовес всей твоей вере, всем убеждениям, но ты все равно не бросила меня, ты осталась рядом, тем самым научив еще кое-чему. Тому, что любовь — это быть разными, верить в разное, но все равно оставаться рядом и не пытаться переделать другого.       Она переводит взгляд на Макса.       — Согласна ли я, что надо перепробовать множество отношений, прежде чем найдешь свои? Да, наверное. Кому-то везет сразу, кому-то не везет никогда, но Леся права в том, что не нужно называть это любовью, пока не будешь полностью уверен. Спать со всеми подряд — не вопрос, я принимаю и это, почему нет? Лично мне это не подходит, но другим — возможно, это даже необходимо. И я не против, правда, совершенно не против.       Сергей встречает ее тоскливыми глазами, и она улыбается ему:       — Думаю ли я, что надо хранить верность тому, кого ты выбрал? Да, я так думаю. Но опять же, это подходит мне, но не обязательно должно подходить всем на свете. И я точно знаю, что ошибки — это то, что делает всех нас людьми, и ошибиться с выбором — это нормально, важно только вовремя признать ошибку и понять, что с ней жизнь не закончилась, ее можно исправить, а можно не исправлять и просто жить дальше, с новым опытом, понимая все о себе и о происходящем с собой.       — Не надо, — просит Марина, когда Женя поворачивается к ней.       — Уверена?       — Да. Не надо.       Они смотрят друг на друга, и мысль, которая все эти часы ускользала из Жениного сознания, приходит сама, приходит спокойно и легко, словно всегда была там, словно никуда и не уходила.       Она вспоминает все до последнего слова, все, что говорила ей вчера Марина.       «...Они делали вид, что ухаживают, что заботятся, но на самом деле это была все та же панель, которую так упорно предрекали мне родители, и на которой я в конечном счете действительно оказалась»       «...Я сделала три аборта, несколько раз лечилась от венерических заболеваний, я превратила свое тело в инструмент»       «...Я никого не любила, ни о ком не заботилась, мне было плевать, потому что им было плевать на меня»       «...Ты сказала, что хочешь любить меня, но во мне нечего любить, кроме тела. Потасканного, бывшего в употреблении много раз тела, понимаешь? И если оно тебе не нужно, то я не понимаю, что еще я могу тебе предложить?»       — Ребята, нам пора, — слышит она краем уха, но не может отреагировать, не может перестать смотреть на Марину. — Сереж, тащи посуду на кухню, я мою, Макс вытирает.       Звуки шагов, звякание стаканов, шорох собираемых салфеток, — все это отдаляется, улетает куда-то в сторону, становится неважным. Женя наклоняется и касается лбом Марининого лба, дышит ее дыханием, слушает стук ее сердца.       Их пальцы сплетены, глаза закрыты, и кажется, что так близко друг к другу они не были еще никогда.       — Я не могу, — шепчет Марина чуть слышно, ее слова едва можно разобрать. — Прости, я просто не могу.       — Что ты не можешь?       — Не могу сделать это с тобой. Не могу встречаться с вами обоими. Если я это сделаю, то ты перестанешь видеть во мне то, что придумала. А я хочу, чтобы ты продолжала это видеть.       Женя чувствует ее боль, чувствует ее так ясно, словно она — ее собственная.       — Все хорошо, — улыбается она. — Я понимаю.       Открыв глаза, она осторожно вытирает слезы на Марининых щеках. Целует ее в лоб и отодвигается назад.       — Хочешь уехать домой? — спрашивает серьезно и тихо.       — Да, — выдыхает Марина. — Мне нужно поговорить с Олегом, нужно разобраться, что происходит между нами, нужно…       — Тише. Не надо объяснять, я все понимаю, правда. Спасибо, что была со мной вчера и сегодня, спасибо, что осталась.       Они встают с дивана и рука об руку выходят в прихожую, где стоят уже одетые Сергей и Макс. Лесю не видно — она домывает посуду на кухне.       — Отвезете Марину домой? — спрашивает Женя, не выпуская ее ладони из своей.       Макс поднимает брови, но Сергей пихает его локтем в бок и кивает — конечно, отвезем.       Они прощаются: Женя обнимает каждого по очереди, расправляет шарф на шее Марины, одергивает полы куртки Сергея, застегивает пальто Макса на верхнюю пуговицу. Шум воды на кухне стихает, Леся выходит в коридор и останавливается так, продолжая вытирать руки полотенцем.       — Ты останешься? — через Женину голову спрашивает ее Макс.       — Да. Конечно.       На лице Марины такое страдание, такая тоска, что на это почти невозможно смотреть. Когда Макс и Сергей вываливаются в парадную, она делает шаг за ними, замирает на мгновение, будто желая вернуться, но берет себя в руки и уходит, плотно прикрыв за собой дверь.       Женя поворачивается лицом к Лесе.       — Она влюблена в тебя, — говорит Леся с оттенком горечи в голосе.       — Знаю.       — И ты влюблена в нее.       — Да.       — Тогда почему?..       — Потому что у нее есть мужчина, и их отношения далеки от того, чтобы закончиться.       Леся вздыхает и, шагнув к Жене, вешает полотенце ей на шею.       — Хочешь, сделаем чай и посмотрим какую-нибудь чушь по телевизору? — предлагает она без улыбки.       — Да, — сглатывая подступившие к горлу слезы, кивает Женя. — Конечно, хочу.