Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Наступает понедельник, и вместе с ним приходит время возвращаться в Москву. Вместо Леси с Сергеем едет Макс — «Лучше останься с ней, она все еще не до конца пришла в себя», и Леся остается с Женей, и спит с ней в одной постели, и обнимает потное от ночных кошмаров тело, и заваривает крепкий чай, и помогает уснуть снова.       Два дня от Марины нет ни слова, а на третий вечером она звонит Лесе, и по тому, как меняется во время разговора Лесино лицо, Женя понимает: что-то произошло.       — Да, я поняла, спасибо, Марина. Мы справимся, но если ты хочешь приехать… Да. Да, я понимаю, хорошо. Конечно.       Женина рука тянется к пульту от телевизора, но Леся бьет ее по ладони, одновременно набирая чей-то номер на телефоне.       — Сережа, слава богу, — сквозь гул в ушах слышится голос. — Макс с тобой? Боже… Поверить не могу, что именно туда мы должны были пойти… Хорошо, конечно. Да, я с ней, и никуда не уйду. Обнимаю вас обоих, позвоню позже.       Закончив разговор, она отбрасывает сотовый на диван и садится перед Женей на колени, держа за руки и заглядывая снизу вверх в глаза.       — Я говорила с Сергеем, они с Максимом в гостинице, собираются завтра с утра ехать в аэропорт и лететь домой. Женька, ты слышишь меня? Они в порядке, с ними все хорошо, они завтра будут дома.       Женя ничего не понимает. Не в силах произнести ни звука, она одними губами спрашивает: «Что случилось?», и Леся, не отводя взгляда, наконец отвечает:       — В театре, в который мы должны были идти сегодня с Сергеем, теракт. Террористы захватили актеров и зрителей, почти тысячу человек. Мы можем включить телевизор, чтобы узнать подробности из новостей, но ты должна знать: Сергея и Макса там не было, они в гостинице, понимаешь?       Паника наползает так стремительно, что от нее невозможно защититься, но в последнее мгновение Женя как будто ловит ее в кулак, сжимает изо всех сил и дергает, прогоняя прочь. Она знает, что еще один приступ — так скоро после предыдущего — может ее убить, а еще она знает, что больше не может позволить себе рассыпаться на куски, только не сейчас, только не с Лесей.       Все словно в тумане, расплывчато и глухо, и стеклянный человечек в груди отбивает ручками-палочками барабанную дробь, но она берет его под контроль, она делает несколько глубоких вдохов, она не позволяет себе замереть и свалиться в очередную пропасть отчаяния.       — Мы не будем включать телевизор, — говорит она, выдавливая улыбку в ответ на встревоженный Лесин взгляд. — Не сегодня, хорошо?       Волна облегчения затапливает обеих, и она настолько сильная, настолько насыщенная, что буквально швыряет Лесю вперед, заставляя упасть на Женю и стиснуть ее в крепких объятиях. Слишком близко, слишком тесно, и дыхание на щеке слишком горячее, и пальцы, обвившие шею сзади, слишком нежные, — настолько нежные, что от их прикосновений кружится голова и тяжело бухает в груди всклокоченное сердце.       Они друзья — дьявол, конечно, они друзья, и всегда были и будут друзьями, но прямо сейчас Женя вновь чувствует за этим что-то еще, что-то неосязаемое и пугающее, что-то, чему она не может подобрать названия, что-то, что может испортить все раз и навсегда — легко и без малейшего усилия.       Она вспоминает, как когда-то давно, еще в Москве, Леся рассказала ей историю своей любви — историю грустную, трагическую и полную боли. Историю о мальчике, который, прежде чем шагнуть в пропасть, выпустил из руки ее руку, историю о мальчике, который в самый последний момент сумел отпустить, не увлечь ее за собой, в бездну. И прямо сейчас Женя чувствует себя этим мальчиком, прямо сейчас она понимает, что до пропасти — меньше шага, и прямо сейчас она не знает, сумеет ли шагнуть одна, сумеет ли выпустить из руки доверчивую ладонь.       — Скажи, — просит Леся, кончиками пальцев продолжая гладить заднюю часть ее шеи. — Просто скажи это. Или спроси.       — Не могу.       И она действительно не может.       — Если бы между нами не стояла моя вера, если бы я попросту не верила ни в какого бога, что было бы тогда?       — Тогда ни одна из нас не стала бы спрашивать.       Леся отворачивается, убирает руки, и Жене не нужно даже смотреть на ее лицо, чтобы понять: она плачет.       — Лесенок, — тихо зовет она. — Что происходит? Я думала, мы это преодолели.       Ответ вырывается из Лесиной груди с болью, с горечью:       — Я тоже думала, что мы это преодолели, но оказалось, что это не так. Пока ты далеко, пока мне достаются только крохи, это еще можно выносить, можно притворяться, что все в порядке и ничего не происходит. Но посмотри: мы провели вместе несколько дней, и я снова чувствую себя, как… Как…       Она не может подобрать слово, и катящиеся по щекам слезы превращаются во всхлипы, а затем — в рыдание. Женя молчит, не пытаясь заговорить или коснуться, тяжело дышит, растерянная и напуганная.       — Замкнутый круг, — с горечью произносит Леся, когда приливы слез перестают стискивать спазмами ее горло. — Я чувствую то, что не должна, не имею права чувствовать, я хочу того, что никогда не будет моим, и при этом я вынуждена продолжать верить в то, что является единственной причиной запрета всего этого.       — Бог не запрещает чувствовать, — возражает Женя.       — Но он запрещает все остальное! Господи, не смотри на меня так, будто не понимаешь. Я каждую неделю хожу на исповедь, и каждую неделю исповедуюсь в одном и том же! Каждую субботу я вынуждена говорить вслух о нечистых мыслях, о нечистых желаниях. Святой отец скоро подумает, что я решила взять его измором, чтобы однажды он разрешил мне все это чувствовать, лишь бы я от него отвязалась.       — Погоди, успокойся, не так быстро, — Женя кивает на кресло, и Леся падает в него, притягивая колени к груди и обнимая их руками. — Кто сказал, что одной исповеди достаточно? Я думаю, это гораздо более длительный процесс, ты ведь борешься, и кто его знает, сколько времени займет эта борьба.       Леся молчит, сильнее стискивая пальцы в замок. Ее плечи дрожат, голова опущена вниз, и вся она — словно взъерошенный воробушек, несчастный и замерзший.       Очень хочется обнять. Обнять, успокоить, погладить по голове, и спросить простое и уже давно крутящееся на языке «Зачем тебе такой бог? Зачем он тебе нужен, если вся эта вера причиняет только боль? Зачем тебе бог, который не может принять тебя такой, какая ты есть?»       А еще сказать: «Ты борешься сама с собой, пытаешься убить в себе чувства и желания, потому что в какой-то древней книге написано, что твои чувства и желания — это грех. Но даже если так, ты борешься, потому что боишься наказания? Или потому что прекрасно понимаешь, что перестань ты бороться — и ничего не произойдет, и никто не станет тебя наказывать, и это будет означать лишь то, что нет никакого бога. Только ты и твоя совесть, больше ничего»       Но вместо этого она, конечно же, говорит другое.       — Послушай, ты ведь сама говорила, что бог не запрещает мысли, не запрещает чувства… Даже желания — как он может их запретить, если их невозможно контролировать?       — Это не я говорила, а ты. А я ответила, что желание убить кого-нибудь тоже приходит из ниоткуда, и это не значит, что оно разрешено богом.       И правда — замкнутый круг. Женя вздыхает, тянется за сигаретами, но ее внимание привлекает зазвонивший Лесин телефон, и на экране она читает: «Марина».       — Ответь сама, — просит Леся через короткую паузу. — Ты же понимаешь, что она звонит тебе, а не мне.       Женя одновременно закуривает и отвечает на звонок. Встревоженный голос в телефоне заставляет ее сердце сжаться:       — Привет, Олеся. Прости, что снова беспокою, но… Как она там?       — Здравствуй, Марина, — Женя удивляется тому, как хрипло звучит ее собственный голос. — Это я, и со мной все хорошо.       Пауза медленно течет между ними сквозь время и расстояние, пластик в пальцах становится горячее, чем сигарета, и привычный горьковатый дым ни капли не успокаивает, а, наоборот, словно заставляет дыхание сбиваться.       — Я рада, что ты в порядке, — говорит Марина. «Я скучаю по тебе. Я так сильно по тебе скучаю»       — Спасибо, что беспокоишься, но все хорошо, правда. Как ты? Чем занимаешься? «Ты все еще с ним, верно? И когда, черт побери, я снова смогу тебя увидеть?»       — Мы с Олегом уехали из Питера на несколько дней, вернемся к концу недели. «Да, я все еще с ним. И нам пока лучше не встречаться»       — Марина…       — Жень…       Они говорят одновременно, и одновременно же замолкают, понимая, что все давно сказано, и добавить к этому абсолютно нечего, и если продолжить разговор, то он либо превратится в поток банальностей, либо закончится тяжелым «приезжай прямо сейчас» и не менее тяжелым «прости, но я не могу».       — Увидимся на следующей неделе на работе, — выдавливает из себя Женя с трудом. — В понедельник будет общий сбор, Макс скинет тебе подробности позже.       — Хорошо, — в голосе Марины слышится обреченность. — До встречи в понедельник, моя дорогая. Обнимаю тебя.       Дотлевшая до фильтра сигарета обжигает пальцы, и Женя, чертыхаясь, выбрасывает ее в пепельницу и трясет обожженной рукой. Леся молча смотрит на нее из кресла, и по ее взгляду совершенно ничего невозможно понять.       — Не только ты борешься, — объясняет Женя, устало откидываясь на спинку дивана. — Она тоже.       — Верно, — медленно отвечает Леся. — Вот только у нее есть шанс однажды одержать победу, а у меня этого шанса нет и никогда не было.       В конечном счете они все-таки включают телевизор: давящая тишина в комнате становится настолько невыносимой, что даже новости о теракте отчасти кажутся избавлением. Вести тревожные: к зданию театра стягивают бесчисленные наряды милиции, военная техника, журналисты наперебой строят версии и пытаются подсчитать количество заложников.       — Что им нужно? — шепотом спрашивает Леся, когда на телеэкране появляется размытое лицо одного из террористов. — Господи, да что им опять нужно-то?       — То же, что и раньше, — отвечает Женя сквозь зубы. — Чтобы мы вывели войска из Чечни.       Они не выключают телевизор всю ночь. Смотрят, как выбегают из здания театра дети, слушают интервью с одним из испуганных заложников, бессознательно вжимаются друг в друга в попытках спрятаться от накатывающего ужаса, и лишь под утро засыпают на диване, обессиленные и напуганные до смерти.       На следующее утро кошмар продолжается: телевизор не умолкает ни на секунду, одни переговорщики сменяют других, а ощущение ужаса лишь нарастает. Оно становится еще сильнее, когда прямо из аэропорта приезжают Сергей и Макс, с порога принимаясь рассказывать, что происходит в Москве, как напуганы люди, как усилены меры безопасности в Шереметьево, и как страшно было подниматься на борт самолета, не зная, долетит этот самолет до места назначения или взорвется в воздухе.       Сергей вскоре уезжает домой, к семье, и они остаются втроем — Женя, Леся и Макс. Садятся за стол на кухне, пьют чай, не ощущая никакого вкуса, молчат.       — Такое ощущение, что они взяли в заложники не тысячу человек, а всех нас, — первым прерывает тишину Макс. — Поверить не могу, что можно вот так просто погрузить целую страну в ощущение бессилия перед безнаказанностью зла.       Женя усмехается, внутренне соглашаясь, и вновь думает о Лесе и ее борьбе. Думает о том, что богу (если каким-то чудом он все же существует) следовало бы для начала уничтожить терроризм, а уже потом браться за людей, которые чувствуют или хотят чего-то запретного.       Тревога и бессилие в ее душе постепенно трансформируются в злость. Она закуривает, не глядя ни на Лесю, ни на Макса, косится в сторону окна, за которым с самого утра льет дождь, и вспоминает все моменты своей жизни, в которые зло оставалось безнаказанным, а люди, его творившие, спокойно жили дальше, порой даже не осознавая, что натворили.       «Прямо сейчас несколько сотен людей сидят в этом чертовом театре и не знают, доживут ли они до завтрашнего дня. Прямо сейчас все их родные, близкие, друзья сходят с ума, пытаясь понять, как такое могло произойти. И прямо сейчас ублюдки с автоматами и взрывчаткой веселятся, выдвигая требования, принимая переговорщиков, и считают себя вправе решать, кто будет жить, а кто — больше нет»       — Ты что, молишься? — слышит она изумленный Максов голос и поворачивает голову, чтобы посмотреть на застывшую на стуле Лесю. — Серьезно? Молишься?       — Отвяжись от нее, — просит Женя устало.       — Нет, я хочу услышать ответ. Ты молишься? Прямо сейчас?       — Да.       Он с силой бьет кулаком по столу, отчего одна из чашек падает на пол и разбивается под какофонию дребезжащих звуков. Леся испуганно отшатывается, Макс вскакивает на ноги, а следом за ним и Женя.       — Ты обалдел? Какого дьявола?       Его лицо больше не лицо папы-медведя, нет, теперь это лицо оскалившегося хищника, загнанного в угол и истекающего кровью от ран, нанесенных охотниками.       — Пусть она скажет, какого дьявола, — задыхаясь, говорит он со злостью. — Молиться в такой момент? Правда?       — А что, по-твоему, она должна делать? — не выдержав, кричит Женя ему в лицо. — Что вообще можно еще делать в такой ситуации?       — Признать, что нет никакого бога, и прекратить себе врать, вот что!       Она не успевает ничего сказать: Макс хватает ее за руку и тащит за собой в комнату, где захлебывается все новыми и новыми жуткими кадрами телевизор. Втащив внутрь, с силой швыряет ее вперед, и лишь невероятным усилием Жене удается не рухнуть на ковер, а остаться на ногах.       — Вот это бог? — кричит Макс во всю глотку, указывая рукой в экран телевизора, демонстрирующий одного из знаменитых певцов, идущих через оцепление в здание театра. — Это бог? Если он есть, какого хрена он это допустил?       Женя знает, что он прав, и его крики полностью созвучны ее собственным, не высказанным, спрятанным глубоко внутри.       — Прекрати, — тем не менее, просит она, пытаясь говорить успокаивающе. — Не бог привел туда этих уродов, не бог вложил им в руки автоматы.       — Он позволил им туда зайти! Он не устроил им автомобильную аварию, не сбросил им на головы бомбу, он вообще ни черта не сделал, ваш бог!       Макс наступает, и Женя пятится, ошеломленная его напором и яростью его криков.       — Когда взорвали «Макдональдс», что с тобой было, а? Ты чуть кони не двинула, понимая, что Серега с Лесей там, и могли пострадать. А потом, когда выяснилось, что они живы, ты успокоилась, правда? А там погиб семнадцатилетний пацан, решивший перекусить чизбургером. А во взрывах на Каширке несколько лет назад вообще погибло две с половиной сотни людей. А сколько погибнет в этой каше, а? Сколько?       Женя не выдерживает сваливающихся на ее обвинений и начинает кричать в ответ:       — Это не я взрывала эти дома и машину, Макс! Если ты обвиняешь меня в том, что я не реагирую приступом на каждого человека в этом долбанном мире, то ты просто придурок, ясно? Конечно, я в первую очередь беспокоюсь за близких мне людей, и это абсолютно нормально!       Он с силой бьет ногой по креслу, роняя и отбрасывая его в сторону. И Женя понимает вдруг, что с ним происходит. Понимает так четко и ясно, словно на мгновение получает возможно заглянуть в его голову.       — Максим, — тихо говорит она. — Ты бесишься, что Леся молится вместо того, чтобы переживать за жизнь заложников?       — Нет! — выкрикивает он резко, но градус снижается, это чувствуется кожей. — Я в бешенстве, потому что она продолжает верить в мифическое «нечто», которое должно прийти и спасти всех этих людей.       — Потому что этого «нечто» не существует?       — Потому что он никого не спасет.       Они одновременно поворачиваются и смотрят на дверной проем, в котором стоит бледная и растрепанная Леся.       — Он не спасет, — повторяет она. — Не спас того парня у «Макдональдса», не спас людей из домов на Каширке, не спасет и этих людей. Макс прав, Женька. Я больше не стану молиться тому, кто ничего не делает, а только требует.       Женя делает шаг к ней, но Леся останавливает ее взглядом.       — Не надо меня утешать, — под продолжающееся бормотание телевизора говорит она. — Это зрело давно, и я должна была понять в конце концов.       Макс молчит, и Женя косится на него, стиснув зубы и понимая: если бы могла — убила бы. Прямо сейчас, на этом самом месте, с особой жестокостью и яростью.       «Идиот. Придурок. Чертов дурак»       — Лесенок…       — Не надо, — повторяет Леся снова. — Мы все видели и слышали, сколько там детей. Невинных детей, которые ни в чем не виноваты и не успели сделать в своей жизни ничего плохого. Мы все знаем, сколько детей погибло в предыдущих терактах, и страшно представить, сколько погибнет еще. Бог, который не хочет защитить своих детей… Мне не нужен такой бог.       — Дьявол, да что ты несешь? — Женя подходит к дивану, хватает пульт и выключает телевизор. — Вся человеческая история была и остается наполненной войнами и убийством друг друга, в том числе и детей. Раньше это не мешало тебе верить, не должно мешать и теперь.       — Потому что ты боишься за меня? Или ты боишься того, что я стану свободной от своей веры, и тогда тебе придется с этим что-то делать?       Лесин голос дрожит, он такой слабый, такой тонкий… И Женя понимает, что вопрос сейчас вовсе не в вере, или не только в ней. Вопрос другой — «Кто важнее для тебя, она или я?», «Кого бы ты выбрала, будь у тебя возможность выбирать?», «Если бы я была свободна — была бы я нужна тебе?»       То, что она чувствует, то, что чувствуют сейчас они обе, — это как стоять на подоконнике распахнутого настежь окна, держаться за руки и видеть под ногами лишь пустоту и приближающийся конец. И Женя знает, ощущает всем телом, что вопрос сейчас лишь в том, кто решится шагнуть первым.       Перед ее глазами вспышкой пролетают годы, проведенные вместе с Лесей. Холод, голод, отчаяние, страх, жалкие попытки выбраться, и снова отчаяние, и снова кошмар, которому нет ни конца, ни края. И тепло, то пронизывающее тело от головы до пят, то едва касающееся кожи призрачным флером. Тепло, благодаря которому они остались живы. Тепло, без которого ни одной из них давно бы не было. Тепло бьющихся рядом сердец, тепло тесно сжатых и сплетенных пальцами ладоней.       И Женя делает шаг. И отпускает руку.       — Веришь ты или нет, для меня это ничего не меняет, — говорит она, глядя в Лесины глаза. — Я любила тебя вместе с твоей верой и буду любить без нее. И поэтому я не дам тебе совершить эту ужасную ошибку и отказаться от того, что поддерживало и согревало тебя всю жизнь.       Она ступает вперед мягко, медленно, как будто они и впрямь на подоконнике, как будто любое неосторожное движение и впрямь может привести к трагедии.       — Я знаю, что ты любишь меня и знаю, что эта любовь кажется тебе запретной и греховной. Знаю, что твои желания порой выходят за грань дружеской привязанности, и это пугает тебя до смерти. Знаю, что этот страх такой сильный, что ты практически готова отказаться от своей веры, лишь бы перестать бояться, лишь бы перестать испытывать этот панический ужас.       Лесины глаза расширяются, наполняются слезами, и Женя делает еще один аккуратный шаг вперед.       — Ты считаешь, что бог против твоей любви и твоих желаний, и автоматически ставишь равенство в обе стороны, полагая, что раз бог против твоих чувств ко мне, то я должна быть против него. Но я не он, Лесенок, и мне не нужно, чтобы ты отказывалась от своей веры. Веришь ты или нет, я все равно буду рядом.       Еще один шаг, и между ними остается совсем немного, совсем чуть-чуть, но даже такое расстояние сейчас кажется пропастью.       — Я буду рядом, когда ты сомневаешься, буду рядом, когда боишься. Буду рядом, когда тебе больно и когда хорошо. У тебя нет всех ответов и ты не уверена в своей вере? В этом я тоже буду с тобой. Я люблю тебя, понимаешь? И мне плевать, во что ты веришь, потому что я верю только в это.       Она останавливается, не дойдя полшага, и зная, что дальше нельзя, что дальше — Лесин выбор и Лесино решение. И когда та отступает назад, увеличивая расстояние, она не удивляется, а лишь кивает, чувствуя внутри расширяющуюся пустоту с толикой облегчения.       — Все в порядке, — выдавливает улыбку, не отводя взгляда от напряженного Лесиного лица. — Правда, все в порядке.       Макс, о котором они совсем забыли, подходит и становится рядом, своим телом отделяя их друг от друга.       — Прости, — говорит он, а затем, поколебавшись, добавляет: — Простите обе. Нервы не выдержали.       Женя кивает ему.       — Как и у всех нас, папа-медведь. Как и у всех нас.       — Может, переименуем агентство в «I&I»? — слабым голосом спрашивает Леся.       — Истерики и истерички? — усмехается Макс. — А что, идея богатая. Что скажешь, капитан?       Она снова кивает в ответ и показывает в сторону кухни:       — Для начала давайте приберем последствия всеобщей истерики, а потом уже обсудим название. И имей в виду, папа-медведь, ты должен мне новую чашку, понял?       — Хорошо, что не новое кресло. Впрочем, надо проверить — может, своим богатырским ударом я и его умудрился разбить?       Макс уходит поднимать опрокинутое кресло, а Женя ловит на себе внимательный Лесин взгляд и усилием заставляет себя посмотреть в ответ:       — Все будет хорошо, Лесенок. Твоя боль — моя боль, верно? Все будет хорошо. ***       На совещание в новый офис компании «S&O» приезжают представители заказчика, и первый час все говорят лишь о прошедшем накануне штурме театра, о количестве погибших, о том, что будет дальше и куда террористы ударят в следующий раз.       Секретарша сбивается с ног, принося в переговорную все новые и новые кружки с кофе, комната утопает в сигаретном дыму, и в воздухе словно парит атмосфера перманентной тревоги и страха.       — Дамы и господа, давайте все-таки начнем работать, — предлагает Сергей, настежь распахивая оба окна. — У нас не так много времени, а вопросов нужно решить много.       Он включает проектор и выводит на белый экран заранее подготовленную презентацию, а Женя украдкой смотрит на часы.       — Она придет, — шепчет ей на ухо сидящая рядом Леся. — Просто опаздывает, видимо.       Но она не приходит. Ни в середине совещания, когда от обсуждения презентации разговор переходит на утверждение стилистики промо-компании, ни в конце, когда на столе перед каждым участником оказываются портфолио съемочных групп. Сотовый в ответ на звонки откликается лишь бездушным «Абонент недоступен», а домашний телефон отзывается длинными гудками.       К вечеру представители заказчика наконец уезжают, и Женя, смертельно уставшая за день от разговоров и бесконечного пожатия рук, прячется в своем кабинете, распахнув окно и впуская внутрь запах осеннего питерского дождя. Она курит, сидя на подоконнике — в брюках и блузке, оставив пиджак болтаться на спинке дорогого офисного кресла.       — Кофе сделать? — в кабинет заглядывает секретарша, и Женя качает головой, понимая, что так и не запомнила ее имени, и немного стыдясь этого. — Может быть, заказать для вас ужин?       — Нет, не нужно, спасибо.       Она уходит, а Женя прикуривает новую сигарету, ловит губами редкие капли дождя и невольно поглядывает на лежащий на столе и намертво молчащий сотовый телефон. К сожалению, ей недолго дают побыть одной: уже через несколько минут в кабинет вваливается Сергей с двумя огромными кружками кофе, плюхает их на стол и, сердито поморщившись, за руку стаскивает Женю с подоконника.       — Обалдела? Ты вся мокрая уже. Простудишься.       Она равнодушно принимает из его рук стопку салфеток, вытирает лицо, отжимает волосы, окончательно испортив прическу. Садится за стол и барабанит замерзшими пальцами поверх темно-коричневой столешницы.       — Если она решила разорвать контракт, то нам конец, — говорит Сергей, устраиваясь напротив и шумно отхлебывая кофе. Он тоже устал — лицо серое, галстук на шее распущен и съехал в сторону, а на лице глубоко залегли носогубные складки.       — Знаю. Надо еще решить, что делать со «Спорт-тревел» — они звонили, хотят знать, когда мы подпишем договор.       Сергей морщится и закуривает, утащив сигарету из Жениной пачки.       — Попробуй потянуть время. У тебя, кажется, сложился хороший контакт с их пиар-директором? Своди ее на ужин, позови погулять по «Эрмитажу»… Не знаю, просто попробуй оттянуть, пока мы не будем знать точно.       У нее нет сил даже злиться.       — Что именно мы будем знать точно?       — Собирается ли Марина работать с нами, вот что, — а вот у Сергея силы на злость еще есть. — Если да, то можем подписывать, если нет, то с нас хватит штрафов по одному прое… контракту, и незачем устраивать себе второй такой же.       Женя пристально смотрит на него, прикусывает губу и демонстративно хватается за телефон. Листает список контактов, выбирает нужный и жмет зеленую кнопку соединения.       — Ты ей звонишь? — быстро спрашивает Сергей. — Обалдела? Девятый час на дворе!       — Отстань, — беззвучно, одними губами отвечает она и, дождавшись не слишком приветливого «Реузова» из трубки, говорит вслух: — Здравствуйте, Валерия Владимировна. Евгения Ковалева вас беспокоит.       Градус голоса слегка теплеет, но холодные нотки все равно остаются в нем, похожие на расколотые льдинки в бокале «Маргариты».       — Здравствуйте, госпожа Ковалева. Я уж и забыла, как звучит ваш голос, честно говоря. Давненько вы не радовали нас своими звонками, и уж тем более — личным присутствием.       Женя усмехается про себя, а вслух спрашивает:       — Хотите поужинать сегодня вечером?       Трюк работает: на том конце сотовой связи на несколько секунд воцаряется тишина. Женя смотрит на крутящего пальцем у виска Сергея и молчит, ожидая ответа.       — Ошарашили вы меня, госпожа Ковалева, — льдинки пропадают из голоса окончательно. — Я уже заканчивала дела и собиралась ехать домой, но раз уж вы наконец объявились, то, пожалуй, приму ваше приглашение. Но вам придется заехать за мной в офис, я сегодня без машины.       — Конечно, госпожа Реузова, — Женя даже не пытается скрыть насмешку. — Через полчаса будет удобно?       — Разумеется. Буду вас ждать.       Она отключает телефон и ловит восхищенный взгляд Сергея. Думает, не сообщить ли ему о нескольких электронных письмах с напоминанием об обещанном ужине, присланных Валерией за последние две недели, и решает не сообщать. В конце концов, нечасто ей удается настолько его впечатлить, чтобы так легко от этого отказываться.       — Только не вздумай с ней спать, — говорит вдруг Сергей, и Женя, копающаяся в сумке в поисках расчески, сердито хмыкает. — Я серьезно, капитан. Хватит с нас проблем с Мариной, не надо добавлять еще, ладно?       — Кто с кем собирается спать? — в кабинет заглядывает Макс, и Женя мысленно стонет. — Если что, я в деле.       — Идите вы оба в задницу. Никто ни с кем спать не будет. Это просто ужин, который нужен для дела, а барышня, кстати, замужем и у нее есть сын, так что…       Набросив на плечи пиджак и поправив макияж, Женя хватает сумку и, наскоро пригладив все еще влажные кудри, уходит, сопровождаемся насмешливым «Кому и когда это мешало?»       Выйдя из здания, она обнаруживает, что дождь закончился, и уже решает пройтись пешком, но налетевший порыв ледяного ветра заставляет изменить планы и быстро забраться в закрытый салон машины. Стоит ей завести двигатель, как на телефон приходит сообщение, и она читает его, недовольно сморщившись.       «Я скучаю по тебе. Если бы ты знала, как я по тебе скучаю»       Номер незнакомый, но Женя, конечно же, знает, от кого это, и злится, быстро набирая ответ:       «Это очень по-взрослому: вначале молча исчезнуть, а затем писать такого рода смс. Где ты, черт побери?»       Проходит минута, другая, третья, а телефон молчит, и Женя нервно курит, глядя то на часы, то на темный экран. Наконец, когда она уже готова плюнуть и выехать к месту встречи, экран оживает:       «Между прочим, это ты первой завела привычку безмолвно исчезать. Впрочем, неважно. Я просто хотела сказать, что скучаю по тебе, вот и все»       Злость выходит из Жениной груди громко произнесенными ругательствами, а потом вместе с сотовым улетает на заднее сиденье «Фольксвагена». Подумать только: уехать, пропустить важную встречу, а теперь писать все эти глупости… Как будто ей пятнадцать лет, как будто на кону не стоит жизнь или смерть бизнеса, от которого зависит благополучие стольких людей, как будто это «скучаю» сейчас важнее, чем все остальное.       По Большой Морской она за несколько минут долетает до нужного места, и хотя до назначенного времени еще четыре минуты, Валерия уже стоит на ступеньках, кутаясь в серый плащ и пытаясь удержать в руках огромный клетчатый зонт.       Женя сигналит, и через секунду-другую дверца машины открывается, зонт опускается под ноги, а Валерия, усевшаяся на пассажирское сиденье, улыбается, приглаживая растрепавшиеся на ветру волосы.       — Привет, — говорит она весело. — Рада тебя видеть.       Переход на «ты», начавшийся с приветствия, продолжается в дороге до ресторана на Невском, и остается в нем вместе с заказанной бутылкой вина и легким ужином. С каждым новым глотком красного сухого «Госпожа Реузова» стремительно превращается в Леру, а «Госпожа Ковалева» в Женю, и к десерту они уже общаются открыто и свободно, обмениваясь шутками и тепло посмеиваясь друг над другом.       Это оказывается действительно легко — сидеть за столиком уютного ресторана, гладить кончиками пальцев бокал с рубиново-красным вином, шутить и смеяться, подмигивать в нужных местах разговора, а в других — усмехаться. Просто так: без драмы, без напряжения, без двусмысленности, без мучительного выбора нужных слов, без сомнений «сказать или не стоит?»       Из ресторана они выходят почти подругами, и Лера виснет на Женином локте, хохоча над последней шуткой, и ее прикосновение — приятно, и совсем не пугает, и Женя, конечно же, предлагает отвезти ее домой, и помогает сесть в машину, и прикуривает ей сигарету из своей пачки.       — Хочешь зайти в гости? — предлагает Лера, когда Женя паркуется возле высокой новостройки и заглушает двигатель.       — Выпить чашечку кофе?       Обе смеются, а потом Лера качает головой.       — Пить кофе на ночь могут себе позволить только персонажи американских фильмов, а не уставшие тетки за тридцать.       — Правильно, удел уставших теток за тридцать — подогретый кефир и твердый матрас, чтобы утром спина не болела, — парирует Женя.       — Или немного гимнастики перед сном. Как вы относитесь к гимнастике, госпожа Ковалева?       Впервые за этот вечер Женя замечает, какая красивая у Леры улыбка — широкая, искренняя, пухлые губы как будто немного растягиваются, и между ними с правой стороны появляется небольшая брешь, превращая улыбку в почти усмешку, почти ухмылку.       Заглядевшись, она пропускает заданный вопрос, и вздрагивает, когда холодные пальцы касаются ее запястья.       — Я тебя напугала? Прости, мне показалось…       — Нет, — быстро отвечает Женя, поднимая взгляд от губ Леры к глазам. — Нет, не напугала. Все в порядке.       Странно, но она действительно ни капли не боится. Может быть, потому, что этот разговор не сопровождается привычной неловкостью? Или потому, что Лера ей нравится — просто нравится, по-настоящему просто: нравятся ее коротко и стильно подстриженные темные волосы, нравятся ехидные глаза, нравится медовый и глубокий голос, и эта брешь между губами нравится тоже.       — Если не напугала, тогда повторю вопрос, — с усмешкой говорит Лера, легонько царапая ярко накрашенными ногтями Женино запястье.       — Который? Хочу ли я зайти в гости или как я отношусь к гимнастике?       Лера закатывает глаза, изображая задумчивость, а потом придвигается ближе и шепчет:       — Открою тебе секрет. Это один и тот же вопрос, просто я пыталась задать его по-разному.       Их поцелуй — быстрый и легкий, как и весь этот вечер, и губы на вкус — как красное сухое вино, и улыбки, которыми они обмениваются, отстранившись друг от друга — будто продолжение старой шутки, понятной только им, и никому больше.       — Повторим как-нибудь? — спрашивает Лера, вытаскивая из-под ног зонтик и готовясь выпорхнуть наружу.       — Конечно, — кивает Женя. — Я позвоню.       Она дожидается, пока Лера скроется в подъезде, и выезжает на шоссе, и вдавливает в пол педаль газа, и включает магнитолу. Но на полпути до дома сдается, разворачивается сразу через две полосы, пролетает Троицкий мост, минует Петропавловскую крепость, и останавливается рядом с сереющим в темноте питерской осени доме с колоннами на фасаде.       На часах уже за полночь, и нет никакого смысла стоять здесь и разглядывать редкие горящие светом окна на шестом этаже, но Женя все равно разглядывает, курит одну сигарету за другой, вслушивается в тягучую тоску, разливающуюся по сердцу в такт несущейся из динамиков музыке.       Это глупо. Это безумно, это бессмысленно, это странно, но, выбросив очередной окурок, она выходит из машины и заходит в подъезд, медленно поднимаясь вверх: одна ступенька за другой, одна за другой. Проходя мимо знакомой двери, на мгновение останавливается, а затем поднимается еще выше, садится на ступеньку рядом с перилами, прислоняется к ним щекой и прикрывает уставшие глаза, чувствуя кожей обжигающий холод.       Секунды превращаются в минуты, а минуты — в часы, но Женя продолжает сидеть, — застывшая, замершая, баюкающая боль в межреберье. Она ни на что не надеется и ничего не ждет, и даже когда снизу слышится звук хлопающей двери, не вздрагивает, не смотрит вниз между пролетами, а продолжает сидеть, касаясь щекой холодного металла перил.       Стук каблуков по ступенькам, звяканье ключей, скрип дверных петель. И снова стук каблуков, вспышка яркого света в глаза, а потом — запах: запах изысканного парфюма, смешанный с запахом питерского дождя и ветра, запах растрепавшихся волос и запах облепившего колени и бедра платья.       Прикосновение ладони к плечу, едва различимый шепот, мурашки, бегущие по руке вниз, сплетенные пальцы, легкое давление, подчиняясь которому Женя встает на ноги и идет по ступенькам, ощупывая ногой каждую и не желая открывать глаза.       А потом — тепло: теплый воздух, теплые губы на щеках и подбородке, теплые руки за затылке, на шее, на плечах. Теплое тело, прижимающееся, ластящееся, теплое дыхание на губах, и — влажная линия, медленная и нежная, вдоль челюсти, снизу вверх, к уху.       — Ты не пришла сегодня, — говорит Женя, стоя навытяжку. Руки опущены вниз, по позвоночнику — льдинки, по одной на каждый позвонок.       — Прости. Я была у родителей в выходные, мы поссорились и я уехала в Питер даже раньше чем планировала, но под Сестрорецком у меня сломалась машина, телефон был разряжен, и пришлось ловить попутку и искать эвакуатор, а потом — автосервис.       Одна из льдинок тает — та, что под самым затылком, и вода от нее словно стекает вниз по спине, холодя кожу.       — Почему ты ездила одна?       — Ты знаешь, почему, — в голосе Марины нет ни капли злости, только тепло, и от него вторая льдинка тает следом за первой.       — Ты сказала ему?       — Да.       Женя открывает глаза. Они стоят в тесной прихожей, очень близко друг к другу, и Марина босая, без каблуков, и ее лицо усталое, а волосы как будто пыльные и грязные, а на щеке — царапина, на вид ей два-три дня, не меньше.       — Он ударил тебя?       — Нет. Толкнул, и я ударилась… Впрочем, вероятно, это и означает «ударил», верно?       Ярость, еще недавно искусственно приглушенная, вновь поднимается от живота к горлу, и Женя стискивает зубы, чтобы удержать ее внутри, чтобы ни в коем случае не выпустить наружу.       «Я убью его. Я найду его и оторву ему голову»       — Мы не расстались, — слова Марины оплеухой бьют ее по лицу и заставляют вздрогнуть. — Не окончательно, понимаешь? Он сказал, что мы не можем просто разойтись после всего, что между нами было, сказал, что мы должны попытаться спасти наши отношения.       — И ты с ним согласилась.       Это не вопрос, и на самом деле у Жени нет больше вопросов, кроме, пожалуй, одного: почему все это так знакомо? Почему так похоже на то, что уже случалось с ней — давно, очень давно, может быть, в прошлой жизни.       Оставшиеся льдинки не тают, а крошатся в пыль, и голова внезапно начинает мыслить ясно, и с этой ясностью приходит понимание: Марина добиралась до Петербурга как минимум сутки, она устала как тысяча чертей, но ни единым намеком не показывает, что хочет в душ и постель, а не стоять в прихожей и вести очередные тяжелые разговоры о том, о чем говорить не имеет больше никакого смысла.       — Я пойду, — говорит она, отступая к двери, но Марина хватает ее за плечи и вцепляется пальцами, одновременно мотая головой.       — Нет.       — Нет?       — Нет. Ты не дослушала до конца. Мы о многом говорили с Олегом за эту неделю, и я сказала, что дело не только в моих чувствах к тебе, но и в том, во что превратились наши с ним отношения. Мы не расстались, но я сказала ему, что делаю шаг назад. Я больше не принадлежу ему, я больше не готова быть с ним одним, я не хочу быть его собственностью, которую можно снять с полки, когда нужна, и поставить обратно, когда наигрался.       Женя хмурится, она не понимает, не может понять. И Марина объясняет:       — Я больше не стану спать с ним. Если он хочет что-то восстановить, что-то спасти — пусть пытается, я не хочу отбирать у него это право. Но спать с ним я больше не буду.       Она убирает руки с Жениных плеч, словно показывая: «Я все сказала, откровенно и честно. Теперь тебе решать». Отступает на шаг, вздыхает, пряча за этим вздохом тревогу. Отводит взгляд в сторону, прикусывает губу.       — После этих слов он тебя толкнул? — спрашивает Женя.       — Да. После этих.       И становится предельно ясно, что впереди лишь два пути: кивнуть, развернуться и уйти, оставив все как есть и утешаясь тем, что, может быть, когда-нибудь… Или прикрыть до сих пор остающуюся распахнутой дверь за спиной, войти внутрь, и попытаться остаться. Остаться несмотря на то, что все это — снова неправильно и глупо, и наверняка закончится новой болью, и не приведет ни к чему хорошему, и погрузит в бесконечные переживания, бессонные ночи и тяжелые мысли.       — У меня сегодня было свидание, — говорит Женя, и сердце ее дергает болью, когда глаза Марины вспыхивают. — Вернее, изначально это планировалось как деловой ужин, но почему-то превратилось во что-то другое, и это было очень легко, очень свободно. Весело. Забавно. Не знаю… Я…       Она усмехается, вдруг осознав, и снова смотрит на Марину.       — Я понимаю, что ты предлагаешь, и понимаю, почему ты это делаешь. Ты не хочешь бросать старое без уверенности, что новое сработает. Ты просишь меня рискнуть, но сама рисковать отказываешься. Все так?       Женина усмешка перерастает в смех — нервный, короткий. Марина молчит, буравя взглядом пол, лицо напряжено и сердито, а руки, сложенные в замок на груди, подергиваются нервической дрожью.       — Хочешь, мы просто переспим? — спрашивает Женя. — Хочешь, я останусь на ночь, мы займемся сексом, а утром разойдемся каждая в свою жизнь и забудем о случившемся? Хочешь?       Она почти срывается на крик, и вдруг понимает, что именно задело ее больше всего.       — Ты ведь этого хотела с самого начала, так? Попробовать меня на вкус, поэкспериментировать, проверить, каково это — трахаться со мной. Так за чем же дело стало? Раздевайся, сделаем это, и каждая из нас получит то, чего хочет, верно? Я — новую порцию боли, ты — свой вожделенный секс.       — Я хотела не этого! — выкрикивает Марина.       — Черта с два не этого! — ярость, так долго удерживаемая, все же выходит наружу, и ее больше невозможно остановить. — Ты хотела со мной переспать, а когда не вышло — захотела этого еще сильнее. Решила: подойду поближе, покручу хвостом, усилю напряжение, и кто знает — возможно, все случится само собой. Ты говорила, что хочешь увидеть, что внутри, увидеть, что прячется за всей этой оболочкой, а когда увидела — сбежала к чертовой матери!       — Я испугалась!       — Я знаю, что ты испугалась!       Женя с силой бьет ладонью о стену, не в силах иначе выразить клокочущие внутри злость и отчаяние.       — Испугалась... — она больше не кричит, теперь ее слова глухие и спокойные. — Правильно. Ты увидела черноту во мне, увидела, как я рассыпаюсь на части, и поняла, наконец, что именно я из себя представляю. Боль, тьму, мерзость, — ты увидела только кусочек, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять: тебе это не нужно. Но как сказать об этом вслух? Как объяснить, что ты испугалась и не хочешь отношений с той, кто способен в любой момент рассыпаться на куски? Очень просто: не сказать прямо, не послать к черту, а предложить идиотское соревнование, борьбу за сердце прекрасной дамы, борьбу, заранее обреченную на поражение. Прекрасный выход, что уж там: все сложится само собой, и тебе не придется ничего делать. Вот только, знаешь, это сработало бы, правда сработало бы: десять лет назад и даже пять, но теперь — нет. Не сработает.       Марина смотрит на нее, не произнося ни слова, и Женя умолкает, не в силах больше выдерживать этот взгляд. Она знает, что права, знает, что все именно так, и не знает лишь одного: как с этим справиться, как теперь с этим жить?       Она пытается сказать себе, что все было понятно с самого начала. Пытается напомнить, что это всякий раз заканчивалось одинаково. Но ничего не помогает, и она с ужасом осознает, что все это время, все эти проклятые дни, продолжала на что-то надеяться.       Это осознание ошеломляет, оно затапливает кожу, растекается по венам ледяным холодом, оно бьет под дых, оно гулом шумит в ушах. Неужели и впрямь надеялась? Неужели и впрямь решила, что кто-то захочет быть рядом, захочет разделить с ней тоску одиночества, захочет заглянуть в бездну и не испугается, увидев там пустоту?       «Наивная дура»       Женя вдруг понимает, как сильно устала. Как будто все события этого бесконечного дня разом валятся на ее плечи и прижимают их вниз, к полу. И становится плевать, что будет дальше и плевать, чем все это закончится. Лишь бы уже закончилось, лишь бы перестало трепать и без того истерзанные нервы.       — Женщина, с которой я ужинала, — говорит она устало. — Ее зовут Лера, и она замужем, у нее есть сын подросток. По большому счету, сегодня она предложила мне то же самое, что предлагаешь ты, но почему-то ее предложение не звучало так оскорбительно и так мерзко.       — Мерзко? — переспрашивает Марина, и повторяет, словно пробуя слово на вкус: — Мерзко…       — Да, именно так, — кивает Женя. — Лера не знает меня, мы не близки, мы просто две симпатичные тетки, которые понравились друг другу. Но ты была моим другом, а я была твоим, и близость между нами не столько физическая, сколько душевная, понимаешь? Поэтому твое предложение отвратительно. И поэтому я говорю тебе: нет. Ни за что.       Марина поднимает голову, смотрит пристально, и в глубине ее глаз Женя читает удивление, ошеломление, даже ужас отчасти.       — Хочешь сказать, что даже зная, что я не стану спать с Олегом, ты все равно не будешь... со мной?       — Нет, — качает головой Женя. — Я хочу сказать, что мне плевать, будешь ты спать с Олегом или нет. Если бы ты просто сказала, что испугалась, я бы поняла. Но то, что делаешь ты, это… Нет. Мне это не нужно.       Они молчат: одну секунду, две, десяток. Тяжело дышат, не глядя друг на друга, и Женя чувствует, что ее пошатывает, а Марина наверняка едва держится на ногах. Но они стоят и продолжают молчать. Пока одна не делает шаг вперед.       — Мне так страшно, — голос Марины такой тихий, что слова едва можно различить. — Я никогда этого не делала, никогда такого не чувствовала. За половину того, что ты мне наговорила, мне следовало бы дать тебе пощечину и выгнать за дверь, но я не сделала ни того, ни другого. Я не понимаю, откуда ты взялась и что мне теперь с тобой делать. Я до ужаса боюсь, слышишь? Мы еще не начали, а мне уже страшно, и еще страшнее предполагать, что будет потом.       Женя сглатывает подступивший к горлу комок и медленно, аккуратно прислоняется плечом к стене, не доверяя больше уставшим ногам.       — Когда тебе было плохо, я испугалась не того, что ты можешь разрушиться, — продолжает Марина еще тише. — И не того, что было у тебя внутри. Я увидела тебя в окружении друзей, увидела их с тобой, увидела, как вы близки друг с другом, как вы друг друга любите, и поняла, что для тебя это — как дышать. Ты умеешь быть с другими людьми, умеешь пускать их в свою душу, хотя, видит бог, я не понимаю, как ты можешь доверять хотя бы кому-нибудь после всего, что с тобой случилось. Но ты доверяешь, ты впускаешь, и точно так же впускают тебя, и со мной… Я поняла, что еще немного, и я тоже пущу тебя туда, куда не пускала никого и никогда. Вот чего я боюсь, Женька. Я не умею быть близкой, только не так, понимаешь? Я не умею и боюсь этого до ужаса.       Марина пальцами вытирает щеки, размазывая косметику, и Женя смотрит на черные полоски, сползающие вниз по ее щекам к подбородку. Голос продолжает звучать, и становится еще тише, почти неслышимым, а каждое слово, которое произносит Марина, дается ей с огромным трудом.       — Ты поразительный человек, моя дорогая, я еще никогда не встречала таких. Ты приходишь на помощь и ничего не требуешь взамен, ты подставляешь плечо, ты утешаешь, ты защищаешь, и снова ничего не просишь. Появившись в моей жизни, ты обрушила к чертовой матери всю устоявшуюся картину мира, мира, в котором всегда работало лишь старое правило «ты мне, я тебе», и все прочие законы были лишь производным этого правила. Вначале я думала, что ты притворяешься, накапливаешь долги, чтобы потом спросить за все сразу, но ты не спрашивала, нет, ты продолжала делать то, что считала правильным, ты помогала, ты согревала, ты отстаивала то, во что веришь, и, черт бы тебя побрал, ничего не просила взамен.       — Марина…       — Нет. Дай мне договорить, иначе я никогда не смогу, — она замолкает на мгновение, собираясь с силами. Женя послушно умолкает и смотрит, тщетно пытаясь успокоить бешено колотящееся в груди сердце. — Я все еще не понимаю, в кого я влюбляюсь — в живого человека или фантазию, существуешь ты на самом деле или я попросту тебя придумала. И пока не пойму, я не могу бросаться в омут с головой, слышишь? Ты можешь, для тебя это естественно: сближаться, отдаляться, снова сближаться… Я — нет. Не могу.       «Что?»       «Она это серьезно?»       «Дьявол, она действительно серьезно?»       Женя отталкивается плечом от стены, отчаянно надеясь, что ноги останутся неподвижными и она не рухнет на пол этой чертовой прихожей, добавив к ситуации еще больше неловкости. Она смотрит на Марину, ожидая, что та продолжит, объяснит, или перейдет к обвинениям, или скажет еще хоть что-то…       Но ничего не происходит.       Совсем ничего.       Тяжелое, тошнотворное молчание повисает между ними, пока Женя лихорадочно пытается придумать, что сказать. Марина, стоящая перед ней, выглядит такой слабой, такой раздавленной, такой несчастной… И чем больше они молчат, тем острее кажется, что еще немного, и слабость окончательно похоронит под собой ее — или их обеих.       — Марина… — Женин голос такой слабый, такой жалкий, что она задается вопросом, а ее ли это голос вообще. — Ты с ума сошла, если думаешь, что я легко сближаюсь с людьми. Ты видела меня с друзьями, и сделала вывод…       — Господи, дорогая моя! — впервые за эту странную ночь Марина восклицает с отчаянием. — Ты ходила на деловой ужин с женщиной, и превратила это в свидание! В России. В Санкт-Петербурге. С замужней женщиной с ребенком, которую ты видела… второй? Третий раз в жизни?       Женя отшатывается, ее сердце падает и ломается на осколки, и она не знает, мучительно не знает, что сказать.       — Знаешь, кто мне звонил на прошлой неделе? — продолжает Марина с горечью. — Яна и Тимур, не вместе, по отдельности, но интересовало их одно и то же — не оказалась ли ты случайно в Москве во время этого кошмара, все ли у тебя в порядке, не нужна ли тебе помощь.       — Почему они звонили тебе? — выдавливает Женя с трудом.       — Потому что мы продолжаем общаться, продолжаем видеться друг с другом в клубе, а ты туда больше не приходишь, вот почему. Но они спрашивали, они волновались, им действительно важно было знать, все ли у тебя хорошо.       Из груди Марины вырывается стон, как будто слова заканчиваются, а чувств все еще слишком много, и все они пытаются найти выход наружу. Она вдруг поворачивается и уходит вглубь квартиры, на ходу стягивая через голову платье.       Женя ошеломленно моргает, не понимая, что делать дальше, а затем слышит приглушенный голос:       — Если хочешь уйти — уходи, а если нет — закрой дверь и проходи внутрь. Я больше не могу вести эти разговоры в прихожей, я страшно вымотана, и хочу снять с себя наконец это чертово платье.       Из комнаты доносится звон бьющегося стекла, короткое ругательство, шипение, и Женя, вздохнув, захлопывает дверь и щелкает замком. Сбрасывает с ног туфли, одергивает полы пиджака и проходит в комнату — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марина в одном белье, стоя на коленях, собирает разбросанные по полу осколки разбитой вазы.       Ее платье тряпкой валяется на диване, на ее спине под лопатками Женя замечает россыпь синяков желтого цвета с зеленоватым отливом, и вид этих синяков приводит в бешенство, но она проглатывает его, проглатывает подступившую к горлу ярость, не дает ей вылиться обвинениями и, присев рядом, начинает собирать бело-голубые осколки.       — У тебя есть пылесос? — спрашивает Женя, когда крупные части оказываются собранными, и остаются лишь мелкие, едва заметные глазу.       Марина удивленно смотрит на нее и молча кивает.       — Иди в душ, — продолжает Женя. — А я пока приберу здесь. И смотри под ноги, не поранься.       Сбросив пиджак и закатав рукава блузки, она берется за работу, морщась от шума пылесоса и стараясь не пропустить ни одного сантиметра пола. Закончив, уносит крупные осколки на кухню, выбрасывает их в мусорное ведро под раковиной и, подумав, ставит на плиту чайник.       За окном темно, на часах четыре утра, и кажется, что эта квартира — единственная во всем городе, где до сих пор не спят, где все еще горит мягкий и теплый свет, задумчиво посвистывает закипающий чайник, бьются снаружи в стекло мелкие капли непрекращающегося дождя.       Открыв холодильник, Женя находит там кукурузные хлебцы и упаковку сыра, делает бутерброды, раскладывает их на добытой с полки тарелке. Заваривает чай, ждет, пока он приобретет черно-рубиновый цвет, и разливает по кружкам.       После этого делать становится абсолютно нечего, и она садится на стол к окну, закуривает и долго сидит так, вслушиваясь в доносящийся из ванной комнаты шум льющейся воды.       — Я думала, ты уйдешь, — Марина появляется неожиданно, Женя вздрагивает, вырванная из глубокой задумчивости, и смотрит на нее — распаренную, порозовевшую, с рассыпавшимися по плечам влажными волосами, одетую в плотно завязанный на поясе белый махровый халат.       — Будешь чай?       — Да. Буду.       Она садится напротив, и Женя придвигает к ней кружку и тарелку с бутербродами, закуривает новую сигарету, избегая встречаться взглядом. Барабанит пальцами по столу, думает.       Нужно что-то сказать. Объяснить, что Марина ошибается, что нет никакого «легко сближаться», что все ровно наоборот: тяжело, тяжело сближаться, тяжело пускать кого-то внутрь себя, тяжело открываться, а в последние годы еще и бессмысленно.       «Там ничего нет», — сказала она Марине однажды, и сейчас может лишь повторить то же самое: есть оболочка, приглаженная, как следует отполированная, но внутри — ничего. Или уже нет? Или все давно изменилось, а она по заведенной когда-то привычке продолжает лгать себе?       — Ты действительно думала, что я испугалась твоего нервного срыва, — это не вопрос, а утверждение, и Женя никак на него не реагирует, продолжая курить и по-прежнему боясь поднять взгляд. — Ты действительно думала, что я ушла, потому что не смогла выносить твою боль. А я ушла, потому что не смогла вынести своего желания остаться.       Марина замолкает ненадолго, щелкает зажигалкой, добавляя к висящему под потолком дыму еще несколько клубов.       — Рядом с тобой нелегко, это правда, — продолжает она, постукивая сигаретой по краю пепельницы. — Ты вся изломанная, как будто собранная из кусков, но все эти куски нанизаны на что-то настолько крепкое, что при виде этого у меня каждый раз сердце сжимается от восхищения.       — Там нечем восхищаться, — перебивает Женя, не выдержав.       — Это не тебе решать, моя дорогая. Я уже говорила: ты вынесла все, что обрушила на тебя жизнь, ты не сломалась, ты выжила, ты собрала себя по частям заново, и да, черт побери, здесь есть чем восхититься! Но дело даже не в этом, не в том, что ты выжила, а в том, что ты сумела сохранить в себе: юношеский идеализм, веру в людей, умение дружить и бороться за тех, кого любишь.       Женя вдруг чувствует прикосновение пальцев к лежащей поверх стола ладони и испуганно вздрагивает.       — Посмотри на меня, — мягко просит Марина, поглаживая натягивающие кожу костяшки. — Рискни, посмотри на меня.       Это тяжело, это почти невыносимо, но она поднимает голову и смотрит. И замирает, с головой окунаясь в незнакомое ранее ощущение: она как будто тонет в этом теплом, нежном взгляде, тело становится почти невесомым, и каждая жилка в нем стонет и тянется навстречу чувству, поднимающемуся глубоко изнутри, поднимающемуся вверх.       — Хотела бы я, чтобы однажды ты стала бороться за меня, — губы Марины едва шевелятся, голос совсем тихий, но Женя слышит каждое произнесенное слово. — Хотела бы я стать настолько важной в твоей жизни, чтобы ты решила, что за меня стоит бороться. Но прямо сейчас это не нужно, поверь. Не нужно сражаться, не нужно спасать, не нужно соперничать с Олегом — в этом нет никакого смысла. Я не хочу порывать с ним окончательно не для того, чтобы ты боролась за меня. Я просто боюсь, что если брошу все, если все разрушу до основания, то что удержит меня на плаву, когда станет слишком глубоко?       — Почему ты так уверена, что станет? — спрашивает Женя глухо.       — Потому что я тону в тебе слишком быстро, потому что с самого первого дня меня утягивает все глубже и глубже.       Марина встает, огибает стол и за плечи с легкостью разворачивает сжавшуюся на стуле Женю лицом к себе. Теперь перед Жениными глазами — белая ткань халата, неряшливо завязанный пояс, а под ним — она чувствует, знает — все еще горячее после душа тело.       Она задирает голову и смотрит вверх, в потемневшие глаза, смотрит на порозовевшие щеки и острые скулы, на вьющиеся пряди волос, в беспорядке рассыпанные по плечам.       — Дай мне руки, — просит Марина, и Женя послушно дает, и из ее губ непроизвольно вырывается вздох, когда нежные пальцы сплетаются с ее собственными, а затем тянут, помещая ладони под халат, на гладкие шелковые бедра.       Нужно остановиться. Нужно прекратить немедленно, но… Она не может. Тяжелое дыхание сверху, учащенный пульс, опьяняющая нежность кожи под неуверенными поглаживаниями рук, подергивание мышц, пальцы, вцепившиеся в плечи и причиняющие легкую боль, — все это просто невыносимо, невозможно, и она не может это остановить, она не хочет это останавливать.       Марина больше не управляет ее руками, и теперь Женя сама гладит ее бедра, гладит от коленей вверх, по бокам, спереди. Она чувствует себя пьяной, хмельной, не способной думать внятно: ни о чем, кроме жара кожи под ее ладонями, ни о чем, кроме Марины, стоящей так близко между ее расставленных ног, Марины, погрузившей пальцы в ее, Женины, волосы, Марины, постанывающей чуть слышно и едва заметно подающейся бедрами вперед.       На ней нет белья. Женя понимает это слишком поздно, когда ладони сами собой поднимаются выше, и стон из едва слышного перерастает в наполненный, глубокий, жаркий, а пальцы на затылке впиваются ногтями, притягивая голову к животу и заставляя вжаться щекой в махровую ткань халата.       — Почему? — спрашивает Женя, касаясь губами завязанного на животе пояса.       — Что «почему»?       — Почему ты, радуясь, что я не лезла тебе под юбку, постоянно пытаешься меня под нее затащить?       — Потому что я собираюсь выяснить, исчезнут ли мои безумные чувства, если я получу то, что хочу.       Циничность сказанного слегка ошеломляет, но вместе с тем почему-то оказывается вдруг, что такой ответ Женя готова принять. В этом ответе нет ничего об отношениях, нет никаких обещаний, только робость и неуверенность, и попытка преодолеть, и жажда — глубокая жажда, волнами разбивающаяся об ее собственную.       Эта жажда и заставляет Женю зубами развязать пояс халата, губами коснуться обнаженной кожи живота, а потом поднять голову вверх, чтобы увидеть огромные, черные, блестящие глаза, отражающие то ли ужас, то ли невероятное по силе счастье.       Марина буквально падает в нее, рушится сверху, и через секунду она уже сидит верхом на Жениных бедрах, держится руками за ее плечи и целует ее воспаленные от желания губы.       Вместе с хаотичным и неистовым соединением губ, ускоряется время. Дождь, барабанящий в стекла окна, переходит в анданте, тикающие звуки часовой стрелки — в престо, а скрип стула под Женей — в адажио. Это и впрямь похоже на музыку: на хныканье флейты, на скулеж кларнета, на грохот литавров, но еще больше — на необходимость, на отчаянную жажду, на вечный голод, дремлющий десятилетиями и разбуженный ото сна нечаянной ошибкой идиота-исследователя.       Запах шторма. Запах грозы. Пальцы, торопливо расстегивающие пуговицы на Жениной блузке, язык, проникающий в рот влажными и распутными движениями, бесстыдное покачивание бедер вперед-назад, съехавший с плеч и болтающийся на локтях и талии халат. Губы на щеке, на подбородке, на ухе, обжигающий шепот: «Я хочу тебя, моя дорогая», а после нежный обхват пальцами запястья, поворот ладонью вверх, и — тесная влажность на пальцах, вокруг пальцев, растекающаяся по телу бесстыдным и жарким стоном.       Дышать почти невозможно, сердце в груди бьется набатом, и нет сил пошевелиться, пошевелить рукой, сделать хоть что-то, но Марине и не нужно, чтобы она шевелилась, — ей достаточно собственных движений, плавных, бедрами вперед-назад, вверх-вниз, с бесстыдными хлюпающими звуками, с трением об основание ладони, с ускоряющимся с каждой секундой темпом, с ногтями, впивающимися в обнаженное Женино плечо.       Аллегро. Виво. Престо. Престиссимо!       С последним аккордом, с последним вскриком, — ларго. Медленно, тягуче, широко и размашисто.       И больно.       Больно, когда Марина целует шею, облизывает ее языком. Больно, когда ее ладони опускаются на Женину грудь. Больно, когда она скользит вниз, опускается на колени, и принимается расстегивать застежку брюк.       — Нет.       — Что?       — Нет!       Женя за плечи отталкивает ее прочь, вскакивает на ноги, судорожно оглядывается в поисках пиджака. Ей нужно прикрыться, нужно надеть на себя что-то, что-то тяжелое, что-то плотное, что-то, способное прикрыть отметины, которые — она знает — остались на ее плечах и шее.       — Господи, да что с тобой такое?       Не отвечая, она уходит в комнату, снова оглядывается, но все вокруг расплывается, все слишком нечеткое, слишком туманное. Что-то попадается ей под ноги и она спотыкается, падает, неловко подвернув руку, вскрикивает, но эта боль — физическая — как ни странно, помогает опомниться, помогает прийти в себя.       — Женя, что с тобой? Тебе плохо?       — Не прикасайся ко мне! Не трогай!       Она отползает в угол, отталкиваясь пятками, съеживается, сжимается в комок, баюкая истекающую болью руку. На Марину не смотрит, но чувствует и слышит каждое ее движение: вот она натянула на плечи и плотно запахнула халат, вот сделала осторожный шаг вперед, вот опустилась на колени прямо на пол, в трех-четырех шагах от угла, в который забилась Женя.       — Дыши, — говорит Марина мягко, очень тихо. — Дыши, моя дорогая, давай: глубокий вдох, после — длинный выдох. Дыши вместе со мной.       Женя послушно дышит. Глубокого вдоха не получается: воздух входит в легкие хаотично, толчками, а выходит обратно рваным хрипом.       — Ничего, милая, это ничего. Медленно, осторожно, просто дыши. Не торопись, тебе некуда спешить, ты в безопасности.       Женя не знает, сколько времени проходит, прежде чем дыхание становится ровнее, но осознает вдруг, что Марина успела приблизиться, и теперь она совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, сидит на коленях и пятках, смотрит — встревоженно, серьезно.       — Прости, — вырывается с очередным длинным выдохом. — Прости меня.       Марина медленно качает головой.       — Могу я коснуться тебя? — спрашивает она в такт покачиванию. — Обнять?       — Нет. Еще нет. Прости.       — Не надо извиняться, просто дыши. Глубокий вдох и медленный выдох. Не торопись.       Проходит еще несколько минут, несколько десятков вдохов и выдохов, и Марина вдруг встает и уходит, а Женя до крови прикусывает губу, сдерживая рвущееся наружу отчаянное «Останься». Она знает, что не имеет права просить, только не после того, что произошло, только не после того, что она устроила, только не после…       Марина возвращается с пакетом замороженных овощей и пачкой сигарет, под целлофан которой просунута зажигалка. Она подходит к Жене и садится на то же место, где была раньше, и снова спрашивает:       — Могу я коснуться тебя?       На этот раз Женя неуверенно кивает, и Марина, на коленях придвинувшись ближе, берет ее руку в свою и кладет пакет поверх запястья, прижимая его левой рукой.       — Больно?       — Да. Нет. Я не знаю.       Больше она не спрашивает: продолжая держать пакет, правой рукой неловко вытаскивает сигарету из пачки, прикуривает и подносит фильтром к Жениным губам. А затем прикуривает еще одну — для себя.       Так они и сидят: в углу темной комнаты, со светящимися огоньками сигарет, с ментоловыми клубами дыма, утекающими к потолку. Рука, на которой лежит ледяной пакет, до краев наливается болью, и в этой боли есть что-то до жути правильное, нормальное, как будто так оно и должно быть, как будто есть в этом какая-то высшая справедливость.       Докурив, Марина тушит сигарету о пачку и аккуратно кладет окурок рядом с собой на пол.       — Кто это сделал с тобой? — спрашивает она глухо, глядя на торчащие из-под пакета кончики Жениных пальцев. — И когда?       Можно задать свой вопрос, можно просто покачать головой и отказаться отвечать, но Женя не делает ни того, ни другого.       — Два года назад, — слова с трудом выдавливаются из горла. — Я устала от одиночества и пошла в бар. Бар, который… В котором…       — Мужчина или женщина? — приходит на помощь Марина.       — Женщина. Она не была виновата, она даже не поняла ничего, наверное, это просто я… Я не смогла, я испугалась и как будто замерзла, замерла, не могла пошевелиться от ужаса.       Воспоминания бьют ее в лицо, словно налетевшая из ниоткуда волна. Обшарпанные обои в ромбик, старая коричневая тахта, желтоватое от старости постельное белье, царапающее щеку, а сзади — сильные толчки между раздвинутых коленом ног, тяжелое дыхание, влажные хлюпающие звуки.       — Не уходи туда, не нужно, — просит Марина, и Женя сглатывает, боясь посмотреть на нее. — Я все поняла, кроме одного: какого черта ты не сказала мне раньше?       Она злится, очень злится, и Женя понимает, почему. Та женщина… Она тоже была зла — выкрикивала грубые слова, презрительно кривила губы, а в конце дала пощечину и велела убираться прочь. И она тогда убралась, конечно, убралась, и долго шла пешком домой, тщетно пытаясь запахнуть разорванную на груди рубашку и прикусывая губы от резкой боли между ног, возникающей от каждого нового шага.       — Откуда ты…       — Откуда я знаю? Господи, дорогая моя, я достаточно повидала насилия в своей жизни, чтобы научиться распознавать его признаки. Но я, черт возьми, была уверена, что с тобой это сделал мужчина и только мужчина. Дьявол, я же касалась тебя, мы целовались, я трогала тебя, и все было в порядке. Откуда мне было знать? Скажи, откуда мне было знать?       В ее голосе звенит отчаяние, и Женя вдруг понимает: это не злость. Нет, не злость, что-то другое. Сожаление?       — Прости, — просит она снова. — Пожалуйста, прости, я не знала, я думала, что смогу, я думала, что с тобой это будет иначе, и оно было иначе, я просто…       Марина вдруг притягивает ее к себе и обнимает — целомудренно, но крепко, обеими руками. Пакет с овощами падает на пол, а Женя утыкается лицом в укутанную длинными волосами шею и с шумом втягивает в себя успокаивающий запах шампуня и чистой кожи.       — Это я должна просить прощения, моя дорогая, — слышит она сквозь гул в ушах. — Господи, если бы ты знала, как я сейчас себя ненавижу, если бы ты знала, как я сожалею. Все должно было быть не так, и я не хотела, я… Боже. Клянусь тебе, я не хотела.       И чтобы остановить это, чтобы прекратить этот ужасающий поток сожалений, поток вины, Женя поднимает голову и находит губами горячие губы. Целует с силой, вжимается, но не требует, не просит — отдает. А потом прижимается лбом ко лбу и закрывает глаза.       Их дыхание сливается в одно, жар их тел становится общим, и даже боль, которую обе чувствуют, разная боль, отличающаяся, — прямо сейчас она становится одной на двоих.       — Ты хотела проверить, — шепчет Женя, не открывая глаз. — Исчезнут ли твои чувства, если ты получишь то, что хочешь.       — Я помню, — горячий воздух горечью оседает на губах.       — Исчезли? — на мгновение она перестает дышать вовсе.       — Нет. Я влюблена в тебя, и ты была права, что похоть здесь абсолютно ни при чем. На этот раз все становится медленным и тягучим. Медленное прикосновение губ, медленное поглаживание пальцами затылка, медленное касание языка и медленное, глубокое дыхание, за которым не нужно следить, которое не нужно контролировать, которое просто льется между ними — легко и свободно, без запретов, без ограничений, без спешки и убивающей необходимости.       Медленно скрипит пол, когда Женя здоровой рукой нажимает на плечо Марины, укладывая ее на спину. Медленно распахиваются полы халата под спокойным и размеренным движением пальцев, медленно взгляд скользит по обнаженной груди, по торчащим косточкам ребер, по шелковой впадине живота.       Слева на груди, чуть ниже розового соска, — две родинки. Небольшие, идеально круглые, и Женя, нагнувшись, целует их, одну за другой. На шее, под подбородком, еще одна, — и ее она целует тоже.       — Можно я не стану торопиться? — неуверенно спрашивает она, заглянув в потемневшие Маринины глаза.       — Конечно. Ты можешь делать все, что хочешь.       — Тогда помоги мне снять брюки, пожалуйста.       Женя неловко поднимается, а Марина садится у ее ног и смотрит снизу вверх, прежде чем провести ладонями от лодыжек к коленям, от коленей к бедрам, а от бедер — к застежке на поясе. В отличие от всего, что было на кухне, ее движения плавные и медленные, она внимательно следит за выражением Жениного лица, и это почему-то вдруг возбуждает даже сильнее, чем откровенные разнузданные движения, которые происходили между ними раньше.       Марина ногтями пропихивает пуговицу сквозь прорезь, осторожно расстегивает молнию, ласкающими движениями опускает ткань вниз, к лодыжкам. Снова смотрит на Женю, а потом целует ее обнаженные бедра, трется о них щекой и снова целует, пока Женя переступает ногами и отбрасывает скомканные брюки в сторону.       Теперь на ней только блузка и белье, и ногам немедленно становится холодно, особенно в тех местах, где кожи касаются влажные поцелуи Марины.       — Если хочешь, мы можем пойти в постель, — говорит та, рисуя языком круги над коленом.       — Нет, не хочу.       Пауза между тактами, и они вновь оказываются лежащими на полу: Женя опирается на локти, а животом, бедрами, ногами касается, сплетается с Мариной, с ее раскаленным от жара телом. Большим пальцем левой руки гладит ее щеку, а потом — губы, и слегка надавливает на них, раздвигая.       Они мягкие, они нежные, они влажные, и новый поцелуй, в который Марина притягивает ее за затылок, — самое естественное и правильное, что может произойти, самое глубокое, самое ласковое, самое бережное слияние, которое только можно представить.       Рука больше не болит. Женя знает, что она будет болеть после, когда все закончится, когда схлынет адреналин, когда чувствительность с кожи уйдет глубже, в мышцы, но… Ей все равно. Прямо сейчас ей все равно, что будет потом, прямо сейчас ей нравится погружаться в поцелуй, нравится ощущать под грудной клеткой обнаженную грудь Марины, нравится сплетаться ногами и тереться бедрами.       Секунды становятся минутами, а потом неуловимое движение — и Женя чувствует твердость пола под спиной, и вес Марины, оседлавшей ее бедра, наклонившейся вперед, чтобы шептать на ухо:       — Я хочу попробовать все исправить, моя дорогая. Если ты мне позволишь.       Мгновение они смотрят друг другу в глаза, очень близко, невыносимо близко, и Женя осторожно кивает, а Марина опускается ниже по ее телу, задирает блузку и целует живот влажными бесстыдными поцелуями, поднимающимися все выше и выше, к грудине, к ничем не прикрытой груди.       Она наклоняет голову и Женя вскрикивает, ощутив прикосновение языка снизу, под грудью. Марина рисует языком идеальные полукружья, и от ее ласк кожа на всем теле становится горячей, спина сама собой выгибается, втягивается живот.       Блузка, собранная комком под горлом, мешает, стесняет движения, и Женя, приподнявшись, стаскивает ее через голову и отбрасывает в сторону. Ловит на себе удивленный взгляд Марины, и улыбается ей, смущенно и жалко.       — Все хорошо, моя дорогая. Мне нравится то, что я чувствую, касаясь тебя.       Она сбрасывает с плеч распахнутый халат и ложится на Женю, опираясь локтями о пол по обе стороны от ее лица. Целует в губы, проскальзывает языком в рот, очень медленно, очень мягко. Женины руки обхватывают ее по бокам, ладони гладят обнаженную спину, прижимая к себе теснее, глубже, жарче.       Пьянящие поцелуи перемещаются с губ на подбородок, потом на щеку, затем — на ухо, и когда Марина влажно щекочет языком ушную раковину, у Жени непроизвольно вырывается стон, а бедра сжимаются от резкого прилива жара между ними.       — Боже, как сладко… — шепчет Марина, продолжая ласкать ее ухо и протискиваясь бедром между тесно сжатых ног. — Моя дорогая, моя милая, ты даже не представляешь, как это сладко.       Женя понятия не имеет, что она имеет в виду, и у нее совершенно не получается обдумать это, потому что в следующую секунду Марина добивается своего, ее бедро оказывается между Жениных ног, и давление, которое оно оказывает, разжигает во всем теле что-то невероятное, что-то яркое, что-то, заставляющее снова выгнуться навстречу и податься нижней частью тела вверх.       — Я хочу снять с тебя белье, — шепот снова растекается по ее воспаленной коже. — Хочу взять в рот твои соски, один за другим, а потом…       Женя не дает ей договорить. Целует в губы, заставляя замолчать, а потом с легкостью переворачивает, оказавшись снова сверху, прижимая Марину к полу своим телом.       Их бедра все еще тесно сжаты, пульсация между ними — одна на двоих, и запах пота смешивается с другим запахом — тем, который позже Женя назовет запахом желания.       Чем ниже ее поцелуи опускаются по телу Марины, тем острее она чувствует этот запах, тем сильнее Марина выгибается ей навстречу, тем сильнее ее пальцы впиваются в Женины плечи.       — Тебе не обязательно, — слышит она хриплое, тихое. И, не отвечая, целует бедренные впадины и трется щекой о торчащие косточки.       Под мягким настойчивым толчком Жениных рук Марина раздвигает согнутые в коленях ноги, и Женя садится между ними на пятки, тщетно пытаясь успокоить сбитое дыхание и жадно разглядывая гладко выбритую насыпь, почти не скрывающую блестящие влагой складки ниже.       Она наклоняется и проводит по ним языком, вбирая в себя насыщенный запах и резкий вздох, от которого Марина дергается всем телом. И тогда она проводит языком еще раз. И еще раз. И еще.       — Смотри на меня, — просит, на секунду подняв голову. — Не закрывай глаза, смотри на меня.       Это похоже на искупление, на признание в любви, на безумный прыжок со скалы вниз, но еще сильнее это похоже на слияние в такой близости, которой Женя даже представить себе не могла. Она не думает о том, правильны ли ее движения, достаточно ли сильны, она не думает о технике, она вообще ни о чем не думает: как будто думающая часть отключается, уступая место другой — чувствующей, ранимой, бесстыже открытой и смелой до одури, до дрожи в кончиках пальцев.       Она целует, ласкает, вжимается языком. Чувствует влажность на губах, на подбородке, чувствует, как бедра Марины вжимаются в ее плечи, а пятки — в спину, и это давление потрясающе прекрасное, чистое, наполненное. Она смотрит вверх, она видит в полумраке черные глаза, видит разомкнутые дрожащие губы, видит напряженные скулы и капли пота, выступившие на лбу. Ее ладони подхватывают Марину снизу под ягодицы, сжимают, помогая двигаться вперед и вверх, и медлительность вдруг исчезает, уступая место тягучей силе движений, острым касаниям языка, быстрым и глубоким ласкам губами.       — Господи, — Марина извивается в ее руках, рвано и громко дышит, в ее глазах — чистейшее изумление, смешанное с удовольствием. — Господи, больше. Еще.       И все становится еще быстрее, еще сильнее, еще резче. Удары языком: вверх-вниз и слева направо, хриплые вдохи становятся вскриками, бедра на плечах сжимаются, стискивая голову, а скрещенные взгляды словно пожирают друг друга, вливаются друг в друга сумасшедшим жаром, затапливающим их уже не каждую по отдельности, а обеих, сливая их в одно целое.       — Возьми меня в рот, — просит Марина, задыхаясь. — Полностью, прошу тебя, обхвати губами, и…       По ее телу проходит судорога, Женя чувствует ее языком, чувствует плечами, чувствует ладонями. Марина изгибается и кричит: коротко, громко, яростно. А потом судорога переходит в мелкую дрожь, ноги обессиленно падают на пол, и Женя ложится головой на Маринин живот, обнимая ее за бедра и крепко сжимая руками.       Тишина. Не давящая, не пугающая, а ласкающая усталые мышцы, укутывающая в себя, успокаивающая напряженные донельзя нервы. Тишина, в которой снова становится слышен шум дождя за окном, скрип приоткрытой оконной рамы, тиканье часов через стену, на кухне.       Пальцы запутываются в Жениных волосах, тянут ее вверх, и она поднимается, ложится рядом, чувствует прикосновение ладони на щеке, чувствует короткий поцелуй на губах.       Марина тяжело дышит, прижимаясь лбом, ее глаза слегка прикрыты, как и Женины, и этот взгляд — их общий — погружает так глубоко, что сердце сжимается в груди от интимности и интенсивности чувства.       — Я делала это первый раз в жизни, — признается Женя, удивляясь тому, как тихо звучит ее голос.       — Я тоже, моя дорогая. Я тоже. ***       Они лежат в постели, обессиленные и мокрые от пота, простыня под ними собралась неаккуратными складками, за окном давно рассвело, но никто не хочет выбираться из комнаты, не хочет идти в ванную, не хочет проверить сообщения и звонки на брошенных в гостиной сотовых телефонах.       — Пять? — лениво спрашивает Марина, лежа на боку и подпирая щеку левой рукой, а правой рисуя на Женином животе затейливые фигуры. — Шесть? Неужели ты не считала?       Женя смеется. Она чувствует, как жар бежит по ее сосудам, растекается в волокнах мышц, проникает в кости.       — Не считала, — говорит она хрипло, и припоминает, что окончательно сорвала голос как раз на пятом или шестом.       Марина потягивается всем телом, выгибается, и от натяжения мышц на ее животе, боках, груди, что-то лопается в Жениной голове, а утихший было пожар угрожает немедленно разгореться вновь, с новой силой.       — Восемь? — кажется, Марина чувствует нечто похожее, ее пальцы расчесывают Женины волосы, хватают за затылок, притягивают голову к себе для нового поцелуя. — Девять?       Целоваться больно: губы слишком воспалены, слишком искусаны, слишком заласканы во время их ночного безумия. Они больше не пахнут как два отдельных человека, запах между ними — общий, одинаковый, и Жене нравится этот запах, нравится, как Марина стонет, прижимаясь к ней грудью, нравится, как обхватывает ногами бедрами, как стискивает их, упираясь пятками в ягодицы.       От дальнейшего их спасает новый звонок, отличающийся от звуков, которые все утро периодически издавали телефоны. Он более громкий, более пронзительный, и Марина замирает, услышав его, а Женя вопросительно смотрит, все еще лежа на ней, но уже понимая, что еще секунда — и все закончится.       Марина виновато улыбается, выбирается из постели, ищет взглядом халат.       — Я скоро вернусь, — говорит она, завязав на талии пояс и кое-как пригладив всклокоченные волосы.       — Хорошо, — Женя поднимает с пола одеяло и прикрывается им до пояса. — Я подожду здесь.       Она понимает, кто пришел, еще до того, как слышит через прикрытую дверь взволнованный и сердитый голос Олега. До слуха долетают лишь отдельные слова, но по интонации ясно, что он злится, очень злится, и Женя едва ли может его винить: прежде чем Марина ушла, она ясно разглядела красные следы на ее шее и челюсти, беспорядочно растрепанные волосы, припухшие губы и абсолютно опьяненный взгляд, который вкупе с запахом не может оставить места для двойного толкования.       — ...обещала… После этого я представить не могу… так быстро…       Разобрав в голосе Олега ярость, Женя выбирается из-под одеяла и беспомощно оглядывается в поисках одежды. Она должна быть готова: если дело пойдет совсем плохо, если он осмелится… Она должна быть готова в любой момент броситься на помощь, но вся ее одежда осталась в гостиной, а здесь, в спальне, ни черта нет: только светло-голубой комод у окна, но имеет ли она право открывать его ящики?       — Вини себя! — доносится из-за двери громкий крик. — Все это — твоя вина, Марина!       — Олег, пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Если я сейчас зайду в твою спальню, кого я там увижу, а? Кого?       Женя сдергивает с матраса простыню и обматывается ею, закрепляя край на груди. Ей неловко слушать чужую ссору, но память о синяках на спине Марины, о царапине на ее лице, не дает возможности заткнуть уши и просто не слушать.       — Не имеет значения, кого ты там увидишь, — в голосе Марины звучит холод. — Мы все обсудили, помнишь?       — Я отлично все помню, а помнишь ли ты? То, что я сказал тебе под конец?       — То, что ты делаешь прямо сейчас, идет в разрез с тем, что ты сказал. Я прошу тебя: уходи. Просто уйди, успокойся, и мы поговорим, ладно?       — Нет, — выкрикивает Олег, и Женя хватается за дверную ручку, готовая в любой момент выскочить наружу. — Ты не избавишься от меня вот так просто. Ты не можешь!       Он в отчаянии, ему больно, на глазах — Женя уверена — блестят слезы, а в голосе звучит ярость вперемешку с мольбой. И, возможно, — черт, она правда вдруг задумывается об этом, — возможно, именно так звучит любовь: чистая, свободная от этики и морали, звериная и человеческая одновременно. Любовь.       — Если ты сейчас не уйдешь... — а вот в голосе Марины любви нет вовсе. Сожаление — да, грусть — да, злость и обида — безусловно. Но не любовь. — Если ты не уйдешь сейчас же, то больше никогда меня не увидишь, не сможешь со мной поговорить, не сможешь попросить прощения.       — Прощения?! Ты… Да ты… Ты просто….       Быстрые тяжелые шаги, отдаленный грохот, как будто чем-то ударили по металлу, звук захлопнувшейся двери, и — тишина.       Женя прижимается спиной к стене и прикрывает глаза. Ей ужасно стыдно: она услышала то, что не должна была слышать, стала свидетелем того, что должно было быть интимным, закрытым, принадлежащим только двоим, а не троим. И когда Марина возвращается в спальню, она сразу читает это по ее побледневшему лицу.       — Мне жаль, что тебе пришлось все это слушать, — говорит она, устало присаживаясь на матрас и подбирая под себя ноги. — Это кошмар, просто кошмар, но я не могу ничего поделать: если он хочет продолжать говорить и выяснять отношения, я обязана ему это дать.       — Почему? — Женя подходит и садится рядом, чуть поодаль.       — Потому что мы были вместе почти два года, и когда один человек бросает другого, брошенный имеет право высказать свою злость, задать все вопросы, получить все ответы. Это долг, который обязан отдать тот, кто уходит.       Женя усмехается с грустью, и Марина ловит эту усмешку, поворачивает голову, смотрит, подняв брови.       — Ленку вспомнила, — объясняет Женя. — И подумала о том, насколько легче прошел бы наш с ней первый разрыв, если бы она придерживалась твоих правил. Но увы — она просто ушла, молча, ничего не объясняя. И даже потом, когда мы снова начали общаться, она не дала мне возможности задать вопросы и получить ответы.       — Та еще стерва, а? — вздыхает Марина.       — Нет. Не стерва. Просто маленький глупый ребенок, пугающийся любой ответственности.       Очень хочется курить, но за эту безумную ночь и не менее безумное утро они выкурили все сигареты, которые только смогли найти, вытащили даже сувенирную, вместе с презервативом упакованную в рамку с надписью «в случае крайней необходимости разбей стекло».       — Мне пора ехать в контору, — говорит Женя, бросив взгляд на часы. — Поедешь со мной?       Марина моргает недоуменно.       — Ты что, не хочешь поговорить о выступлении Олега? Не хочешь узнать, что все это значит? Не хочешь провести границы и очертить рамки?       Наклонившись, Женя целует ее опухшие губы, а затем — отметину на правой стороне шеи.       — Я хочу съездить в контору, решить там несколько вопросов, успокоить ребят, которые наверняка уже ищут меня с собаками и милицией, а потом хочу посадить тебя в машину и повезти в джаз-клуб на ужин. Не знаю, можно ли назвать это проведением границ, но…       Марина прерывает ее смехом и еще одним поцелуем. Смотрит в глаза — с нежностью, с такой нежностью, что от нее плавится сердце.       — Я согласна, — шепчет она в Женины губы. — Я абсолютно и полностью согласна.