Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Ноябрь наступает холодным питерским ветром и ощущением безграничного счастья, похожего на кружку горячего какао и теплый плед, согревающий замерзшие ноги.       Они скрывают, они честно планируют скрывать, но… Первой догадывается Леся: ей оказывается достаточно одного взгляда на них, приехавших вместе в офис, для того, чтобы понять, вспыхнуть как маковый цвет, и отказаться обсуждать это в какой бы то ни было форме.       Вторым понимает Макс: в первый же съемочный день, когда они втроем переодеваются в фургоне, он стягивает с себя пиджак, смотрит на них — уже полуголых, стоящих близко друг к другу — и начинает хохотать, приговаривая: «У капитана был секс. Боже, случилось чудо, у капитана был секс! Марина, расскажи, как тебе это удалось? Ты привязала ее к батарее и просто поимела, верно?»       Само собой, он тут же рассказывает обо всем Сергею, и тот преувеличенно вежливо выражает свои поздравления, больше похожие на соболезнования, и, отозвав Женю в сторону, настоятельно просит не афишировать эти отношения ни перед кем, особенно перед клиентами.       Женя сердится, негодует, краснеет, она хочет послать всех в задницу, хочет как следует залепить всем троим по ушам, но… не делает ни того, ни другого.       — Если ты не способна порадоваться за меня, если не можешь принять, что я могу быть счастлива — тогда, вероятно, я была слишком хорошего мнения о нашей дружбе, — говорит она Лесе.       — Я не стану обсуждать свою сексуальную жизнь и не собираюсь выслушивать подначки по этому поводу. То, что у меня появились отношения, это не смешно. И я не хочу, чтобы над этим смеялись, — заявляет Максу.       — Ты просто придурок, если считаешь, что я начну на каждом углу рассказывать о своей личной жизни. И можешь засунуть в задницу свои поздравления, я имею точно такое же право на счастье, как и другие, понял? Если ты добровольно отказываешься от любви в пользу следования консервативным идеалам, это не значит, что все вокруг должны делать то же самое, — кричит в лицо Сергею.       И этого оказывается вполне достаточно. Леся постепенно привыкает, с каждым новым днем ее улыбка, адресованная Марине, становится все менее натянутой. Макс не перестает шутить, но снижает градус шуточек до почти приемлемого, почти приличного. А Сергей после недельного молчания и игнора просит прощения и обещает, что больше не станет судить то, о чем не имеет ни малейшего понятия.       Что касается границ и рамок, то в конечном счете им все же приходится очертить и то, и другое. Это происходит после очередного съемочного дня в середине ноября, после жарких поцелуев в гримерной, после того, что тем же вечером Марина называет «почти сексом».       — Дорогая моя, — говорит она, сидя на Жениной кухне с бокалом вина и наблюдая, как она возится у плиты в попытках приготовить ужин. — Нам надо договориться о том, как вести себя на работе.       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что сегодня ты практически трахнула меня, усадив на столик гримера, и не то чтобы я была против, но мы были в шаге от того, чтобы нас застукали. И кроме того, весь этот «почти секс» не слишком хорошо сказался на дальнейшей работе.       Женя прячет за смехом смущение, трет под распущенными волосами горячие уши, принимается переворачивать отбивные, которые уже перевернула буквально десять секунд назад.       — Как по мне, это отлично сказалось на дальнейшей работе, — заявляет она, не оборачиваясь. — Режиссер сказал, что сегодня между нами кипела сексуальная энергия.       Стук бокала, поставленного на стол, скрип ножек стула, и вот уже Марина обнимает ее сзади, смыкая руки на животе.       — Правда? — шепчет, зарываясь лицом в волосы на затылке. — Он так сказал?       Дьявол, Женя каждый раз поражается, как сильно близость Марины влияет на ее собственное тело. Казалось бы: всего лишь объятие, всего лишь шепот, а кожа уже горит огнем и мышцы напрягаются в предвкушении.       Их сексуальная жизнь… Да, их сексуальная жизнь.       Она странная. Она горячая. Она неописуемая. Она похожа на вбивание раскаленного молота в металл на наковальне.       А еще она во многом односторонняя. И Женя чувствует, что совсем скоро это станет проблемой.       — Так что там про договориться? — неловко спрашивает она, выпутываясь из Марининых рук и сбегая к холодильнику, чтобы достать из него помидоры и листья салата.       Ощущает на себе внимательный взгляд, но игнорирует его, преувеличенно старательно промывая овощи и обсушивая их полотенцем.       — Я думаю, нам не стоит прикасаться друг к другу на работе, — Марина садится обратно за стол, делает глоток вина, прикуривает сигарету. — Давай попробуем оставить желание для спальни.       — Не вопрос, — Женя тянется вверх, чтобы достать разделочную доску. — Только как ты предлагаешь справляться с этим на съемочной площадке, где основная просьба режиссера звучит как «больше секса, девочки, больше прикосновений»?       — О… Дорогая моя, а ты ведь злишься.       — Нет. Да. Не знаю.       Перевернув отбивные еще раз, она принимается нарезать помидоры и скидывать их в салатницу. Ловко орудует остро заточенным ножом, а, закончив, руками рвет листья салата на кусочки и добавляет к помидорам.       Телефон Марины звонит, разрывая уютные кухонные звуки чересчур назойливой полифонией.       Это Олег. Дьявол, конечно же, это Олег.       Разговор занимает меньше минуты.       — Привет, Олеж. Да, я помню, конечно. Хорошо, можно и в пять, если тебе так удобнее. Я думаю, мы можем просто свозить их в Суздаль, и… Нет, не в этом дело, просто у меня планы на воскресенье. Хорошо, до встречи.       Она убирает телефон, и Женя мысленно считает до десяти, чтобы ни в коем случае не начать задавать вопросы. С некоторых пор она терпеть не может спрашивать, а еще сильнее не выносит ответы, которые получает. Или не получает.       — Я обещала Олегу съездить к его родителям, — тем не менее, объясняет Марина. — У его отца юбилей, он хотел свозить их на один день в Ярославль, а я предложила Суздаль, чтобы в воскресенье утром уже быть дома.       Женя выключает газ под сковородой, раскладывает готовые отбивные по тарелкам, заправляет салат.       — Мне казалось, ты не против того, что я с ним общаюсь, — говорит Марина после долгой тяжелой паузы.       — Так и есть, — тарелки со стуком опускаются на столешницу. — Я злюсь не из-за этого.       Женя садится за стол, вытряхивает сигарету из пачки, подвигает к Марине салатницу. Задумчиво крутит между пальцами зажигалку, натыкается взглядом на валяющуюся на подоконнике резинку для волос и собирает кудри в неаккуратный хвост.       — Милая, поговори со мной, — просит Марина мягко. — Что тебя тревожит?       «То же самое, что тревожило десять лет назад, — хочется сказать Жене. — Я влюблена, я счастлива, но… Куда все это ведет? Что будет, когда нам надоест прятаться и скрываться? Что будет, когда новизна уйдет и останется только рутина и полное отсутствие какого бы то ни было будущего?»       Но вместо этого она говорит другое.       — Ты прячешь меня от друзей и родных, продолжаешь перед всеми изображать, что вы с Олегом все еще вместе, а теперь хочешь, чтобы и на работе мы вели себя «в рамках». Ты стесняешься меня?       — Нет!       Марина вся подается вперед, едва не падая грудью на стол.       — Нет! — повторяет она запальчиво. — С ума сошла?       Женя молча смотрит на нее, затягиваясь.       — Господи, дорогая моя, откуда ты вообще это взяла? Я ни от кого тебя не прячу и ничего не изображаю. И уж конечно, я не стесняюсь ни тебя, ни того, что происходит между нами.       — А что между нами происходит? — спрашивает Женя. — Секс? Дружба с преимуществами? Что?       Теперь молчит Марина. На столе остывает ужин, но ни одной, ни второй нет до него никакого дела.       — Это зависит от того, чего ты хочешь, моя дорогая, — наконец, произносит она. — Мы прошли долгий путь от «ничего не хочу» до того, что есть сейчас, и то, как это назвать, зависит от тебя в той же мере, что и от меня.       — Я хочу понять, как называешь это ты.       Марина качает головой, а Женя, затушив сигарету, отводит взгляд в сторону. Она больше не рада, что вообще затеяла этот разговор, если бы знала, к чему он приведет — ни за что не начинала бы.       Чего она хочет? Как бы она сама хотела это назвать?       В разговорах с друзьями она говорит «отношения», и это действительно отношения, конечно, это они, но… Какие? Какого рода?       «Ленка впервые назвала меня женой на третий или четвертый месяц, — вспоминает она. — Конечно, для нее это было всего лишь слово, очередной эпатаж, стремление показать всем вокруг и себе самой, что она особенная, уникальная, и отношения ее тоже особенные. После, когда мы начали жить вместе, она больше так меня не называла...»       — Знаешь, — говорит Женя вслух, поймав на себе очередной внимательный взгляд Марины. — Ленка часто тревожилась о том, что я не настоящая… Ты понимаешь. Она все боялась, что я опомнюсь, захочу замуж и детей, найду себе парня. И только теперь я начинаю ее понимать.       — Ты боишься, что я захочу замуж?       — Я боюсь оказаться для тебя неудачным экспериментом.       Марина вздыхает тяжело, а потом встает из-за стола, подходит к Жене, разворачивает за плечи к себе и нависает сверху, вызывая этим ворох воспоминаний о той самой, их первой ночи. Но если тогда это было одновременно сексуально и тревожно, то теперь — только тревожно, и ничего больше.       — Милая моя, дорогая моя, — голос Марины мягкий и нежный, пальцы гладят Женю за ушами, лаская чувствительную кожу. — Ты первая женщина в моей жизни, помнишь? Первая, с кем я настолько сблизилась, первая, кому сказала «Я твоя» и не испугалась сказанного. Я понимаю, что это сложно: ты не знаешь, как долго мы будем вместе, не знаешь, не закончится ли все это завтра или послезавтра, и Олег… Как бы ты ни старалась, я вижу, что ты ревнуешь и боишься, что в конечном счете я останусь с ним. Но задай себе простой вопрос: разве так не всегда? Разве не с этого начинаются любые отношения?       — С неуверенности и страха?       — С невозможности знать точно.       Она боком садится на Женины колени, обнимает за шею, трется щекой о щеку. Гладкая, теплая, очень домашняя в длинной футболке и широких коротких шортах. Такая родная и такая своя.       — Подумай сама: два человека, которые долго отрицали саму возможность близости, все-таки сдаются и пробуют что-то вдвоем. Конечно, это будет страшно и, конечно, никто здесь не даст никому никаких гарантий.       — Многовато «никто» и «никому».       — Да, многовато. Но мы уже не восемнадцатилетние дурочки, способные бросаться в любовь как в пропасть, не думая о последствиях. Мы обе боимся, моя дорогая. Не думай, что это только ты. Я тоже.       Женя обнимает ее и прижимает к себе так крепко, как только может. Их лбы сжимаются, кончики носов трутся друг о друга, между губами и лист бумаги бы не протиснулся.       — Ты тоже боишься? — тихо спрашивает она.       — Господи, конечно, боюсь, — шепчет Марина в ее губы. — Боюсь показаться банальной, но… Я никогда ни к кому такого не испытывала. Все эти чувства очень новые для меня, и, конечно, они пугают.       — Подожди. Хочешь сказать, ты никогда не влюблялась? Я не верю.       — Нет, дорогая моя. Я хочу сказать, что никогда никого не любила.       Женя вспыхивает, отшатывается, едва не свалившись вместе со стулом и Мариной впридачу.       «Любила?»       Нет. Она не может, она не готова назвать это любовью, это слишком сильное слово, слишком наполненное ответственностью, в нем заранее слишком много боли и сложных решений.       Только не любовь. Нет.       — Видишь? — с грустью в голосе произносит Марина, опуская руки на Женины плечи успокаивающим жестом. — Вот поэтому я и хочу знать, как ты называешь то, что происходит между нами. Секс? Дружба с преимуществами? Однажды я сказала, что соглашусь на что угодно, лишь бы сохранить тебя, и теперь могу только повторить то же самое.       Это слишком много. Она предлагает слишком много, и Женя вдруг осознает, что для нее это тоже впервые. И это осознание парадоксальным образом прогоняет часть страхов, часть тревоги.       — Это не дружба, — говорит она торопливо. — И не секс. Может, и то, и другое вместе, но не только это. Я пока не знаю, как это назвать, не знаю, к чему это приведет, но если ты еще раз спросишь, чего я хочу, я отвечу.       — Чего ты хочешь, моя дорогая?       — Я хочу пройти весь путь, хочу сближаться дальше, хочу узнавать тебя глубже и глубже, хочу делиться с тобой тем, что у меня есть, хочу с гордостью держать тебя за руку перед друзьями, хочу гулять с тобой, валяться перед телевизором, готовить тебе завтрак и целовать твои руки по утрам.       Женя беспомощно замолкает, увидев выступившие в уголках Марининых глаз слезы. Она не понимает, что сделала не так, не понимает, что именно из того, что она сказала было лишним.       Но дальнейшее развеивает ее сомнения.       — Никто, — шепчет Марина чуть слышно. — Никто и никогда не предлагал мне такого. Никто и никогда.       Они буквально падают в поцелуй, сталкиваются лбами, соединяются губами — неловко, быстро, жарко. Это должно быть нежно, должно быть ласково, но вместо этого губы нетерпеливы и настойчивы, а поцелуй наполнен отчаянием и безумием.       Руки падают на бедра, пальцы сжимают ткань шортов в кулаки, зубы прикусывают нижнюю губу, проглатывая вырвавшийся стон — первый из множества.       — Нам надо замедлиться, — выдыхает Марина между поцелуями и перебрасывает ногу через Женины колени, седлая ее. — Я не хочу пугать тебя снова.       — Не хочу замедляться. Хочу тебя.       Женя обеими руками хватает Марину под ягодицы и поднимается вместе с ней, едва не рухнув обратно от ощущения ног, обернутых вокруг ее талии, от живота, крепко прижатого к ее груди, от новых поцелуев, поглотивших ее губы.       — О, господи, — Марина стонет в ее приоткрытый рот. — Ты только что реализовала одну из моих фантазий о тебе.       Не отвечая, Женя снова погружается в поцелуй, делает шаг, затем другой, натыкается плечом на стену, отталкивается от нее, и снова идет, одной рукой держа Марину под ягодицами, а другой обнимая за спину.       Кое-как они добираются до кровати, рушатся на нее, не отрываясь друг от друга, смеются, пытаясь раздеться, не размыкая объятий. Наконец, Марина стягивает свою футболку через голову, хватается за подол Жениной, дергает вверх, снова смеется.       — Мы похожи на перевозбужденных подростков, верно, моя дорогая?       — Да. Еще как похожи.       В конечном счете Марина оказывается полностью обнаженной, открытой, лежащей на спине с тяжело вздымающейся грудью и — Боги! — разведенными ногами.       — Снимай все, — говорит она, разглядывая застывшую у изножья кровати Женю, которая уже стащила с себя пижамные штаны и майку и осталась лишь в белых хлопковых трусах. — Я хочу чувствовать все твое тело, все целиком.       Женя медлит. Одна ее часть хочет послушаться, сунуть большие пальцы под резинку, стянуть ткань вниз и просто прыгнуть с обрыва, но другая истошно вопит где-то глубоко внутри: «Не делай этого! Только не это!»       — Я могу сделать это сама, — Марина поднимается, садится на краю кровати на колени и пятки, медленно наклоняет голову и целует Женин живот. — Если ты позволишь.       И — вот оно. Тот самый момент, который давно маячил на горизонте, с каждым разом появляясь все ближе и ближе. Момент, когда это превращается в проблему.       Не то чтобы Женя не хотела, чтобы Марина ее касалась… Она хочет, и ей нравится — правда, нравится! Но лишь до определенного предела, а «я могу сделать это сама» очевидно выходит за этот предел, и даже больше того.       — Я не могу, — говорит она, когда Марина доходит поцелуями до резинки трусов. — Прости, я не могу.       Поцелуи прекращаются, вместо них теперь — сердитый взгляд, прикушенная губа, нахмуренные брови. Женя жалко улыбается, пытаясь этой улыбкой преодолеть неловкость, но из этого ничего не выходит: Марина откидывается назад на локтях, облизывает губы, молча продолжает смотреть.       — Это так важно для тебя? — хрипло спрашивает Женя. — Потому что если да, то я…       Она замолкает на полуслове, как будто что-то обрывает ее изнутри.       «Я — что? Сделаю это для тебя? Переступлю через собственное нежелание, собственный дискомфорт, чтобы дать тебе то, что ты хочешь?»       Сколько раз она уже это делала, сколько раз за свою жизнь переступала, отбрасывала в сторону, отдавала желаемое даже когда сама не хотела. И сейчас… Что мешает сделать то же самое? Просто стянуть трусы, лечь на кровать и дать Марине то, что она хочет. Потерпеть? Да, возможно, потерпеть, но…       — Если это так важно для тебя, то я попробую подумать об этом, хорошо? — продолжает Женя через несколько биений сердца. — Я не могу сейчас, правда не могу, и не хочу переступать через себя, заставлять себя, потому что это будет то, что я уже не один раз делала в своей жизни, и это никогда, никогда не заканчивалось хорошо! Если это так важно, то я просто…       Она не успевает договорить: Марина за резинку трусов притягивает ее к себе, заставляет упасть сверху, обхватывает руками за шею, а ногами стискивает бока. На ощупь находит губы, впивается в них раскаленным поцелуем, прикусывает, и снова целует.       — Тебе не нужно себя заставлять, моя дорогая, — шепчет она между поцелуями, лаская пальцами Женин затылок. — Ты проводишь границу, и я никогда не зайду за нее, обещаю.       Это ошеломительно. Это невероятно. Это так сильно, что по позвоночнику как будто молния проходит, а мышцы тела отзываются мелкой дрожью. Какая-то часть не хочет верить, боится поверить, но другая — большая — вопит от восторга, наполняя сердце ощущением невиданного ранее счастья.       Волна этого счастья подхватывает Женю и несет с огромной скоростью вперед и вниз. Вниз — поцелуями по горлу, вниз — языком по торчащим косточкам ключиц, вниз — ладонью между тесно прижатых друг к другу тел, к гладко выбритой насыпи, к пьянящей влажности и нежности между ног.       «Быстро же ты научилась, мелкая, — звучит вдруг в голове ехидное. — Для меня не хотела, а для нее смогла, значит?»       И чтобы прогнать этот голос, чтобы отбросить его от себя, чтобы отделить его и отправить к дьяволу, Женя вдруг делает то, что едва ли пришло бы ей в голову по здравому размышлению. Она одним движением переворачивает Марину на живот, коленом раздвигает ее ноги, ложится сверху и погружается пальцами — резко, глубоко, одним тяжелым движением.       И замирает, испуганная.       «О, господи… Боже, боже, боже...»       Время застывает, вниз по позвоночнику стекает ледяной холод, и в ушах отчетливо нарастает гул: с каждым мгновением все громче и громче.       Ее грудь прижата к влажной от пота спине, ее щека касается затылка, ее ноги — между широко раздвинутых бедер, а низ живота сминает собой ягодицы.       «О, господи...»       Марина вдруг шевелится под ней, вытягивает руки над головой, хватается пальцами за изголовье кровати, и выдыхает чуть слышно:       — Трахни меня.       Сердце в груди исполняет кульбит, бьется о грудную клетку, и Жене кажется, что ей послышалось, что на самом деле Марина сказала что-то совсем другое, и только ее воспаленное сознание зачем-то переиначило сказанное, заставило ее услышать именно…       — Трахни меня, моя дорогая. Трахни так сильно, как всегда хотела трахнуть ее.       Женя судорожно втягивает в себя воздух. Ее пальцы все еще там, внутри, где все пульсирует и сжимается, где так горячо и так влажно. И нужно просто пошевелить рукой, достаточно один раз пошевелить рукой, и дальше все произойдет само собой: быстрые ритмичные движения, хлюпающие непристойные звуки, врывающийся в ноздри и туманящий разум запах…       «Трахни меня так сильно, как всегда хотела трахнуть ее»       Против воли, Женя представляет, что мир перевернулся, что это не Марина, а Лека лежит, придавленная ее весом, — вытянувшаяся, напряженная, готовая отдаться и предлагающая себя целиком, без остатка. Что вместо идеальной мягкой спины под ней — торчащие лопатки и позвонки, что вместо рассыпавшихся на матрасе волос — белесый затылок, а вместо вцепившихся в изголовье кровати ярко-красных ногтей — обычные, коротко и неровно остриженные, никогда не знающие прикосновения кисточки для лака.       «Ну что, мелкая? Ты правда это сделаешь? Трахнешь ее, по-настоящему трахнешь, и тем самым окончательно признаешь, кто ты такая?»       И ответ вдруг приходит сам собой. Он рождается где-то глубоко внутри, набухает, растет, и когда становится нестерпимым, Женя выдыхает его, выплескивает наружу:       — Я никогда не хотела ее трахнуть. Убить — хотела, ударить — много раз, но трахнуть — никогда.       Она чувствует, как вздрагивает под ней Марина, чувствует, как тремор проходит по всему ее телу.       — Если «трахнуть» означает «забрать себе», если это означает — сделать своей, целиком и полностью, тогда… Я не хотела этого с ней.       Рука остается недвижимой, но пальцы — Женя двигает ими: немного, совсем чуть-чуть, вверх-вниз, и каждое из этих движений сладостью растекается по ее груди.       — Если «трахнуть» означает — погрузиться, войти глубоко, отбросить в сторону стыдливость, отбросить сомнения, оставив только желание, только чувства… Я не хотела этого с ней.       Это «я не хотела этого с ней» превращается в молитву, в речитатив, повторяемый снова и снова, все быстрее и быстрее, в такт к двигающейся руке, в такт к погружающимся во влажность и возвращающимися обратно пальцами.       — Она требовала… — Женин голос срывается на хрип в унисон вырывающимся из горла Марины стонам. — Требовала, чтобы я признала, что я… — Пальцы двигаются все быстрее и быстрее, и звуки становятся все более бесстыдными, все более откровенными. — Что я лесбиянка, и если бы я признала это, тогда она смогла бы, наверное…       — Господи, еще!       Марина двигает бедрами навстречу яростным толчкам, изгиб ее шеи покрывается каплями пота, а ногти скользят по изголовью. Женя прикусывает кожу на ее плече, она задыхается, сердце колотится под горлом.       — Но я не хотела… Не хотела признавать… Не хотела забирать себе все… Не могла…       Она упирается левой рукой в матрас, приподнимается над Мариной и с новой силой входит в нее, упиваясь бесстыдными возгласами, упиваясь каждым вырывающимся из груди стоном, упиваясь теснотой и влажностью, укутывающей пальцы, видом сжимающихся ягодиц.       — Я хочу тебя, — от хриплых Жениных слов Марина кричит еще громче, еще яростнее. — Не ее, нет. Тебя. Я хочу, чтобы ты была моей. Моей женщиной. Моей любовью. Моим ангелом.       И с последним ударом сердца, с последним толчком вперед, Марина выгибается, откидывает голову назад, словно впиваясь взглядом вверх, и, обессиленная, падает обратно на живот.       Она дрожит — Женя чувствует тремор ее мышц, видит, как подергиваются опускающиеся по изголовью кровати вниз пальцы, слышит хаотичное биение ее сердца.       — Ты моя, — слова слетают с Жениных губ легко и свободно, без напряжения, без ставшей за последние годы привычной боли.       — Я твоя, — эхом отзывается Марина, и ее голос дрожит, как и все тело, как каждая клеточка ее уставшего, покрытого потом тела.       Позже, много позже, когда дыхание успокаивается, а мышцы вновь наливаются силой, Женя мягко переворачивает ее на спину, ложится рядом и набрасывает поверх одеяло. Она трется щекой о плечо, обнимает живот, касается коленями и бедрами.       — Ты сказала правду? — спрашивает вдруг Марина.       — О чем?       — О том, что никогда не хотела трахнуть ее.       Теперь, когда сексуальное буйство закончилось и адреналин схлынул, это слово снова режет слух, смущает, заставляет лицо загореться.       — Да, так и было, — пряча лицо на Маринином плече, отвечает Женя. — Да и она… В постели она обращалась со мной очень бережно, как с хрустальной вазой, которую легко можно разбить.       — И тебе это нравилось?       — Да. Нет. Я не знаю. Сейчас сложно судить, слишком много времени прошло, и я изменилась, и мир вокруг изменился тоже. Я уже говорила тебе, что это не было отношениями на равных, и сейчас я думаю, что такие отношения в принципе не имеют будущего, не имеют никакого смысла.       — Отношения между двумя девушками?       — Отношения, в которых нет равенства.       Марина шевелится, ложится на бок, касается кончиком носа Жениной щеки. Она так близко, ее тело такое теплое, а дыхание такое чистое, что сердце пропускает удар, а в груди разливается пьянящее и нежное тепло.       — Когда мы с Олегом начали встречаться, меня привлекало в нем как раз то, что с ним я могла быть на равных, — тихо говорит Марина, и ее ладонь мягко скользит по Жениному предплечью. — Он ухаживал за мной не как за сексуально доступной моделькой, а как за обычной женщиной: дарил цветы, приглашал на свидания, водил в кино и на концерты. Когда мы впервые переспали, я подумала: вот оно, вот отношения, которые могут привести к чему-то настоящему: к счастливому замужеству, семье, детям.       — Ты хочешь семью и детей? — затаив дыхание, спрашивает Женя.       — Тогда хотела, — ладонь Марины опускается ниже, кончики пальцев царапают подреберную впадину. — Но он быстро объяснил мне, что это не моя история, что семьи и детей не будет… Во всяком случае, в общепринятом понимании этого слова.       — Что ты имеешь в виду?       Вместо ответа Марина всем телом прижимается к Жене и находит поцелуем ее губы. Этот поцелуй отличается от всех, что они делили раньше — он медленный, он мягкий, он наполнен любовью и нежностью, и он ни к чему не подталкивает, ни к чему не ведет. В движении их губ так много ласкового предвкушения, так много теплой влажности, что это заставляет сердце биться быстрее, и Жене отчаянно хочется сказать, как она счастлива, как счастлива быть здесь и сейчас, держать в своих руках доверчиво прильнувшее к ней горячее тело, касаться губами влажных губ, задерживать дыхание от кружащей голову нежности.       Один поцелуй растворяется в другом, а другой — в третьем, но через несколько мгновений Марина отступает, кончиками пальцев проводит по Жениной щеке, и лишь после этого все же отвечает на вопрос:       — Вскоре после того, как Олег познакомил меня со своими родителями, я набралась храбрости и спросила, куда ведут наши с ним отношения. Он удивился, попросил уточнить, и я сказала, что ничего не прошу, просто хочу знать о его планах. Рассматривает ли он меня в качестве будущей жены? Хочет ли, чтобы когда-нибудь я родила ему детей?       По горлу Марины проходит едва заметная судорога, как будто выговорить дальнейшее не так-то просто, как будто произносимые вслух слова причиняют ей боль.       — Он разозлился, очень, он долго кричал на меня, называл шлюхой и дурой, а когда наконец успокоился, то заявил, что я все испортила.       — Что ты испортила? — тихо спрашивает Женя.       — Оказалось, что он сам собирался сделать мне предложение, а я своими вопросами лишила его возможности проявить свою мужественность, самому принять решение. Что я психологически кастрировала его, превратив из мужика в бабу.       Женя приподнимается на локте и ошеломленно смотрит на Марину.       — Ты серьезно?       Она не может поверить в то, что только что услышала. Это какая-то глупость, какой-то бред. Но Марина со вздохом кивает:       — Да, я серьезно. Он помешан на гендерных ролях, ему постоянно нужно доказывать свою мужественность, и меня он выбрал, потому что в его глазах я была стопроцентной женщиной, идеалом женственности.       Она снова вздыхает, прикусывает губу, снизу вверх смотрит на возвышающуюся над ней Женю.       — Тогда и закончилось это мифическое равенство, которое так сильно меня привлекало. Он установил правила, я зачем-то стала этим правилам подчиняться, и сама не заметила, как они вросли в меня, стали огромной частью моей жизни.       — Какие правила?       — Не перечить, быть послушной, подчиняться, не задавать лишних вопросов, ничего не требовать, а только… просить. Умолять. Ох, ты не представляешь, как ему нравилось, когда я умоляла… Умоляла прекратить на меня кричать, умоляла забрать меня вечером после работы, умоляла позволить мне сходить куда-то без него.       Женя судорожно сглатывает. Странно: то, что она видела собственными глазами, совершенно не укладывается в картину, рисуемую Мариной.       — Но ты проводила время со мной, много времени, и когда я видела вас вместе, казалось, что не он главный, а ты.       Губы Марины кривятся в горькой усмешке.       — Все верно. Я и стала главной после того, как поняла, что он подсел на меня, подсел как на наркотик, подсел на мою покорность и видимую слабость, и уже никуда от меня не денется…       Она переворачивается на спину и закидывает руки за голову, а Женя хмурится, разглядывая в полумраке побледневшее лицо, совсем белое рядом с рассыпавшимися по подушке прядями темных волос.       — Кажется, я начинаю понимать, — медленно произносит она. — Ты подчинялась, он привык, и ты научилась пользоваться этим. Получила свободу взамен на… Что?       Марина молчит, а Женя вдруг осознает, что никогда еще не видела ее настолько серьезной, настолько сжавшейся, настолько каменной. Она наклоняется и осторожно касается щекой напряженной челюсти, оставляет короткий поцелуй в уголке губ, и еще один — чуть более глубокий — между щекой и носом.       Кажется, что этот момент до краев наполнен звенящим напряжением, оно везде — на коже, в мышцах, в межреберье. Напряжение сгущается под потолком, вжимается вместе с их обнаженными телами в матрас, прячется среди пышных складок одеяла.       — Обними меня, — просит Марина, и Женя ложится на нее, сначала опираясь на локти, а затем — подсовывает руки ей под спину, и опускается сверху всем телом, прижимается животом к животу, грудью к груди, щекой к щеке.       Руки Марины обхватывают ее плечи, пальцы впиваются в волосы на затылке, давят, заставляя слегка повернуть голову, и вот уже ухо обжигает горячее дыхание и холодный, отстраненный шепот:       — Я получила свободу, а Олег получил меня, моя дорогая. Он получил то, чего всегда хотел больше всего: право распоряжаться моей свободой так, как ему вздумается. Доставать меня с полки, когда нужна, и убирать обратно, когда нет.       На мгновение Жене кажется, что она слышит дрожь в Маринином шепоте, но через секунду голос вновь становится ледяным, бесчувственным:       — Он сказал, что сам решит, когда мы поженимся. Сказал, что я должна доказать, что заслуживаю быть его женой. И я доказывала… Всеми силами доказывала, отдавала все больше и больше, а ему все сильнее нравилось, когда я стояла на полке, а не мелькала перед глазами.       — Поэтому ты могла так свободно видеться со мной? — затаив дыхание от сжимающего сердце предчувствия, спрашивает Женя.       — Да. Первое время — да, а потом…       — Потом ты сбежала с важного для него мероприятия, сбежала, чтобы увидеться со мной.       Ухо снова обдает горячим дыханием, и в этом дыхании слышится слабый смешок.       — Это был первый раз, когда я поняла, что он зависит от меня сильнее, чем я от него. Он приехал ко мне на работу, бешеный, в ярости. Если бы ты видела, моя дорогая, как он злился, как орал и топал ногами… А я смотрела на это, и с удивлением понимала, что мне все равно. Что его угрозы почему-то перестали работать, и уже не так важно, заслужу ли я стать однажды его женой, но гораздо важнее — заслуживает ли он стать моим мужем.       Не выдержав, Женя поворачивает голову и смотрит Марине в глаза. Ее взгляд, он… Испуганный? Встревоженный? Она не понимает, не может понять.       — Если ты будешь смотреть, я не смогу рассказать все до конца, — едва шевеля губами, шепчет Марина. — Прошу тебя, не смотри, пожалуйста.       Судорожно втянув в себя воздух, Женя кивает и опускает голову, прижимаясь щекой к Марининой щеке. Чувствует кожей влагу, и вдруг понимает: понимает, что было в этих глазах, понимает, почему Марина не хочет, чтобы она смотрела.       — В тот день он решил, что должен наказать меня, — снова слышится тихий шепот, но теперь он не холоден, нет, теперь в нем звучат удивление и грусть. — Сказал, что не хочет меня видеть и чтобы я убиралась с глаз долой. Предполагалось, что я, как и раньше, послушно уйду на полку и буду стоять там, пока он не решит меня простить, но вместо этого я вдруг обрадовалась. Понимаешь, моя дорогая? Я обрадовалась, что могу не придумывать поводов отделаться от него на этот вечер, что могу просто приехать домой, приготовить ужин и ждать, когда ты приедешь, сядешь напротив, и будешь смотреть на меня так тепло и ласково, как никто и никогда не смотрел.       Женя грудью чувствует ее глубокий тяжелый вздох, щека снова становится влажной, а в голосе — теперь уже точно — звенит всеми оттенками битого хрусталя дрожь.       — В ту ночь ты отказалась от меня, — говорит Марина, крепко сжимая пальцами Женин затылок. — Ты сказала, что не хочешь рисковать нашей дружбой, что эта дружба для тебя ценнее всего остального. Ты отказалась брать мое тело, отказалась даже после того, как я объяснила тебе, что это тело ничего не стоит, что оно не имеет значения. Это… Ошеломило меня. Когда ты ушла, я долго не могла прийти в себя, во мне было так много всего, так много чувств, и я испугалась этого до безумия.       — И позвала Олега.       — Да. Это было глупо, я знаю, но когда он приехал, когда я снова увидела в нем своего хозяина, мне стало легче. Он с легкостью напомнил мне мое место, напомнил, что я принадлежу ему, что сама по себе я ничего не стою.       Женино горло перехватывает спазмом. Она хорошо помнит ту ночь, потому что именно тогда между ними действительно возникло что-то очень глубокое, что-то чистое, что-то близкое. И да — они обе тогда испугались, но именно она, Женя, ушла, оставив Марину одну.       — Прости меня, — просит она, проглатывая подступившее к горлу чувство вины.       — Нет, — отвечает Марина, крепче сжимая ее затылок. — Нет, нет, не вздумай. Ты не виновата. Ты правильно сделала, что ушла тогда, и правильно сказала мне потом, что я хотела уничтожить близость, возникшую между нами. Знай: если бы ты не ушла тогда, я бы уничтожила эту близость вместе с тобой.       Она вдруг двигается, перекатывается, и Женя оказывается лежащей на спине, а Марина — Господи! — садится на нее верхом, ладонями перебрасывает волосы со спины вперед, прикрыв грудь, и смотрит сверху вниз, похожая то ли на русалку из детской сказки, то ли на обольстительную злую ведьму оттуда же.       — Я вернулась к своему хозяину, — говорит она, показав Жене два сжатых вместе пальца — указательный и безымянный — и касаясь кончиками этих пальцев собственной шеи. — Я сказала себе, что с тобой покончено, что нет смысла все это продолжать, что мне нужно вернуть обратно свою понятную дурацкую жизнь.       Пальцы скользят по шее вниз, прячутся под густыми прядями волос, обводят сначала одну грудь, затем — другую.       — А потом ты явилась в клуб, чтобы поговорить с Тимом, и все рухнуло к чертовой матери.       Женя вздрагивает всем телом, когда рука Марины опускается по животу вниз, а два пальца скрываются между широко расставленных бедер. Она не понимает, зачем это, не понимает, что происходит, но чувствует, очень хорошо чувствует: нельзя останавливать, нельзя прерывать, нельзя спрашивать.       И она ничего не делает. Только смотрит.       Смотрит, как пальцы покрываются влагой, смотрит, как погружаются внутрь и выходят обратно, смотрит, как изгибается кисть руки, подбирая лучший угол.       — Тебе нравится? — спрашивает Марина хрипло. — Нравится то, что ты видишь?       Женя качает головой. Нет, ей не нравится, совсем не нравится, потому что это — не близость, не секс, это даже не возбуждение. Это что-то совсем другое, и от этого «другого» холод пробегает по позвоночнику, а виски сдавливает тисками.       — А ему нравилось, — усмехается Марина, продолжая двигать рукой. — Нравилось, когда я делала это с собой, нравилось, когда кончала на собственные пальцы, нравилось смотреть, как я это делаю, нравилось, когда я описывала свои действия словами, вслух, нравилось слушать…       Она вдруг замирает на мгновение, смотрит Жене в глаза, ловит ее взгляд, и… улыбается, улыбается так, что от этой улыбки перестает биться сердце в груди и холод с позвоночника растекается по всему телу.       Марина кивает, не переставая улыбаться, и Женя послушно смотрит вниз, где к двум пальцам присоединяется третий, и теперь они — сложенные «лодочкой» — растягивают влажные складки, толчками скрываясь внутри.       — Мне тоже нравилось, — сквозь гул в ушах вновь слышится холодный голос. — Еще как нравилось, клянусь, иначе я вряд ли могла бы испытать от этого оргазм, правда? Мне нравилось быть послушной куклой, которой он мог управлять, даже не прикасаясь. Нравилось слушать его указания и подчиняться им.       Она постепенно ускоряется, набирает темп. Вокруг пальцев все краснеет, опухает, бесстыдно выпячивается. И слова, вылетающие между ее губ, тоже становятся быстрее, жестче, отрывистей:       — Ты пришла в этот чертов клуб. Я увидела тебя всего на десять или двадцать секунд, и мир снова перевернулся с ног на голову. Я хотела наброситься на тебя, хотела вцепиться в тебя мертвой хваткой, и держаться за тебя руками и ногами.       Из ее горла вырывается стон. Женя с силой сжимает руки в кулаки, впивается ногтями в ладони, удерживаясь, заставляя себя не шевелиться. Она понимает, что все это — то, что проделывает сейчас Марина, сидя на ней верхом, — это ужасно, это жутко, но, похоже, необходимо, и, наверное, это единственный способ, которым она может выпустить это из себя, сказать все до конца, сказать все, что хочет. Что должна.       — Тимур… — снова то ли стон, то ли всхлип. — Когда он вернулся после вашего разговора, то сказал… Что ты в большей степени мужчина, чем Олег, Трохин и Леха вместе взятые. А я… Я ответила ему, что ты совсем не мужчина, нет, ты просто настоящая, в отличие от всех нас. Настоящая, понимаешь?       Марина вдруг двигает бедрами назад, освобождая пальцы, а затем подносит их ко рту и обхватывает губами. Делает несколько непристойных движений, напоминающих оральный секс, и, вытащив пальцы, наклоняется вперед, нависая над замершей Женей и заглядывая ей в глаза.       Ее ладони — по обе стороны от Жениной головы, так близко, что она может чувствовать запах, идущий от покрытых смесью влаги и слюны пальцев.       Ее глаза — темные, безумные, бешеные, как будто целиком состоящие из непроглядной тьмы и отчаяния.       Ее волосы — водопад, падающий Жене на шею и грудь.       — Он не защитил Яну. Он не остановил Тимура. Он не примчался на помощь, когда я въехала в зад тем отморозкам. Ему было все равно. А тебе — нет. И когда ты привезла меня к себе домой, ты могла просто отправить меня спать, но я сказала, что не хочу, и ты осталась. Сидела рядом, утешала, рассказывала истории из своего прошлого. Гладила мои плечи и целовала в лоб. Как будто со мной так можно, как будто я заслуживаю всего этого, как будто я нормальная!       Марина срывается на крик, и ее лицо искажается, искривляется, делается страшным, пугающим. Но Женя не шевелится. Просто смотрит, считая про себя пропущенные удары сердца.       — Ты сказала, что не хочешь меня трахать! Сказала, что хочешь любить, согревать, обнимать! А я подумала: «Вот чокнутая», подумала: «Это просто еще один способ поставить меня на полку», подумала: «Она хочет отобрать меня у Олега, стать моей хозяйкой вместо него»       Крик превращается в хрип, по щекам и подбородку Марины текут слезы, они падают на Женино лицо, разъедают солью кожу.       — А затем ты сказала, что не хочешь, чтобы я расставалась с Олегом, — хрипло произносит Марина. — Сказала, что тебе достаточно того, что я — это я. Сказала, что все будет хорошо, что ты будешь рядом.       Она судорожно втягивает в себя воздух, зажмуривается, прикусывает губу.       — В ту ночь я поняла, что ты не врешь, не играешь и не пытаешься стать моим новым владельцем. В ту ночь стало ясно, что ты действительно видишь во мне что-то, чего даже я сама не в состоянии разглядеть. В ту ночь я поняла, что уже влюбилась в тебя, влюбилась давно, с самого начала, но дело было даже не в этом, черт бы с ней, с влюбленностью, но ты дала мне силы, ты как будто вернула мне часть меня, и когда на следующий день мы встретились с Олегом, у него больше не было власти надо мной.       Договорив, она скатывается с Жени, падает на спину, тяжело дышит, глядя в потолок. По-детски вытирает глаза ладонями, шмыгает носом.       — Теперь ты все знаешь, — ее голос в тишине спальни звучит гулко и тяжело. — Ты помогла мне вернуть себе контроль над моей жизнью, благодаря тебе я перестала нуждаться в хозяине, я снова поверила в то, что могу быть чем-то большим, чем игрушка на полке. И когда сегодня ты сказала, что я твоя, я откликнулась на это, точно зная, что для тебя это означает не то, что теперь я принадлежу тебе, но и то, что теперь ты принадлежишь мне тоже.       Марина замолкает, в давящей тишине слышно лишь ее тяжелое сбитое дыхание, редкие всхлипы, провожающие уходящие слезы.       А Женя ждет. Она знает, отлично знает, что дальше должно быть «но», и думает о том, что не станет ничего говорить, не станет шевелиться, пока это «но» камнем не обрушится на нее, похоронив под собой навсегда.       «Но я все еще что-то чувствую к нему, и не могу так легко от этого отказаться»       «Но он важен для меня, и теперь, когда он перестал быть хозяином, когда хозяйкой стала я, у нас может получиться что-то еще»       «Но он мужчина, а ты нет, и он может дать мне то, чего ты никогда не сможешь»       Перебирая в голове все новые и новые «но», она упускает момент, когда Марина ложится на бок, лицом к ней. Упускает момент, когда дыхание сказанных слов обжигает щеку.       И лишь осознав, что не расслышала из сказанного ни слова, она поворачивает голову, смотрит в глаза и безмолвно просит повторить.       — Утром я позвоню ему и скажу, что не поеду к его родителям, — сердце снова пропускает удар. — Скажу, что собираюсь провести выходные со своей женщиной, и эта поездка не вписывается в наши планы. Скажу, что у него не выйдет вернуть меня обратно, и что единственное, что я могу ему предложить, — это иногда общаться, при условии, что это общение не будет причинять боль никому из нас.       Ее взгляд больше не безумный. Теперь в черных зрачках читается не страх, не отчаяние, не сумасшедшая решимость. Теперь в нем — вопрос. Только один вопрос.       «После всего, что я тебе показала… После всего, что сказала… Я все еще нужна тебе?»       — Да, — выдыхает Женя. — Господи, да.       Они прижимаются друг к другу словно влюбленные, встретившиеся после долгой разлуки. Они стискивают друг друга так, будто это их последняя возможность коснуться, последняя возможность быть вместе. Марина гладит ладонями Женины щеки, Женя сжимает руками ее спину, их ноги сплетаются, а искусанные губы жмутся друг к другу, будто пытаясь впитать это «да», растворить в себе, присвоить раз и навсегда, сделать вечным.       — Я люблю тебя, — выдыхает Марина в разомкнутые Женины губы.       — Я люблю тебя, — эхом отзывается Женя сквозь туман, обволакивающий сознание.       Поворачивает голову и целует Маринины пальцы, лежащие на ее щеке, — один за другим: указательный, средний, безымянный. Целует нежно, целомудренно, больше не боясь покрывающего их запаха отчаяния и ужаса.       А потом снова заглядывает в глаза.       — Знаешь, — говорит Марина после нескольких секунд молчания, наполненных усталостью и щемящей нежностью, — я слышала, что долгий взгляд в глаза другого человека означает острое желание трахнуть или убить.       — Я готова проверить эту теорию, — улыбается ей в ответ Женя. — Но прежде нам нужно принять душ, попить воды и выкурить по сигарете. Иначе, боюсь, убивать никого не придется, и это произойдет само собой.       Они смеются, расцепляя объятия, смеются, кое-как сползая с кровати, смеются, хватаясь за руки и выходя из спальни — обнаженные, потные, несущие на себе следы слез друг друга.       И только войдя в ванную комнату и включив в ней свет, перестают смеяться.       — Ты уверена? — спрашивает Марина, исподлобья глядя на застывшую перед ней Женю.       — Я уверена, — отвечает та без улыбки.       И, наклонившись, откручивает кран, выпуская на свободу плотную и сильную струю воды.