Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В один из холодных декабрьских дней к ним на работу выходит Яна. Женя не верит своим глазам: несколько месяцев бесконечных уговоров по телефону, и вот она здесь — растерянная, смущенная, слегка располневшая с момента последней встречи, прячущая глаза.       — Садись, — приглашает Женя, вставая из-за стола и поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Я очень рада, что ты пришла.       Она по интеркому вызывает Сергея, и тот приходит, нагруженный какими-то папками, сваливает их неаккуратной кучей на стол, с интересом смотрит на Яну.       — Наш новый менеджер, — объясняет Женя, улыбаясь. — Я собираюсь поручить ей работу с Реузовой.       Сергей поднимает брови, но Женя лишь пожимает плечами в ответ.       — Добро пожаловать, — говорит он, пожав руку окончательно растерявшейся Яне. — Не пугайтесь вы так, мы нормальные ребята, даже если выглядим слегка…       Договорить он не успевает: дверь распахивается и внутрь вваливается Макс, на ходу договаривающий по телефону:       — Я это отлично понимаю, Михаил Маркович, но я не бог и не в состоянии создать нужную погоду для натурных съемок. Да, павильон обходится дорого, но мы с самого начала предупреждали, что так и будет… В смысле «что делать»? Ждать весны, конечно, что еще здесь можно сделать?       Он садится на край стола, закатывает глаза, пилит ладонью по горлу, изображая крайнюю степень усталости.       — Кто? — одними губами спрашивает Сергей.       — Лодки, — так же беззвучно отвечает Макс, и продолжает вслух: — Думаю, это возможно, Михаил Маркович, но тогда процесс постпродакшена затянется, придется сдвигать все сроки. Если вас это устраивает, то мы… Прошу прощения? А, нет, я думаю, это как раз можно решить. Давайте я обсужу все с партнерами, и перезвоню вам завтра.       Захлопнув «раскладушку» телефона, он бросает ее на стол и громко стонет. В этом стоне слышится «старый мудак», «жадный хрен» и, кажется, что-то еще.       — Ну? — быстро спрашивает Женя.       — Хочет, чтобы мы организовали ему солнечную погоду в Питере, и чтобы можно было снимать на натуре.       Это звучит так глупо, что Сергей с Женей разом хмыкают. Солнечную погоду в Питере? В декабре? А как насчет снега в Кении?       — Надо подумать, как можно сдвинуть оставшиеся съемки ближе к весне, и чтобы при этом не похерить весь график, — продолжает Макс. Его взгляд вдруг падает на сжавшуюся в кресле Яну. — А вы кто вообще?       — Папа-медведь, прекрати немедленно, — возмущенно вскрикивает Женя. — Где твои манеры?       — Пардон, — Макс раздражен до крайности, и потому клоунада продолжается. Он церемониально кланяется, силой хватает Яну за руку и целует тыльную сторону ладони. — Меня зовут Максим, и хотя буквы моего имени нет в названии компании, но…       Женя громко хлопает в ладоши, и все резко поворачивают головы в ее сторону.       — А ну пошли отсюда, — командует она сердито. И добавляет, поймав взгляд Сергея. — Оба.       Она захлопывает за ними дверь, дергает задвижку, и поворачивается к Яне.       — Прости, они просто придурки, и к ним надо привыкнуть. Давай сначала, хорошо?       — Да, но я…       — Подожди. Давай я объясню тебе, в чем будет заключаться работа, мы обсудим условия, а потом уже ты выскажешь все, что думаешь о своем будущем начальстве, идет?       Они обмениваются улыбками, Женя снова садится за стол и начинает рассказывать.       — Тебе придется подхватить проект, который находится еще в стадии продакшена, — говорит она. — Это реклама «Спорт-тревел» — шмотки и обувь для спортивного отдыха, в основном для горного туризма. Там были сложности с оборудованием, но они уже решены, и съемки должны начаться на следующей неделе.       — И что я должна буду делать? — спрашивает Яна.       — Руководить процессом, — усмехается Женя. — Обычно это означает, что ты должна следить за выполнением плана, ругаться с режиссером и моделями, согласовывать готовые макеты с заказчиком и вносить коррективы. Не пугайся, это не так сложно, как кажется, и всех новых менеджеров поначалу всегда курируют старшие сотрудники, чтобы помочь войти в курс дела и всему научиться.       Она видит, как сникает Яна, как расплывается румянец по ее щекам.       — Брось, — продолжает успокаивающе. — Если ты думаешь о том, что у тебя нет ни соответствующего образования, ни опыта, могу тебя успокоить: ни у кого из нас его не было, когда мы начинали. Опыт ты наработаешь быстро, а образование… К сожалению или счастью, в нашей стране пока такому все равно не учат.       Посмотрев на Янины руки, сложенные на груди, она замечает отсутствие кольца.       — Ты ушла от мужа?       — Нет. Не совсем. Взяла перерыв и уехала с Кирой к маме. Он бесится, конечно, но я решила вначале попробовать, получится ли у меня, а уже потом уходить окончательно.       Это чем-то напоминает позицию Марины, и поскольку за последние месяцы Женя успела свыкнуться с ней, это помогает просто кивнуть, не задавая уточняющих вопросов.       — Давай так, — предлагает она, снова поправляя очки на носу. — Мы оформим тебя на месяц, на испытательный срок, хорошо? И за это время ты определишься, подходит тебе это или нет.       Яна с сомнением соглашается, но в последующие две недели становится ясно, что месяц не нужен, и испытательный срок не нужен тоже. С первого же дня она с легкостью вливается в коллектив, с горящими глазами носится по офису, выезжает на съемки, а когда первый раз врывается в Женин кабинет с воплем «Этот старый педик вообще не понимает, что такое режиссура!», сидящие за документами Женя и Сергей переглядываются и кивают друг другу, признавая, что все сработало и думать больше не о чем.       Окончательно закрепляет эту мысль обед, за которым Женя встречается с Валерией Реузовой в «Апельсине» на Невском.       — Как тебе наш новый менеджер? — спрашивает она после приличествующих случаю обменов любезностями и поданного на стол аперитива.       — Торнадо в юбке, — смеется Лера в ответ. — Подняла на уши весь наш пиар-отдел, а со мной созванивается так часто, что я всерьез подумываю ее удочерить. Как ты на это смотришь, госпожа Ковалева?       Это не первая их встреча, и даже не вторая, но Жене все равно немного неловко. Они ни разу не обсуждали произошедшее той осенней ночью в ее машине, и кажется, что Лера забыла об этом, но иногда — только иногда! — ее ехидные глаза словно говорят об обратном, будто заявляют: «Однажды нам все же придется про это вспомнить».       — Спроси об этом у мужа и сына, — советует Женя, посмеиваясь. — Как они отнесутся к новой великовозрастной дочери? И учти, что у Янки уже есть ребенок, так что ты автоматически станешь…       — Нет! — Лера с хохотом бросает в нее салфетку. — Не смей произносить это слово. Даже не вздумай!       Официант приносит заказанные блюда, и обед продолжается — легкий, расслабленный, приправленный толикой веселых шуток и дружеского смеха.       — Кстати, — вспоминает вдруг Женя, жестом попросив еще одну чашку кофе. — На праздники у нас планируются съемки в Домбае. Не хочешь поехать вместе с семьей?       Это была идея Сергея — организовать выезд для всех сотрудников, отпраздновать Новый год в горах, но только теперь Женя подумала: а почему бы не позвать и Леру?       — Мы уже оплатили аренду нескольких домиков на турбазе, — продолжает она, все больше заряжаясь этой идеей. — И если у вас нет особых планов, то…       — Я полностью за, — улыбается Лера радостно. — Нужно обсудить это с мужем, но, думаю, он не будет против.       Закончив с обедом, они выходят на Невский и останавливаются у дороги, где одна рядом с другой припаркованы их машины. Лера плотнее запахивает полы шубы, Женя потуже затягивает на шее шерстяной шарф.       — Насчет того раза… — неуверенно начинает она.       — Брось, — Лера прерывает ее на полуслове, перекрикивая поднявшийся ледяной ветер. — Я буду рада с тобой подружиться, госпожа Ковалева. Ты мне нравишься, и Костику, я уверена, понравишься тоже.       Напряжение спадает, Женя радостно улыбается, целует Леру в раскрасневшуюся щеку, и, бросив на прощание «Буду ждать звонка с решением», ныряет в холодный салон автомобиля. Заводит мотор, включает обогреватель, достает из кармана пальто телефон и, тыкая замершими пальцами по кнопкам, набирает номер.       — Ну? — раздается из трубки нетерпеливый голос Сергея.       — Все отлично, — успокаивающе говорит Женя. — Вопрос решен, она не злится, Яна ее полностью устраивает, и я пригласила ее вместе с семьей поехать с нами в Домбай.       Он издает радостные звуки, на заднем плане слышится чей-то голос.       — Кто там с тобой? — спрашивает Женя, зажав телефон ухом и выкручивая руль, чтобы влиться в поток машин.       — Янка, — отвечает он радостно. — Давай приезжай в контору, мы хотим услышать все подробности. А я пока скажу Максу, что нам понадобится еще один домик на праздники.       Вернувшись в офис, Женя качает головой при виде сваленной в углу холла аппаратуры, на ходу просит секретаршу сделать кофе, проходит в Лесин кабинет, бросает пальто в кресло, садится поверх и замирает так. Леся сидит за компьютером, что-то сосредоточенно печатает — лоб нахмурен, пальцы быстро двигаются по клавиатуре.       Женя откровенно любуется ею. В вязаном свитере под горло, с собранными на затылке светлыми волосами, с серьезным лицом, — она вся предновогодняя, теплая и прекрасная.       Секретарша приносит поднос с кофе, разгребает бардак на Лесином столе, ворчит себе под нос, но Леся продолжает печатать. Не останавливается она даже когда Женя берет с подноса одну из чашек, не останавливается и когда кофе в чашке заканчивается.       — Все еще злишься? — спрашивает Женя, со стуком возвращая чашку на поднос.       — Да.       — Может, поговорим об этом?       — У меня много работы.       Причина ее настроения вовсе не тайна, Женя отлично знает, почему Леся сердится.       — Лесенок, — говорит она ласково, — ты злишься, что из-за Марины я стала меньше времени проводить с тобой, но когда я здесь и хочу поговорить, отталкиваешь меня. Тебе не кажется, что это не логично?       Леся на секунду поднимает глаза от клавиатуры, прикусывает губу.       — Мне кажется куда более нелогичным то, что она шляется по клубам, а ты ждешь ее дома, — говорит она сердито. — Еще мне кажется нелогичным, что вы постоянно позволяете себе вольности прямо здесь, в офисе, куда в любой момент могут заехать наши клиенты, и неизвестно, как это повлияет на имидж компании.       Женя поднимает брови:       — Так дело в клубах или в вольностях?       — И в том, и в другом! — Леся с силой отпихивает от себя клавиатуру, та задевает поднос, и он едва не падает со стола на пол. — Я все понимаю: ты влюблена, ты вся горишь, но, Жень, ты как мотылек, который летит на пламя, разве не видишь? Что будет, если это пламя в конечном итоге обожжет тебя?       Она права, конечно, но как быть, если последние недели стали самыми счастливыми, самыми яркими, самыми наполненными во всей ее глупой жизни? Как быть, если руки сами тянутся чтобы обнять, если в глаза невозможно смотреть спокойно, если каждую секунду хочется вдыхать запах, слушать ласковый шепот, касаться пальцами особого места между лопатками?       — И про клубы тоже, — продолжает Леся, говоря все быстрее и быстрее. — Что это за отношения такие, если она ходит туда одна, без тебя?       — Ей важно поддерживать связи в тусовке, — протестует Женя. — А я не самый лучший компаньон для этого.       — Связи, ну, конечно, знаем мы такие связи.       И Женя вдруг понимает.       — Ты говорила с Яной, да? — это даже не вопрос, это утверждение. — Она сказала тебе, что Марина опасна и что мне не стоит с ней связываться.       Леся мотает головой.       — Она сказала не это, Жень. Она сказала, что Марина каждый пятничный вечер приходит в клуб, танцует там с Олегом и другими мужиками, и ведет себя так, будто она свободна, будто у вас вообще нет никаких отношений.       Женя молча смотрит на нее. Их взгляды сейчас — огонь и лед, пламя и остужающий ветер.       — Ты что, знаешь об этом? — спрашивает Леся удивленно.       — Да.       — И тебя это устраивает?       Женя пожимает плечами. Да, наверное, устраивает, — иначе бы она возражала, верно? Иначе она была бы против этих походов в клуб, иначе они обсудили бы это с Мариной, и… Но они не обсуждали. В Жениной памяти надолго осталось «он был моим хозяином», и она не хотела, совсем не хотела становиться хозяйкой вместо него.       — Она пока не готова открыться своим друзьям, — произносит Женя, когда молчать дальше становится невозможно. — Мы не так давно вместе, и я ее первая женщина, помнишь?       — Поэтому она просто делает вид, что по-прежнему встречается с мужчинами, — говорит Леся ехидно.       — Поэтому она справляется с этим так, как может.       Женя поднимается на ноги, подходит ближе, нависает над Лесиным столом.       — Лесенок, — говорит ласково и нежно. — Представь себя на ее месте. Представь, что тебе нужно сказать друзьям, родителям, коллегам, что ты теперь встречаешься с женщиной, спишь с ней, любишь ее. Просто представь, как это нелегко.       — Если это так нелегко, то нечего было и начинать, — бормочет Леся себе под нос, но Женя все равно слышит каждое слово.       — Но мы начали, и все закрутилось, и мы не планировали этого, поверь, но это произошло, и теперь мы имеем то, что имеем. Я люблю ее, она любит меня, и сейчас мне этого достаточно.       Леся вздыхает, тоже встает, через стол притягивает к себе Женю за ворот пиджака, прижимается лбом ко лбу.       — Не хочу, чтобы она сделала тебе больно, — выдыхает в доверчиво приоткрытые губы.       — Знаю, милая. Я тоже этого совсем не хочу.       Их прерывает Сергей — заходит без стука, падает в недавно занимаемое Женей кресло, забрасывает ногу на ногу.       — Я что-то пропустил? — спрашивает насмешливо.       — Иди в задницу, — Женя еще немного тянется вперед, целует Лесину щеку, а потом поворачивается лицом к Сергею и прислоняется ягодицами к столу. — Чего надо?       — Твоя Реузова только что отзвонилась Яне и сказала, что они согласны и тоже едут. В связи с этим встает вопрос о том, как именно мы будем расселяться.       — В смысле? — удивляется Женя. За ее спиной Леся снова принимается что-то набирать на клавиатуре.       Сергей объясняет, что на базе всего пять свободных на новогодние даты отдельных домиков, в каждом помещается по два-три человека. Женя быстро подсчитывает про себя: один Максу и Лесе, один Сергею с женой и сыном, один ей и Марине, один Яне с дочерью, а шестой — семье Реузовых.       — И что не так? — спрашивает она. — Если учесть, что остальные сотрудники будут жить в главном корпусе, то нам как раз хватает.       Сергей закатывает глаза, Леся за Жениной спиной громко и возмущенно хмыкает.       — Проблема в том, что Папа-медведь нашел себе очередную барышню, — говорит Сергей наконец. — Похоже, мода заводить романы на работе распространяется так стремительно, что становится неподконтрольной.       — Серьезно? — переспрашивает Женя. — И что за барышня?       — Жанна из бухгалтерии, — отвечает Леся из-за ее спины. — Молоденькая, рыженькая, похожа на сдобную булочку.       Женя напрягает память и вспоминает: да, кажется, есть такая. Работает у них без году неделя, всегда улыбается и иногда приносит в контору собственноручно испеченные пироги.       — Таким образом, Леся не сможет жить с Максом, и у нас проблема, — говорит она вслух.       — Я вообще была уверена, что буду жить с тобой! — слышится из-за спины. — Каждый раз в экспедициях мы жили вместе, и я…       Женя вздыхает. Ей становится окончательно понятно и раздражение Леси, и ее отчуждение, и даже злость.       — Лесенок, ну хватит, — просит, не оборачиваясь. — Серега, а забронировать еще один домик не вариант?       Он мотает головой.       — Даже забронировать еще один номер в основном корпусе, и то не вариант. Все раскуплено перед праздниками, времени-то осталось всего ничего. Так что у нас действительно проблема, барышни. Давайте думать.       — Нечего тут думать, — Лесин голос звучит тускло и безжизненно. — Я просто никуда не поеду, вот и все.       Они набрасываются на нее вдвоем — и Женя, и Сергей.       — С ума сошла? Ты точно едешь!       — Да, черт возьми, даже не думай об этом!       Леся изумленно смотрит на них и молчит, приоткрыв рот.       — Я придумал, — радостно заявляет Сергей. — Два из пяти домиков трехместные, так?       Женя не дает ему продолжить.       — Ты идиот, — говорит она быстро. — Как ты себе это представляешь?       На языке вертится «Мы с Мариной на одной кровати, а Леся на другой», но она проглатывает это, не позволяет себе произнести вслух. Впрочем, через секунду оказывается, что Сергей имел в виду не это.       — Вы с Яной, кажется, подружились, — вкрадчиво говорит он Лесе. — Почему бы тебе не разместиться с ней и ее дочерью?..       Это неплохая идея, но стоит Жене представить, сколько возможностей у них будет для обсуждения их с Мариной отношений, и ей становится не по себе. И Леся, похоже, думает о том же.       — Я поговорю с ней, — кивает она, подумав. — Мы не можем решать такие вещи сами, но… В общем, я поговорю.       Женя вздыхает и уходит из кабинета, оставив Лесю и Сергея продолжить обсуждение самостоятельно. В коридоре натыкается на одного из младших менеджеров, и он немедленно пытается подсунуть ей какие-то бумаги на подпись.       — Брысь, — командует Женя, отмахиваясь. — Все потом, дайте мне наконец до компьютера добраться и хотя бы почту проверить.       Она слегка кривит душой: ее интересует вовсе не почта, а уже давно вибрирующий в кармане брюк сотовый. Закрывшись в собственном кабинете, она достает сигареты и смотрит на длинный список пропущенных вызовов.       Само собой, первой она перезванивает Марине. Судя по шуму на заднем плане, она где-то на съемках — сквозь скрипы и грохот до Жени доносятся затейливые ругательства.       — Дорогая моя, — Марине приходится говорить очень громко, чтобы перекричать шум. — У нас тут ад кромешный, съемки затянутся до поздней ночи, и я хотела спросить…       — Я заеду и заберу тебя, конечно.       — Уверена? Это может быть очень поздно, и мы снимаем сегодня на Крестовском, так что…       — Плевать. Я заеду и заберу тебя, только напиши мне за полчаса до финала.       В трубке слышатся быстрые шаги — как будто шпильки стучат по бетонному полу, шум отдаляется, и сразу после этого Женя различает быстрый шепот:       — Я люблю тебя, моя дорогая. Ты знаешь об этом?       Женя улыбается, счастливая.       — Конечно, ангел мой. Я тоже тебя люблю. ***       После девяти вечера время начинает тянуться, словно резиновое. Офис медленно пустеет — первым уезжает Макс, бросив на прощание «Не закуривай тут все до смерти», за ним — Сергей («Не забудь выключить электричество и врубить сигнализацию»), после Леся («Может, все-таки поедешь домой?»), а следом за ними разъезжаются и все остальные.       В тишине и покое Женя разгребает все накопившиеся дела, отвечает на письма, подписывает целую стопку одобренных юристами документов, а когда выходит в приемную, чтобы заварить себе кофе, натыкается на Яну.       — Твою мать! — в один голос вскрикивают обе. — Ты меня напугала!       Женя первой берет себя в руки.       — Что ты здесь делаешь так поздно? — спрашивает она, бросив взгляд на кувшин с кофе в Яниных руках.       — Работаю, что же еще, — усмехается та. — Мы слегка поменяли концепцию, и теперь приходится переверстывать все раскадровки, а режиссер — мудак — сопротивляется.       Женя смеется, осознав, как быстро Яна овладела их внутренним жаргоном.       — Идем ко мне, — предлагает, продолжая с вожделением поглядывать на кувшин. — Попьем кофе, покурим, поболтаем.       Они устраиваются в креслах рядом с низким столиком. Разливают по кружкам кофе, Яна смеется, увидев Женину — «О, капитан, мой капитан», и вытаскивает сигарету из ее пачки.       — Твоя дочь с бабушкой? — спрашивает Женя, сделав первый глоток. От кофе становится жарко и она сбрасывает пиджак, а затем, подумав, до локтей закатывает рукава рубашки.       — Да, с ней, — кивает Яна. — Няня уходит ровно в семь, у нее своя семья, которая тоже требует внимания.       На языке вертится вопрос, но Женя не успевает его задать — Яна отвечает прежде, чем это происходит.       — Я рада, что ушла, — говорит она серьезно. — Он, конечно, не оставляет нас в покое: звонит бесконечно, то извиняется, то плачет, то пишет смс с угрозами, но чем больше времени я провожу без него, тем яснее понимаю, что уже не вернусь.       — Вы разводитесь?       — Нет, пока нет. Считается, что мы взяли паузу, и я очень боюсь говорить с ним о разводе. Он же бешеный, Жень, черт его знает, как он отреагирует…       Женя протягивает руку и осторожно гладит Яну по плечу.       — Не бойся, — говорит мягко. — Мы сможем тебя защитить, если потребуется.       Они встречаются взглядами, и Яна выдавливает улыбку.       — Ты и без того сделала для меня больше, чем кто-либо другой в этой жизни, — хрипло говорит она. — Знаешь, я иногда встречаю Тимура в клубе. Мы больше не общаемся, он никогда не присоединяется к тусовке, если я там, но…       — Скучаешь? — понимающе кивает Женя.       — Да, наверное. Или не скучаю, а просто тоскую по тому, что все могло бы сложиться иначе. Ведь могло бы, правда, Жень?       Она не знает, что ответить. Как знать — возможно, и могло бы, но…       — Я не уверена, что это «иначе» было бы хорошо для тебя, — честно говорит Женя, отпустив Янино плечо и снова прихлебывая кофе. — Ты заслуживаешь большего, чем суровый мужик, который воспринимал тебя как существо второго сорта. Поверь, ты правда достойна большего.       Яна прищуривается на нее и вдруг начинает смеяться, откинувшись на спинку кресла. Закидывает ногу на ногу, поправляет ладонью прическу.       — Что? — слегка обиженно спрашивает Женя.       — Как у тебя это получается? — вместо ответа Яна задает свой вопрос. — Как ты умудряешься видеть в людях то, чего в них вообще нет?       Женя пожимает плечами. Она не знает, что ответить.       — Ты решила, что я заслуживаю большего, — продолжает Яна. — Но ты ведь даже меня не знаешь, ты не знаешь, что я сделала в этой жизни, кому причинила боль, кого предавала, кому лгала… Как ты можешь говорить, что я чего-то там заслуживаю?       Сказанное так сильно резонирует с Жениными мыслями о себе самой, что от этого становится не по себе. Она поеживается, делает еще один глоток кофе, тянется за сигаретами.       — Я думаю, что знаю достаточно, — заявляет она, прикурив. — И, возможно, дело просто в том, что прощать чужие ошибки гораздо легче, чем свои собственные.       Яна удивленно поднимает брови.       — Да ладно, — весело говорит она. — Ты что, тоже совершала вещи, за которые тебе стыдно?       Женя кивает. Совершала, конечно. Как иначе?       — Не верю, — качает головой Яна. — Ты же чертов мушкетер, рыцарь в сверкающих доспехах, воюющий исключительно на светлой стороне силы.       Это так глупо и нелепо, но даже несмотря на цитату из «Звездных войн», почему-то совсем не смешно. И Яна смотрит вопрошающе, и сигарета тлеет между пальцами, и на затылке вдруг выступает испарина. И Женя неожиданно для себя самой говорит:       — Я сделала много того, чем совсем не горжусь, Янка. И предавала, и лгала, и причиняла боль. Все это было в моей жизни.       Яна усмехается и качает головой.       — Не перевела бабушку через дорогу?       — Перестань, — просит Женя. — Я же тебе рассказывала…       — О твоем романе с девушкой из института? Ну и что?       — А то, что если посмотреть на этот роман ее глазами, получится, что тварью в наших отношениях была вовсе не она, а я.       Впервые произнеся это вслух, Женя прикусывает губу, но вдруг понимает: все правда. Все именно так.       — Я встречалась с ней, но как будто наполовину, не полностью. Боялась открываться, боялась открывать ее другим. Она хотела, чтобы я была ее, а я… мне было страшно, вот и все. И когда она ушла, уже потом, я сделала то же самое с Шуриком: он любил меня, а я просто позволяла ему быть рядом, грелась о его чувства, фактически ничего не отдавая взамен.       Яна вдруг наклоняется к ней ближе, прищуривается.       — С Мариной у тебя происходит нечто похожее, правда?       Женя удивленно моргает.       — Что? С чего ты взяла?       Нет. Господи, нет, это совсем не похоже — они любят друг друга, любят равноценно, равнозначно, и в их отношениях нет того, кто греет и того, кто греется. Ведь так?       — В клубе никто не знает, что вы встречаетесь, — говорит Яна. — Даже Олег не знает, а уж он-то должен был узнать об этом первым. Я разговаривала с ним на прошлой неделе, он сказал, что Марина решила взять перерыв в их отношениях, что эти отношения больше не эксклюзивные, но он не в курсе, что «не эксклюзивные» означает тебя.       — Но…       — Еще он сказал, что Марина трахается с какой-то бабой, и ему остается только ждать, пока она закончит экспериментировать и вернется обратно.       Женя резко встает на ноги, подходит к окну и распахивает обе створки настежь. Ей не хватает воздуха, она не может дышать, и поток ледяного ветра, ударивший в лицо, кажется спасительным избавлением.       — Прости, — слышит она из-за спины. — Я решила, что ты должна знать.       Холодный воздух проникает внутрь через рот, ноздри, даже уши. Женя стоит перед распахнутым окном и смотрит в беззвездную питерскую ночь. А потом оборачивается и прищуривается на Яну.       — Интересно, — говорит она спокойно. — Но все это сказал тебе Олег, а не Марина. Нет, даже не так… Все это сказал тебе обиженный отвергнутый мужчина. И что, черт побери, еще он мог сказать?       Яна пожимает плечами.       — Но ты не станешь отрицать, что в этой ситуации есть нечто похожее на то, что было у вас с этой… Леной? — спрашивает она. — Есть две влюбленные женщины, но если одна из них знает, что лесбиянка, то для второй это лишь открытие.       — Верно, — кивает Женя, подумав. — Но есть разница: я — не Ленка. Я не стану требовать у Марины, чтобы она в мгновение ока приняла эту часть себя, не стану требовать, чтобы она одним махом изменилась и превратилась в открытую… Ты знаешь. Мы просто пройдем через это вместе, вот и все. Пройдем и увидим, куда нас это приведет. И даже если приведет не туда, куда бы мне хотелось — что ж, зато каждая из нас сохранит в себе то, что должна сохранить. Ту важную часть себя, от которой не хочет и не может отказываться. Они долго смотрят друг на друга, поеживаясь от холода, стремительно заполняющего кабинет. И Яна сдается первой.       — Ты действительно мушкетер, — усмехается она, разливая по кружкам остатки кофе из кувшина. — И, черт возьми, надеюсь, твоей светлой силы хватит на то, чтобы справиться с Марининой тьмой.       — Да, — улыбнувшись, соглашается Женя. — Я тоже очень на это надеюсь. ***       Последние дни декабря оказываются напряженными для каждого из сотрудников компании «S&O». В офисе постоянно стоит шум: кто-то отчаянно пытается успеть до нового года напечатать промо-материалы, кто-то ругается с операторами, кто-то спешно переверстывает план-график съемок и созванивается с моделями, выслушивая потоки нелицеприятных слов и выражений.       Женя работает на износ: приезжает в контору к семи утра, домой уходит в лучшем случае в первом часу ночи, порой и вовсе остается ночевать на узком диванчике в переговорной. Ей начинает казаться, что этот кошмар никогда не закончится, но 29 декабря все вдруг меняется — как по мановению волшебной палочки.       Все просто останавливается, застывает, и неожиданно оказывается, что все дела сделаны, а те, что не сделаны, уже так или иначе придется доделывать в следующем году. Оказывается, что подрядчики глубоко ушли в праздники, и автоответчики, словно сговорившись, вещают: «Что бы вы ни хотели нам сказать, обсудим это после 8 января».       — Ну, что? — спрашивает Макс, ввалившись под вечер в офис с двумя бутылками шампанского и со съехавшим на сторону галстуком. — Постановили: год закончился.       Все сотрудники давно разошлись по домам, в этот поздний час в конторе только их вечная четверка плюс Яна, которую за глаза уже давно окрестили «Стахановкой».       — Идемте в переговорную, — предлагает Леся, потирая пальцами уставшие красные глаза. — Я достану бокалы. Папа-медведь, а еды прихватить ты не догадался?       — У нас есть еда! — кричит из-за стеллажа Сергей. — Вчера же привезли несколько корзин от клиентов, забыли?       Женя, спешно допечатывающая последнюю на сегодня рабочую смс, возражает, не поднимая головы:       — Шоколадные конфеты и мандарины — это не еда. Кстати, братва, а кто-нибудь сегодня вообще обедал?       Все по очереди переглядываются, и вдруг понимают, что нет: обеда не случилось ни у кого, а у некоторых из присутствующих не было и завтрака тоже.       — Кажется, мне когда-то говорили, что иметь собственный бизнес — это шикарно, — смеется Яна, втаскивая в переговорную пару дополнительных стульев.       Сергей настигает ее со спины, отбирает стулья, и, укоризненно качнув головой, заявляет:       — Тебя обманули. Собственный бизнес — это как завести сразу двенадцать детей. Жизнь становится веселой и интересной, но ты неожиданно для себя превращаешься в заложника, и вынужден целыми днями менять пеленки, вытирать сопли и тушить истерики.       — Может, в ресторан? — с сомнением предлагает Макс, выставляя на стол бутылки. — Если закажем еду сюда, ее везти будут три часа.       — А в ресторане, конечно же, все будет быстрее, — хмыкает Леся. — Двадцать девятого-то декабря вечером.       В конечном итоге они решают, что обойдутся конфетами и мандаринами, усаживаются вокруг овального стола, но стоит Максу открыть первую бутылку шампанского, как Женя радостно улыбается и, едва не опрокинув стул, спешит к появившейся в украшенном мишурой дверном проеме Марине.       — Ты что здесь делаешь? — спрашивает, обнимая и пряча лицо в пушистых волосах, пахнущих питерским морозом.       — Съемки закончились раньше, чем ожидалось, и я решила заехать за тобой, — Марина улыбается, находит губами Женины губы и оставляет на них легкий поцелуй — будто мазок губной помады. — А вы уже начали праздновать?       — Нет, мы только…       — Эй, хватит там порнографию разводить! — с присущей ему тактичностью заявляет Макс. — Между прочим, среди нас дети.       — Господи, какие еще дети? — смеется Марина, вместе с Женей подходя к столу и улыбаясь каждому присутствующему.       Леся отвечает на ее улыбку своей — почти искренней, Сергей кивает, Яна подмигивает.       — Ну, не дети, а просто поборники высокой морали и нравственности, — Макс уворачивается от салфетки, запущенной в него Сергеем, и начинает раздавать бокалы. — Так, братва, давайте уже выпьем и приступим к зарабатыванию диатеза.       Каждый получает по бокалу с пенящимся, пузырящимся шампанским. Женя под столом держит Маринину руку в своей, сплетается пальцами, ощущая, как от этих прикосновений плавится нежностью что-то в груди.       — За то, что этот год закончился, — провозглашает Макс, картинно отбрасывая галстук за спину и изображая зверскую гримасу. — За идиотов-клиентов, за мудаков-режиссеров, за всех, кто пытался помешать нам добиться успеха и не смог. За нас, братва, за то, что мы пережили этот чертов год и остались на плаву!       Звон бокалов, чистый и веселый смех, пузырьки в шампанском, ударяющие в нос и щекочущие небо. Счастье? Да, пожалуй, оно — ведь все действительно получилось, они действительно пережили этот год, не дали себя сломать, не дали разрушить, все выдержали и пошли дальше.       Сергей, выхватывающий из корзины крупный мандарин и разламывающий его на две неровные части, Макс, подливающий шампанского, Яна, что-то весело рассказывающая уставшей Лесе, — неужели они и впрямь здесь? Неужели все плохое действительно кончилось и началось хорошее?       — Дорогая моя, ты что-то молчалива сегодня сверх меры, — горячий шепот обжигает Женино ухо. — Все хорошо?       Она улыбается, кивает, стискивает под столом нежные пальцы.       Да. Все хорошо. Все действительно хорошо.       — Так, вы как хотите, а я пошел за нормальной едой, — заявляет вдруг Макс, но Сергей останавливает его.       — Погоди, — говорит он, не отрываясь от телефона. — Я почти решил вопрос.       Все с интересом смотрят на него, читающего очередную смс, а после — радостно вскидывающего руку вверх.       — Готово! — заявляет с усмешкой. — Договорился с Арменом из закусочной на углу, что они сделают для нас хачапури, хинкали и пару коробок с закусками. Только забирать придется самим.       Общие аплодисменты звучат под низким потолком переговорной. Макс снова плещет шампанского в бокалы.       — За Серегу! — провозглашает он громко. — Организаторского гения!       Вечер катится вперед, плавно перетекая в ночь. Сергей с Яной уходят за едой, Макс приволакивает из фойе музыкальный центр и перебирает пачку дисков. Стоящая рядом Леся о чем-то перешептывается с ним, серьезно и значительно, а Женя задумчиво курит, сидя рядом с Мариной и положив голову ей на плечо.       — Мне нравится, когда ты одеваешься так, — слышит она вдруг едва различимый шепот. Поворачивает голову чуть вбок и вверх и вопросительно смотрит на Марину.       — Так, как сегодня, — с улыбкой объясняет та, опустив руку под стол и положив ее на Женино бедро. — Очень красиво.       Это глупо, но Женя все-таки смотрит вниз, и вспоминает, что именно сегодня решила прийти на работу в платье. Днем у нее была встреча с одним из крупных партнеров, и одеваться пришлось соответственно.       — Если бы минуту назад ты закрыла мне глаза и велела сказать, что на мне надето, я бы не сразу сообразила, — признается она с усмешкой. — Голова совсем не работает, настолько устала, что мозги попросту отказываются шевелиться.       — Ну и оставь их в покое, — Маринина ладонь скользит вниз, к подолу платья, пальцы сминают ткань. — Я бы с радостью посмотрела, какая ты с отключенной головой.       Мимолетные касания быстро перерастают в целенаправленные, и вот уже Женя смеется, пытаясь отодвинуться в сторону, а Марина не дает — вцепляется в бедро крепкой хваткой, забирается рукой все выше, и остается только порадоваться, что сейчас зима и кожа ног защищена плотной лайкрой колготок, иначе неизвестно, докуда бы поднялась эта наглая и бесцеремонная рука, эти теплые и сильные пальцы.       — Последние дни были очень напряженными, — шепчет Марина в Женино ухо. — И ночи тоже, потому что я уже привыкла спать с тобой, моя дорогая, и не люблю ложиться в холодную постель одна.       Женя молчит, поглядывая на продолжающих стоять рядом с музыкальным центром Лесю и Макса. Кажется, они ссорятся — Леся что-то говорит, возбужденно размахивая руками, Макс же вяло огрызается и продолжает перебирать пальцами коробки дисков.       Наконец, он вытаскивает один, вставляет в прорезь, жмет на кнопку, и в переговорную врывается голос Дайаны Росс.       — Блюз? — перекрикивая музыку, спрашивает Женя. — Серьезно, папа-медведь?       Макс только плечами пожимает, и становится ясно, что выбор был сделан намеренно, и эта песня далеких двадцатых годов имеет какое-то значение, что-то по-настоящему значит — возможно, резонирует с тем, что говорит прямо сейчас Леся?       Я ничего не могу поделать, и мне нечего вам объяснять.       Близкие не запрещают, но я собираюсь делать       То, что я хочу, и как бы там ни было       Мне все равно, что об этом скажут другие.       Если я соберусь нырнуть в океан,       Это никого не касается.       Если я хожу в церковь по воскресеньям и в Кабаре по понедельникам,       Это никого не касается.       — Ты же не слушаешь меня, верно?       Женя вздрагивает, смотрит на Марину и виновато кивает — да, она не слушала. Была слишком отвлечена, вглядываясь в рассерженное Лесино лицо, в ее резкие движения, в напряженно приподнятые плечи.       — Прости, — говорит она вслух, отодвигаясь вместе со стулом. — Я сейчас.       Леся и Макс встречают ее не слишком дружелюбно: немедленно замолкают, смотрят вопросительно. Женя обнимает Лесю за плечи и легонько сжимает, чуть задрав голову, чтобы смотреть Максу в глаза.       — Сами разберемся, — произносит он насмешливо.       Женя качает головой.       — Капитан, серьезно, — Макс делает еще одну попытку. — Это не твое дело, и мы вполне способны решить наши противоречия без твоего участия.       Леся молча двигается, чуть развернувшись, и обнимает Женю за талию. Теперь они стоят так, как стояли сотни раз до этого — близкие, тесные, связанные крепко-накрепко в один узел. Женя чувствует, как Леся прячет лицо на ее плече, и одновременно с этим — как будто что-то прожигает ее затылок через собранную прическу волос.       — Ну? — спрашивает она сердито, продолжая смотреть Максу в глаза.       Он усмехается и поднимает руки, сдаваясь.       — Мы опять спорили из-за ее дурацкой веры, кэп. Она сказала, что соблюдает рождественский пост, я спросил, какого черта она тогда сегодня пьет шампанское, и дальше понеслось…       Женя закатывает глаза, крепче прижимая к себе Лесю.       — Ты идиот? — спрашивает она чуть резче, чем стоило бы. — Какого дьявола ты прицепился к ее вере?       — Да потому что это лицемерие, — вспыхивает Макс. — Если соблюдаешь пост, так сиди дома, ходи в церковь, не пей алкоголь…       — Точно, — перебивает Женя, — а еще надень рясу и стань монахиней, чтобы не раздражать своим присутствием свободолюбивых атеистов, которых бесит чужая вера.       Если у моего мужчины нет денег, и я говорю: «Возьми мои, милый»       Это никого не касается.       Если я отдам ему последнее и останусь нищей,       Это никого не касается.       Макс выключает музыку. Бросает в рот сигарету, прикуривает нервно, зачем-то затягивает потуже узел галстука. Женя молча ждет.       — Какого черта ты всегда на ее стороне? — спрашивает он, прищурившись и выдыхая дым прямо в ее лицо. — У тебя вообще нет своего мнения? Ты умеешь только защищать ее, больше ничего?       — Я только что озвучила тебе свое мнение, — парирует Женя, чувствуя Лесину щеку, касающуюся шеи, чувствуя дрожь в ее теле. — Оно тебя не устраивает, как и чужая вера.       — Меня не устраивает не это, а то, что ты даже не пытаешься разобраться в ситуации, не пытаешься понять обе стороны, ты просто всегда выбираешь ее, вот и все! Всегда так было: что бы ни происходило, какие бы решения мы ни принимали, ты всегда на ее стороне.       Он не прав, но прямо сейчас Женя не может привести пример, который доказал бы обратное. Она злится, очень злится, и хотя разум велит ей сгладить конфликт, инстинкт побуждает продолжить спор.       — Ты мужчина, Макс, и можешь сам за себя постоять.       — Она тоже может! И я такой же друг тебе, как и она, верно? Или на самом деле нет? Или на самом деле друг только Леся, а мы с Серегой — где-то совсем на другом уровне, предназначенном для мужиков?       Макс со злостью тушит сигарету, хватает бокал с остатками шампанского, одним глотком допивает и снова смотрит на Женю. Он ждет ответа, ждет продолжения ссоры, но молчащая до сих пор Леся вдруг прерывает обоих:       — Вы с ума сошли, вы оба, — говорит она, выныривая из Жениных объятий. — Мы не просто друзья, забыли? Мы семья, мы — самое важное, что есть друг у друга. И мы можем ссориться, можем спорить, но это не изменит главного.       — Чего главного? — спрашивает Макс сквозь зубы.       И Леся напоминает:       — Твоя боль — моя боль. Твоя душа — моя душа. Забыл?       — Я не забыл! А вот она, похоже, забыла. Завела себе телку, начала наконец с кем-то трахаться…       Женин кулак врезается в его лицо, но это все равно, что ударить бетонную стену: по руке от костяшек до локтя проходит ударом тока резкая боль, а эффекта от удара — только изумленные вытаращенные глаза, не более того. Где-то позади слышен крик, кто-то хватает Женю за плечи, но она всем телом подается вперед, разворачивает корпус и бьет ступней по колену, стараясь попасть каблуком от дорогой парадной туфли.       Это срабатывает: Макс вскрикивает, нагибается, неловко хватаясь рукой за ногу, и тогда Женя завершает удар: изо всех сил бьет вверх коленом, под челюсть, сохраняя инерцию движения, чтобы толчок получился как можно сильнее, как можно более разрушительным.       Она слышит, как трещит на ней платье, рвется на бедрах — вероятно, расходится по шву, но ей плевать. Плевать на истошные вопли Леси, плевать на то, что Макс неловко заваливается на бок, сплевывая кровь с разбитой губы. Она просто хочет ударить еще.       Ударить ногой в лицо, сверху, всем весом, сломать нос, вывернуть набок челюсть, бить снова и снова, пока вместо кожи не остается лишь кровавое месиво с торчащими наружу осколками костей.       Это не Макс сейчас перед ней — конечно, не он. Это Виталик, это Илья, это Тимур, это Виктор: каждый из мужчин, однажды причинивший ей боль, сливается сейчас в единое существо, которое — и только которое — она отчаянно хочет ударить снова, размозжить, уничтожить раз и навсегда.       Уничтожить «держи, это деньги, их должно хватить на аборт», уничтожить «я переспал с ней в ту ночь, когда ты ехала ко мне в Москву», уничтожить «да ладно, от тебя не убудет», уничтожить «лежи и не дергайся», уничтожить все, что они сделали, все, во что они ее превратили.       Но она останавливается. Если Лесин бог существует, то лишь он один знает, чего ей стоит остановиться, но она это делает. Смотрит на Макса сверху вниз, протягивает ему руку.       — Еще раз произнесешь это слово…       — Я понял.       Он хватается за руку, поднимается на ноги, картинно стонет, трогая большим пальцем окровавленную губу. Женя смотрит на его рубашку: на белоснежной ткани — россыпь ярко-красных пятнышек.       — Да вы действительно оба охренели, — слышит она из-за спины, оборачивается и видит в одном шаге от себя сердитую, ошеломленную Лесю, а еще дальше — за столом — невозмутимо наблюдающую за происходящим Марину.       — Принеси аптечку, — просит Женя, снова возвращаясь взглядом к Максу. — Она, кажется…       — Я знаю, где эта чертова аптечка! Я сама ее покупала!       Сердитые шаги, звук резко открывшейся, а потом захлопнувшейся двери, снова шаги — теперь уже вдалеке, в коридоре. Макс ухмыляется, и его ухмылка смотрится страшно из-за наливающейся кровью и распухающей на глазах губы.       — Ох и достанется нам с тобой, — говорит он, весело подмигнув Жене.       — Достанется, — кивает она.       Макс первым двигается вперед, и через мгновение они уже стоят, слившись в тесных объятиях, и большие сильные руки держат Женю за спину, и под щекой ее — успокаивающее тепло тела, чувствующееся сквозь ткань рубашки, и колючий подбородок царапает макушку, и…       — Откуда это взялось? — слышат они вдруг холодное, Маринино. — Вы это не первый раз повторяете: «твоя боль — моя боль». Откуда это?       Женя нервно смеется, утыкаясь лицом в Максову грудь, и по потряхиваниям его мышц понимает, что и он смеется тоже.       — Капитан тебе расскажет, — говорит он. — Я не хочу снова вспоминать эту историю, если честно. Потому что если мы сделаем это прямо сейчас…       — ...то я точно прибью вас обоих.       Вернувшаяся Леся за плечи распихивает их в разные стороны, усаживает хихикающего Макса на стул, раскрывает аптечку. Пока она колдует над его разбитой губой, Женя возвращается к Марине, останавливается рядом с ней, смотрит сверху вниз с извиняющейся улыбкой.       — Думаю, мне нужно переодеться, — говорит чуть смущенно, демонстрируя порванное от подола до талии платье.       Марина серьезно кивает и поднимается на ноги.       — Идем. Я помогу.       И Женя понимает, что воспитательная беседа от Леси — не единственное, что ждет ее этой ночью. ***       В кабинете она первым делом включает свет и бросается к шкафу, чтобы подобрать что-то из одежды. Надеется, что это отложит неизбежное, но куда там: Марина спокойно усаживается в ее кресло, кладет ногу на ногу, прикуривает сигарету, и спрашивает сухо:       — Так откуда это взялось?       Самое паршивое, что Женя не до конца понимает, из-за чего конкретно она злится. Из-за драки? Из-за ссоры? Из-за того, что все это произошло на ее глазах?       Она не знает, и это действительно, по-настоящему паршиво.       — Помнишь, я рассказывала о заказе, когда нам поручили в костюмах супергероев залезть на купол Дома Зингера? — спрашивает Женя, перебирая одежду на полке шкафа. Под руки все время попадается что-то неподходящее: то летние шорты, то гидрокостюм, то (откуда эта хрень вообще тут взялась?) роскошный халат с японской символикой. — Я рассказала тебе не всю историю, у нее было продолжение.       Заказчик тогда хотел, чтобы они лезли наверх без страховки, и общим решением было не делать этого, отказаться. На следующий день их — всех четверых — уволили, сделав в трудовых книжках одинаковую запись «За халатное отношение к работе». Было ясно, что с такой записью найти другую работу будет практически невозможно, и пока они сидели в Летнем саду на лавочке, мучительно размышляя, как поступить, Лесю посетила идея.       — Она сказала, что если уж рисковать, то не за несколько баксов, которые нам бы заплатил работодатель, а за более вменяемые деньги, — продолжает рассказывать Женя, выудив с полки старые джинсы и майку без рукавов. — Предложила выйти напрямую на заказчика и договориться с ним.       — И что? Он пошел на это? — спрашивает Марина.       Женя, стоя к ней спиной, через голову стягивает порванное платье и бросает его на пол. Прыгая на одной ноге, другую всовывает в штанину джинсов.       — У него не было другого выбора. Во всем Петербурге не нашлось больше кретинов, готовых за это взяться.       Застегнув молнию и с трудом пропихнув болт в прорезь на поясе, Женя натягивает майку и поворачивается к Марине лицом.       — Мы снова надели эти дурацкие костюмы и снова полезли наверх, на этот раз безо всякой страховки, — продолжает она. — Я… Мы лезли втроем, потому что Лесю я не пустила.       — Не сомневаюсь, — холодно замечает Марина.       — У нее было гораздо меньше опыта! — вспыхивает Женя. — И не настолько сильные руки, чтобы работать без страховки, и, в конце концов, заказчику было достаточно трех дебилов, незачем было рисковать, добавляя еще одного.       Она поеживается, вспоминая, как страшно было работать на такой высоте, как холодил спины и шеи ледяной ветер, как ноги судорожно искали опору, а ногти на пальцах ломались в попытках крепче уцепиться за обваливающийся местами фасад здания.       — Леся стояла на крыше и передавала нам указания оператора, работающего внизу. Ну как передавала… Кричала во всю глотку, только так ее можно было расслышать.       Женя вздыхает, прикрывает глаза. Несмотря на браваду, ей все еще сложно вспоминать, сложно снова говорить вслух о случившемся. И отстраненное молчание Марины совсем не помогает.       — А потом у Сереги соскользнула нога. Он повис, держась обеими руками за древко знамени, на котором стоит этот чертов орел. Макс был на правом крыле, я на левом, а Серый должен был встать на древко и держаться за оперение, но нога соскользнула, и я до сих пор не понимаю, каким чудом он успел ухватиться руками.       Над Петербургом в тот день низко и тяжело спустились густые темные тучи. Они были так близко, что казалось: еще чуть-чуть, и накроют собой и цветастый Спас на Крови, и купол Казанского собора, и висящего на отлитом из бронзы древке Сергея.       — Я полезла вниз, Макс перебрался через голову орла, а потом он держал меня за ноги, а я, повиснув вниз головой, держала Серегу за шиворот.       Гладкий спандекс скользил под пальцами, порывы ветра становились все сильнее, они взъерошивали волосы, бросали их в лицо, закрывая обзор. Мышцы на руках отчаянно болели, и секунды тянулись, будто резиновые.       — Если бы он не держался руками за чертово древко, я бы не удержала его, конечно, — вздыхает Женя. — Но он держался, а я взяла на себя часть нагрузки, и это дало возможность выиграть время.       — Время на что?       — На то, чтобы сверху спустили страховочные тросы, на то, чтобы прицепить их сначала на меня, а потом на Серегу, и на то, чтобы вытащить нас оттуда.       Она открывает глаза и выдавливает улыбку.       — И это вся история? — спрашивает Марина.       — Нет. Когда нас вытащили, оказалось, что все это была Леся. Она первой поняла, что происходит, она заставила мужиков на крыше построиться цепью, показала, как правильно держать тросы, как вытащить нас. Если бы не она… Я не знаю, что произошло бы.       Женя вспоминает, как они — потные, обессиленные, обмотанные тросами, — вповалку упали на покатую крышу. Сергея трясло, его зубы стучали как чокнутые, Макс нервно смеялся, а сама Женя в истерическом припадке сдирала с плеч дурацкий фиолетовый костюм.       Леся подскочила тогда к ним, повалилась рядом — красная, всклокоченная. Ощупала Женю с головы до ног, затем проделала то же самое с парнями.       — Она орала на нас благим матом, — говорит Женя вслух. — Так ругалась… Никогда не слышала, чтобы она так ругалась. А потом сказала, что это был последний раз, когда мы полезли в задницу дьявола без нее. И любые последующие мероприятия такого рода мы либо будем проходить все вместе, либо не будем вообще.       — Твоя боль — моя боль… — задумчиво произносит Марина в потолок.       — Да. Мы говорили это с ней друг другу там, в горах, говорили, когда становилось совсем плохо. И в тот день, на крыше, она сказала это снова. Понимаешь, мы дружили и до этого, мы были командой, были друзьями, но там, на крыше, мы стали друг для друга чем-то большим. Как будто «твоя боль — моя боль» позволило разделить все теперь не на двоих, а на четверых, и в последующие годы так оно и было.       Женя с грустью улыбается, вспоминая. Она вспоминает депрессию Сергея, вспоминает подозрение на тяжелую болезнь у Макса, вспоминает бесконечные разборки то с клиентами, то с братвой, десятки сложных решений, сотни бессонных ночей, усталость — до тошноты, до рвоты, безденежье — когда не в чем пойти на встречу с потенциальным клиентом и приходится одалживать на пару часов пиджак у знакомых. Все это они всегда делили на четверых.       — Кажется, Макс как раз и пытался сказать тебе, что вы делили это не на четверых, а на троих, — заявляет вдруг Марина. — Все, что предназначалось Лесе, ты брала на себя, верно?       Женя качает головой.       — Он пытался сказать не это.       — А что же тогда?       Видит бог, ей отчаянно не хочется отвечать. Ответить — значит, снять еще один пласт с души, соскрести ржавчину, обнаружить под ней что-то тяжелое, что-то очень и очень тяжелое.       Но выбора нет, и она отвечает:       — Он пытался сказать, что несмотря на все эти годы вместе, я так и не научилась доверять ему настолько же, насколько доверяю Лесе. Он мужчина, и, как бы я ни старалась с этим справиться, я все равно вижу в нем мужчину, чувствую в нем мужчину, и порой мне действительно нелегко быть с ним рядом, быть на его стороне.       Пока Марина переваривает услышанное, Женя хватает со стола початую пачку сигарет, прикуривает и обессиленно падает в кресло для посетителей. Ей странно сидеть здесь, с обратной стороны стола, странно смотреть на по-прежнему покрытую коркой льда Марину, странно не видеть в ее отстраненном взгляде ни капли привычного тепла и нежности. Но она понимает теперь. Правда, без дураков, она понимает, почему Марина рассердилась, почему стала холодной.       — Ты и впрямь готова ради нее на все, — произносит наконец Марина, и Женя кивает, выпуская между губ тонкую струйку дыма. — Ей повезло, что ты так сильно ее любишь. Сегодня ты была со мной, сидела рядом со мной, но смотрела на нее. И бросилась на помощь сразу же, как только заметила намек на опасность.       В ее словах звучит обида, и Женя не знает, что с этим делать. Объяснить, что все это так, но это другая любовь? Но тогда придется рассказывать, чем одна любовь отличается от другой, а у нее нет и никогда не было ответа на этот вопрос. Сказать, что Марину она любит не меньше? Это будет звучать лицемерно и глупо.       И она выбирает другое.       — Послушай, — говорит, наклонившись вперед, чтобы поймать Маринин взгляд. — Дело не в том, на что я готова ради Леси, или ради Макса, или ради Сереги. Они семья, они одновременно тыл и авангард моей армии. А я — одновременно тыл и авангард для каждого из них. Это не делает тебя менее важной, понимаешь? Однажды ты просто станешь частью этой семьи, вот и все. Но на это нужно время, это не произойдет само собой.       Кажется, она говорит что-то не то: лицо Марины снова делается холодным и злым, глаза темнеют, губы сжимаются, а голос наполняется ядом.       — Для этого мне, очевидно, придется спасти кого-нибудь из вас, а я едва ли на это способна.       Женя вдруг начинает смеяться. Несмотря на то, что Марина смотрит на нее как на сумасшедшую, несмотря на то, что ее брови поднимаются вверх, а на лбу прочерчиваются морщинки. Ей и впрямь ни капли не страшно, а только смешно, и это какое-то совершенно новое ощущение, ощущение, которого она раньше никогда не испытывала.       — Ты ведь уже спасала, — объясняет Женя, отсмеявшись и затушив окурок в пепельнице. — Ты спасла меня, когда у меня был приступ. А мы с Максом спасли тебя, когда ты въехала в тех отморозков, помнишь?       Марина приоткрывает рот.       — Вот именно, — Женя снова смеется. — Да и не в спасении дело, правда? Ну или не только в нем. Когда я буду тебе нужна, я буду рядом. Когда я буду нужна кому-то из них — я буду рядом. Вот как это работает, ангел мой. Вот как это работает для всех нас.       Они проводят в кабинете еще несколько минут. Молча курят, молча смотрят друг другу в глаза, молча улыбаются, словно безмолвно договаривая то, что не было произнесено, но легко угадывалось за сказанным.       А потом в дверь стучат, снаружи слышится сердитый Серегин голос, и приходится возвращаться обратно в переговорную, где вовсю гремит музыка, где Яна с Лесей раскладывают по тарелкам упоительно пахнущую еду, где Макс с голым торсом, болтающимся на шее галстуком и жутко распухшей нижней губой, разливает шампанское, где искрит и переливается мишура на двери и стенах, где на стеллаже в углу блестит огнями маленькая искусственная елочка, и где медленно, но верно заканчивается очередной год их жизни.       Они пьют, они танцуют, они веселятся и подшучивают друг на другом. И Леся больше не злится, и Яна лихо отплясывает с Сергеем, и Марина с нежностью поглаживает голые Женины плечи.       А потом, когда веселье начинает идти на убыль, и Женя выходит из переговорной, чтобы забрать из кабинета забытый сотовый телефон, в коридоре ее догоняет Макс.       Притискивает к стене, нависает сверху — тяжелый, потный, с блестящей от влаги кожей обнаженного тела.       — Ты же не сказала ей? — серьезно спрашивает он, глядя в Женины глаза.       Она качает головой.       — Рассказала историю о том, как Серега чуть не свалился с орла на Доме Зингера. Но, Макс, однажды…       — Я знаю. Однажды ты ей расскажешь. Спасибо, что не сделала этого сегодня.       Наверное, все дело в выпитом шампанском, — конечно, в нем, а еще в накопившейся усталости и пережитом стрессе, ведь чем еще можно объяснить, что Женины руки вдруг сами собой обвиваются вокруг Максовой шеи, ноги поднимаются на цыпочки, и щека прижимается к щеке.       — В тот раз я была на твоей стороне, — говорит она тихо. — Не на Лесиной, на твоей.       — Я знаю, кэп. Прости. Я знаю.