Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они прилетают в Минеральные Воды тридцатого декабря в полдень. Едва сев в кресло самолета, Женя тут же засыпает мертвым сном, после посадки Марине приходится долго будить ее, но даже после этого с трапа она сходит в состоянии полусна-полуяви.       — Что-то вы совсем умотали своего капитана, — слышит она сквозь дрему, на ватных ногах поднимаясь по ступенькам автобуса. — Посмотрите, она же спит на ходу.       — Предлагаешь обсудить, кто именно не дал ей выспаться этой ночью?       Продолжения разговора Женя не слышит: она снова выключается, погружается в мягкие объятия сна, и окончательно проснуться ей удается лишь когда автобус прибывает в Домбай, и многочисленная группа сотрудников компании «S&O» с радостными возгласами начинает вытряхиваться наружу.       — Братва, не расползаемся! — громовым голосом командует Макс, по случаю морозов напяливший поверх лысой головы шапку. — Сейчас Серега приведет администратора, выдадим всем ключи, и тогда можете валить на все четыре стороны.       Женя зевает, ловит на себе насмешливый Янин взгляд, и стыдливо прикрывает рот ладонью.       — Проснулась, моя дорогая? — заботливо спрашивает стоящая рядом Марина. — Мы с Максимом уже прикидывали, не придется ли тебя на руках нести в домик.       Вместо ответа Женя наклоняется, зачерпывает полные ладони снега и погружает в них лицо. Снег абсолютно чистый, мягкий, он пахнет свежестью и горным воздухом, а еще он, конечно, холодный, и этот холод прогоняет остатки сонной одури.       — Смотри-ка, в ее взгляде появилась осмысленность, — замечает Яна со смешком. — Жень, умойся еще раз — может, от этого и речевой аппарат снова заработает?       Метко брошенный снежок попадает ей прямо в шею, и Яна с визгом отпрыгивает в сторону, едва не сбив с ног жену Сергея Алену.       — Аккуратнее можно? — вскрикивает та гневно.       Но разбираться некогда: Яна лепит свой снежок, швыряет его в сторону смеющейся Жени, промахивается, и начинает лепить следующий. Через минуту в баталии уже принимают участие почти все: забрасывают друг друга снегом, хохочут, краснея кожей от радости и морозного чистого воздуха.       — Теть Жень, обходи их справа! — орет счастливый Ромка, прикрываясь рукавом от метко запущенного Максом снежка.       — Мама, держи оборону! — вторит ему не менее счастливый Никита. — Они прорываются с флангов!       В общей суматохе Женя вдруг хватает Марину в охапку и прячется вместе с ней за автобусом, вытряхивает снег из растрепавшихся волос, целует припухшие на морозе губы.       — Спасибо, моя дорогая, — смеется Марина. — Я боялась, что еще немного, и против мальчишек будет не устоять. Кстати, я так и не поняла толком, чьи они.       Женя улыбается, продолжая держать ее в своих руках и сдувая прилипшую на щеку снежинку.       — Ромка — сын Сергея и Алены, Никита — сын Леры.       — Леры? — переспрашивает Марина, внимательно разглядывая Женино лицо. — Очень интересно.       Продолжить она не успевает: из-за автобуса слышится громовой бас Макса, сообщающий, что баталия окончена и пора разбирать ключи от номеров и домиков. Приходится возвращаться и вставать в конец очереди из извалявшихся в снегу людей, обмениваться шуточками, улыбаться, постукивать замерзшими в ботинках ногами, и предвкушать горячий душ и не менее горячий кофе в большой кружке.       — Женька, пойдем вечером на смотровую площадку? — откуда-то вдруг появляется всклокоченная Олеся, возбужденно хватает Женю за руку, заглядывает в глаза. — Костик сказал, там шикарный вид на горы, и звезды видно совсем близко!       Марина стонет, спрашивает шепотом:       — А Костик — это кто?       — Лерин муж, — со смехом объясняет Женя. — Лесенок, давай мы сначала все расселимся, потом согреемся, а уже после решим про смотровую площадку, ладно?       — Ну, конечно! — Леся закатывает глаза. — Ты расселишься, и потом тебя из домика будет калачом не выманить. Разве что в ночной клуб, да? Такие теперь у тебя приоритеты.       Она убегает куда-то в начало очереди, а Женя ошеломленно мотает головой и серьезно смотрит на Марину.       — Тебя что, ни с кем не познакомили? — спрашивает сердито.       — Познакомили, конечно, но я почти никого не запомнила. Дорогая моя, а что Олеся имела в виду, когда сказала про смену приоритетов?       — Не важно. Не обращай внимания.       Получившие ключи счастливцы подхватывают сумки и чемоданы и разбредаются по территории. Леся с Яной и ее дочкой, проходя мимо, заявляют, что вечером обязательно пойдут на смотровую площадку, Лерин муж тащит под одной рукой санки, а под другой — хохочущего сына, кто-то из младших менеджеров на ходу интересуется, где здесь можно купить сигареты, а Макс в компании с похожей на снеговика девушкой сообщает, что общий ужин будет в семь, а до тех пор — свободное время, и, конечно, с усмешкой рекомендует провести это время максимально весело.       Наконец, изрядно замерзшие Женя с Мариной тоже получают ключи, выслушивают объяснения вконец замотавшегося Сергея, и, подхватив чемоданы, отправляются искать свой домик.       Они долго идут по аккуратной тропинке между деревьев, на головы то и дело падают пышные снежинки, и вокруг так одуряюще пахнет свежестью, что Женю снова начинает клонить в сон, и только холод, с каждой секундой все глубже прокрадывающийся под одежду, не дает снова задремать на ходу.       — Смотри, моя дорогая. Думаю, нам сюда.       Домик похож на сахарный, из сказки: маленький, раскрашенный в яркие цвета, с уютным крылечком и весело загнутыми краями крыши. Внутри оказывается очень тепло, и Женя с радостным стоном сбрасывает с ног ботинки, а с плеч — теплую куртку, и присаживается на корточки перед пышущим жаром и играющим огненными языками камином.       — Ого, — слышит она из-за спины восхищенное. — Да это целый дворец.       Марина, конечно, преувеличивает: в домике всего одна комната, узкая прихожая и ванная, и все это сложно назвать дворцом, но умело распределенное пространство, дорогая и удобная мебель, большая кровать и стоящие у окна винтажные кресла и впрямь придают месту очарование и делают его похожим на комнату в старинном замке.       — Кто первый в душ? — спрашивает Женя, поднявшись на ноги и повернувшись к камину спиной.       Марина с улыбкой пожимает плечами. Подцепив подол свитера, она стягивает его через голову, оставшись лишь в джинсах и майке на тонких бретельках, скорее подчеркивающей идеальные изгибы тела, нежели прячущей их.       — Хорошо, ты первая, — Женя кивает и принимается неловко хлопать по карманам в поисках сигарет. — Где-то здесь должен быть чайник, и пока ты будешь мыться, я…       Холодные ладони обжигают щеки прикосновением, а горячие губы заставляют замолкнуть на полуслове. Марина целует ее коротко, но очень сильно, будто приказывая «Замолчи наконец».       — Это с ней ты ходила на свидание? — спрашивает она, прижимаясь к Жене всем телом и то ли поглаживая, то ли царапая ногтями кожу на ее щеках. — С этой Лерой?       Ее близость превращает ноги в желе и лишает возможности соображать быстро. Требуется немалое усилие, чтобы понять, о чем она спрашивает, и когда Женя наконец понимает, уже слишком поздно: острые ногти прочеркивают на ее щеках болезненные дорожки, напоминая, что соображать с ответами на такие вопросы нужно гораздо, гораздо быстрее.       — Ай, — вскрикивает она. — Больно же!       — Будет еще больнее, если не ответишь, — предупреждает Марина, оставляя легкий поцелуй на Женином подбородке. — Ну так что? Это та Лера?       — Да, это она.       Вместо награды за скорость ответа, она получает другое — Марина прикусывает кожу на ее челюсти, заставляя снова вскрикнуть:       — Ай! Я же ответила!       — Это был плохой ответ, моя дорогая, — губы касаются уха, горячий язык быстрым мазком оставляет влажный след на коже. — Хорошим ответом было бы объяснение, почему ты не предупредила, что именно эта Лера едет с нами.       Женя растерянно моргает. Ее сердце бьется от смеси недоумения и желания, ее тело — словно из ваты, ее руки безвольно опущены, а большие пальцы цепляются за карманы джинсов.       Она не понимает. Пытается понять, но близость Марины, ее прикосновения, ее запах, жар ее кожи, — все это не дает мыслить быстро и ясно.       — Ты правда не понимаешь? — Марина вдруг заглядывает ей в глаза, и Женя быстро кивает. — Господи, дорогая моя…       Новый поцелуй — горячий и требовательный, но в нем больше нет злости, нет силы. Он манящий, он укутывающий, он сладкий до такой степени, что у Жени сами собой поджимаются пальцы ног от ощущений, наполняющих тело.       Холодные ладони Марины — под ее свитером: на боках, на спине. Пальцы протискиваются под пояс джинсов сзади, ногти царапают кожу.       — Я думала, ты пойдешь в душ, — хрипло выдыхает Женя.       — А я думала, мы договорились, что ты будешь думать как можно меньше.       Марина вдруг отстраняется, резким движением стягивает с себя майку, роняет ее на пол, а потом — в это с трудом можно поверить — опускается перед Женей на колени.       Красивая, полуголая, с рассыпавшимися по плечам тяжелыми прядями волос, с припухшими губами и темными глазами — боже, она прекрасна настолько, что на нее больно смотреть, но Женя все равно смотрит: затаив дыхание, плавясь от щемящей нежности, вслушиваясь в потрескивание дров в камине за спиной, утопая в запахе мороза, дерева, и, возможно, счастья.       Они встречаются взглядами, и от этого по позвоночнику сверху вниз пробегает дрожь. А потом Марина задирает свитер вместе с футболкой, обнажив кусочек живота, и целует воспаленную кожу, одновременно с этим ловкими движениями пальцев расстегивая ремень на джинсах.       Женя испуганно сглатывает, не в силах пошевелиться, не в силах издать хоть какой-нибудь звук: например, спросить, какого черта она делает. Она вся сжимается изнутри, и вид стоящей перед ней на коленях Марины почему-то вызывает не возбуждение, а только леденящий страх.       Звук расстегивающейся молнии, влажный поцелуй над впивающейся в кожу резинкой белья, ощущение жесткой ткани, скользящей вниз по ногам и собирающейся в гармошку у лодыжек. И — холод. Мертвенный холод.       «Скажи ей, — стучит в висках ударами молотка. — Скажи ей, что не можешь, что не готова, скажи, что не хочешь этого»       Но вместо слов из горла вырывается только полувздох-полувсхлип: короткий, жалостный, едва различимый.       «Останови ее, пока не стало слишком поздно. Если ты пойдешь на это, если сделаешь это ради нее, то это будет последнее, что вы сделаете вдвоем. Ты просто не сможешь остаться с ней после этого»       Словно что-то почувствовав, Марина вдруг останавливается и снизу вверх смотрит на Женю. Ее взгляд — ласковый и теплый, ее щеки порозовели, а ямочки на щеках стали заметнее, глубже.       Вот так — сверху вниз — она кажется очень маленькой, хрупкой. На изогнутой спине блестят капли пота, смешанные с прядями волос, полукружья груди темнеют набухшими кончиками, длинные пальцы лежат на Жениных бедрах, не двигаясь, но едва заметно подрагивая — то ли от возбуждения, то ли от сменившего холод жара.       «Ничего не выйдет, — вспыхивает в голове ударами тока. — У нас ничего не выйдет. Я не смогу, а она не станет с этим мириться. Господи, чем я думала, когда соглашалась? Я же знала, знала, что никогда не смогу...»       — Дорогая моя, держись от них подальше, — голос Марины мягкий и теплый, в нем нет ни обвинения, ни даже досады.       — От кого «от них»? — с трудом выдавливает Женя.       — От мыслей, которые делают тебя такой испуганной.       Она медленно берет Женю за руки и тянет вниз: не заставляя, но приглашая. И Женя подчиняется, неуклюже садится на пятки, краснеет, осознав, что джинсы все еще болтаются у нее на лодыжках, и это значит, что со стороны она выглядит до ужаса нелепой, и…       Марина притягивает ее ближе, обнимает за шею, помогает сесть более удобно, а потом, чуть отодвинувшись, стаскивает с вытянутых вперед ног сморщенные штанины джинсов.       Теперь Женя чувствует себя еще глупее: сидя на полу рядом с камином в трусах, носках и теплом вязаном свитере. Она смотрит на Марину, на которой из одежды — лишь джинсы, и сравнивает, против воли сравнивает, и понимает, что это сравнение никогда не будет в ее пользу.       С мучительной ясностью она понимает: мифическое равенство, которому она так радовалась, — всего лишь иллюзия, миф, ничего больше. Ей никогда не стать такой, как Марина: открытой, свободной, воздушной и манящей. Максимум, что она может — старательно скрывать свою угловатость, свою неловкость, свое…       На то, чтобы остановиться, уходит львиная доля оставшихся сил. Женя делает глубокий вдох, медленно выдыхает. Марина молчит, не двигается, смотрит исподлобья, словно ожидая удара.       — Ты говорила, что люди бросали тебя и уходили, потому что не могли быть на равных, — произносит Женя вслух, старательно продолжая вдыхать и выдыхать.       Марина кивает.       — Как это было?       Короткая усмешка, за которой прячется боль. Опущенные плечи, прикушенная на мгновение губа. Грусть, смешанная со злостью.       — Это было по-разному, — тихо говорит она. — Кто-то молча исчезал, ничего не объясняя, а кто-то всеми силами старался унизить меня, подчинить, сделать меньше, чем я есть, сделать незаметнее, стереть часть меня, чтобы суметь справиться с оставшейся частью.       Женя молчит, обдумывая услышанное. Молчит долго, но Марина не торопит — сидит напротив, на теплом полу, не двигаясь. Просто ждет.       В памяти почему-то всплывает первое лето в Таганроге. В тот год многое было первым: первый курс, первая любовь, первые друзья, первые месяцы жизни вне дома, вот и лето тоже было первым — жаркое, пахнущее раскаленным асфальтом и морем.       И что-то еще… Да, кажется, было что-то еще. Была она — тогда еще юная и открытая миру Женька, были ее книги, ее уютные вечера с чаем, ее стихи, торопливо записанные на листках старого блокнота, ее «Наутилус» на обшарпанных кассетах, любимые потертые джинсы, клетчатый плед на кровати, фотографии, заботливо вставленные в альбом.       Все это было, действительно было, по-настоящему, без дураков, и разве все последующее смогло стереть это начисто? Разве все последующее уничтожило это навсегда?       — Я до сих пор иногда пишу стихи, — говорит вдруг Женя вслух и, против ожидания, ни капли не пугается сказанного. — Очень редко, обычно на это попросту не хватает времени, но иногда они сами рождаются в голове, и я записываю их. Даже блокнот специально купила — похожий на тот, что был у меня в Таганроге.       Марина смотрит на нее без улыбки, и Женя благодарна ей за это. Она снова задумывается, но на сей раз слова приходят быстрее:       — С твоим приходом в мою жизнь, я снова начала испытывать много нежности, и это страшно, да, я боюсь этого чувства, боюсь, что оно снова сделает меня слабой и уязвимой. И я боюсь, что эта слабость и уязвимость…       — Оттолкнет меня от тебя? — спрашивает Марина осторожно.       — Нет, не оттолкнет, — будто в противовес, Женины слова быстры и отрывисты. — Другое. Как будто я перестану соответствовать тому, что ты от меня ждешь. Перестану быть твоим рыцарем на белом коне.       — И тогда?..       — И тогда ты найдешь себе другого рыцаря, более подходящего.       Выпалив это, она подбирает под себя ноги, скрещивает их, усаживаясь по-турецки, опускает ладони поверх голых коленей. Теперь ей почему-то не кажется, что сидеть на полу в трусах и свитере — это нелепо. Теперь ей кажется, что сидеть так — правильно. Прямо сейчас, прямо здесь, рядом именно с этой женщиной… Это правильно.       — Ты боишься меня потерять? — переспрашивает Марина. — В этом дело?       — Нет. Я боюсь разочаровать тебя, боюсь, что ты… Не знаю. Решишь, что быть со мной слишком сложно, что быть со мной слишком тяжело, что быть со мной — гораздо труднее, чем быть с…       — С мужчиной?       На этот раз она попадает в точку, и Женя кивает, прикусив губу. Она вспоминает, как много раз мучилась и страдала из-за того, что Лека — не парень, вспоминает все тяжелые мысли о будущем, о невозможности завести семью, детей, об изначальной ограниченности их отношений и о внутреннем несоответствии, которое бесконечно терзало ее. О несоответствии самой прекрасной и самой яркой любви этому настолько по-дурацки устроенному миру.       — Сейчас все проще, конечно, — говорит она быстро. — Проще, чем было тогда, я читала, что в Голландии даже разрешили однополые браки, но мы живем в России, а не в Голландии, и здесь-то их точно не разрешат никогда.       — Погоди, дорогая моя, — Марина делает жест рукой, останавливая. — Я что-то окончательно запуталась, давай помедленнее, ладно? Ты начала с того, что чего-то ужасно испугалась, потом спросила, как именно меня бросали люди, после заговорила об уязвимости, а в итоге пришла к тому, что мы едва ли когда-нибудь сможем пожениться. Объясни, пожалуйста, какая связь?       Женя судорожно втягивает в себя воздух, пальцами впивается в колени.       — Связь самая прямая. Когда ты стала снимать с меня штаны, я испугалась, да, и по привычке объяснила это последствиями насилия, последствиями травмы. Но сейчас я думаю, что дело не только в этом, что есть что-то еще, а последствия насилия — это самое простое объяснение, которое далеко не всегда бывает верным.       — Принцип бритвы Оккама, только наоборот? — усмехается Марина.       — Пусть так. Когда в Таганроге я ходила к психологу, она говорила, что первый ответ, который приходит тебе в голову — это защита. Копни глубже, посмотри на второй ответ, на третий, а потом уже решай, какой из них верный.       Женя на мгновение бросает взгляд на поленья в камине. Огонь погас, но угли продолжают тлеть, потрескивая и испуская за стеклянной перегородкой ярко-красные искры.       — Мне сложно поверить, что ты действительно выбрала меня, — продолжает она, вновь взглянув на Марину. — Сложно поверить, что я не эксперимент, не мимолетное развлечение, не новый опыт. Когда ты говоришь, что любишь меня, я верю, но когда ты молчишь — начинаю сомневаться.       По лицу Марины разливается бледность. Еще секунду назад розовые, щеки становятся белыми, выцветает кожа на губах, и только по обнаженной груди расползается краснеющее на глазах пятно.       — Подожди, — просит Женя, осознав, что именно услышала Марина в ее словах. — Я закончу, хорошо? До сегодняшнего дня я считала, что мои сомнения — твоя вина, потому что только ты можешь их развеять. Но это самый простой ответ, самый первый, а второй пришел мне в голову только сегодня.       — И каков он, этот второй ответ?       Женя зажмуривается, прежде чем ответить.       — Второй ответ — это то, что ты не обязана ничего делать с моими сомнениями. Не обязана убеждать меня в своей любви, не обязана доказывать, что любишь. Мне просто нужно научиться верить тебе, вот и все. Тогда тебе не придется ничего доказывать.       Она медлит, прежде чем открыть глаза. А когда открывает, видит лишь изумленный Маринин взгляд, ее разомкнутые от удивления губы, ее приподнятые вверх брови.       — Я сама должна научиться быть достойной твоей любви, — повторяет Женя. — Я сама должна поверить, что я достойна.       Марина молчит. Убийственно тяжело, долго молчит, и это невозможно выносить, в этом невозможно находиться. О чем она думает? Наверное, о том, что связалась с сумасшедшей, о том, что по сравнению с ней Олег был не так уж плох, о том, как поскорее вернуться в Питер, чтобы успеть до наступления нового года, чтобы отпраздновать его с нормальными людьми — возможно, с тем же Олегом?       — Скажи что-нибудь, — просит Женя глухо. И добавляет жалко: — Пожалуйста…       Вместо того, чтобы ответить, Марина снова смотрит на нее — внимательно, пристально, без улыбки. Словно изучает, словно пытается вглядеться как можно глубже. В ее глазах — подозрение. Подозрение?       — Ты что… Думаешь, что я вру? — понимает вдруг Женя.       — Да, моя дорогая. Я думаю, что ты врешь.       Марина изящным движением поднимается на ноги, подбирает с пола майку, надевает ее, расправляя на груди и животе. От нее словно бы веет холодом и отстраненностью, и Женя не знает, что с этим делать.       — Я иду в душ, — бросает Марина, не глядя на нее.       — Хорошо. Ладно.       Она хватает с кровати одно из аккуратно сложенных полотенец и скрывается за дверью ванной, а Женя, проводив ее взглядом, неловко нащупывает валяющиеся рядом джинсы, натягивает их на себя, туго застегивает ремень на талии. Выходит в прихожую, надевает ботинки и куртку, хлопает по карманам, проверяя наличие сигарет, и вываливается на улицу — в холодную снежную зиму, в ледяной ветер, от которого тут же перехватывает дыхание и начинает жутко чесаться нос.       Вероятно, именно холод и ветер — основная причина появления слез на ее щеках. Не то чтобы у нее не было повода плакать, но причина ведь точно не в том, что после всего сказанного Марина просто не поверила ей? Нет, причина не в этом, конечно же, нет.       Может быть, это совокупность причин — бьющая в лицо снежная пурга, не желающая работать зажигалка, темные облака, сгущающиеся над головой. Горькая сигарета между зубами, сугробы, через которые так трудно идти, устремляющиеся к небу зеленые сосны, напоминающие о чем-то полузабытом.       А еще — то, что Марина ей не поверила.       — Женька? Ты что здесь делаешь?       Леся стоит на пороге домика, по виду ничем не отличающегося от того, из которого только что пришла Женя. Из-за ее плеча выглядывает встревоженная Яна, и запах свежезаваренного кофе почему-то вызывает приступ тошноты.       — Заходи! Господи, что с тобой такое? Снимай куртку, давай отряхну… Ты в сугробах валялась что ли? Или ползком сюда добиралась? Боже мой, ноги-то насквозь мокрые! Кира, принеси теплые носки, они на моей кровати.       — Сейчас, тетя Олеся!       Теперь они хлопочут вокруг нее все трое — Леся, Яна и ее дочь, похожая на нее так сильно, будто на заводе-изготовителе специально сделали две копии: одну побольше, другую поменьше. Общими усилиями Женю вытряхивают из верхней одежды, заставляют переодеть носки, полотенцем вытирают промокшую от подтаявшего в тепле снега голову. Заталкивают внутрь комнаты и усаживают на диван, а потом садятся рядом — Леся по левую руку, Яна по правую.       Комната отличается от ее, Жениной. Здесь нет кресел и нет камина, зато есть две кровати и узкий диван, есть маленький холодильник и электроплитка с пышущим жаром чайником. И телевизор на тумбочке — пузатый старый телевизор с усиками антенны, направленными вверх.       — Ну? — спрашивает Яна нетерпеливо.       — Что «ну»? — Женя достает сигареты, но Леся больно бьет ее по руке, глазами показывая на усевшуюся на кровати Киру. Ей лет семь, кажется — класс первый-второй, волосы заплетены в косички, а по-детски пухлый рот приоткрыт от интереса.       — Что произошло? Вы поссорились?       Женя тяжело вздыхает, размыкает губы, чтобы ответить, и тут же закрывает рот.       Поссорились ли они? Нет, не поссорились, ведь это не было похоже на ссору — просто очередной поток бессвязного выражения чувств, и поток неудачный, очевидно.       — Давай я позвоню Сереге и Максу, — предлагает Леся, сочувственно поглаживая Женино колено сквозь грубую ткань джинсов.       — Нет, — вырывается у нее испуганное. Еще только их тут не хватало. — Не надо, я просто… Я просто давно не была с кем-то, не как друзья, а… Не была с кем-то в паре, понимаете? И я не знаю, как правильно поступать, что можно говорить, а что нельзя. Может, этому где-нибудь учат, а?       Судя по выражению их лиц — нет, не учат. Женя снова вздыхает, вертит между пальцами пачку сигарет.       — Я сказала Марине, что хочу стать достойной ее любви, — говорит она, опустив глаза вниз. — А она сказала, что не верит мне, и ушла в ванную. А я, черт побери, понятия не имею, что делать в таких ситуациях! Идти за ней? Ждать, когда вернется? Что?       Яна первой начинает смеяться, за ней — через секунду — прыскает Леся, а потом подхватывает и Кира. Женя обреченно качает головой.       — Ну да, да, смешно, знаю… Мне тридцать лет, а я понятия не имею, как все это работает. Когда Ленка обижалась или не верила, ее нельзя было трогать: надо было выждать момент, когда она немного остынет, и только потом идти с извинениями. А как быть с Мариной?       — Жень, — Яна больше не смеется. Теперь она заглядывает в Женино лицо, улыбается ласково. — Ты что, пытаешься найти универсальный способ обращаться со всеми людьми на свете?       — Вот именно, — подхватывает Леся. — То, что ты хочешь понять, можно узнать только на практике, и у каждого человека это будет разное. Но я совершенно уверена, что Марина не из тех, кто считает хорошим решением проблемы просто убежать, не сказав ни слова. Она… Как бы это сказать…       — Не оценит.       — Именно.       Все это так просто и обыденно, и, наверное, идеально подходит под пресловутый принцип бритвы Оккама, но Женя чувствует: это не все. Есть что-то еще, что-то, заставившее ее прийти именно сюда, а не к Сереге или Максу, что-то назойливое, едва уловимое, что-то странное.       «Она мне не верит. Может быть, в этом все дело?»       — Мне первый раз в жизни сказали такое, — хмурится Женя. — До сих пор никто никогда не говорил, что не верит мне. Я ведь не вру, я даже не умею толком врать, правда, Лесенок?       — Правда, — подтверждает Леся с улыбкой. — Ни разу не слышала, чтобы ты лгала.       — Вообще ни разу? — удивляется Яна. — Даже во благо?       Леся успевает ответить первой.       — Не бывает лжи во благо, врать — это грех, и он не может быть благим, никак.       «Что ж, — думает Женя. — По крайней мере, Лесина вера никуда не делась»       — Я не знаю, грех это или не грех, — говорит она вслух. — Но точно знаю, что лгать — это значит унижать того, кому лжешь. Как будто заранее решить, что он не справится с правдой, не сумеет ничего с ней сделать, как-то обойтись.       Ее взгляд падает на замершую на кровати Киру. Девочка слушает, раскрыв рот, внимательно и сосредоточенно.       — А ты как считаешь? — спрашивает ее Женя.       Она удивляется так сильно, что открывает рот еще шире, таращит глаза.       — Вы меня спрашиваете, тетя Женя? — голос тонкий, похожий на писк мышонка.       — Тебя, конечно. И прекрати называть меня тетей, зови по имени, а то начну звать тебя дядей в ответ.       Яна пинает ее локтем в бок, но Женя не обращает внимания. Она улыбается покрасневшей Кире и ждет ответа.       — Врать плохо, — говорит Кира. — Но все это делают, потому что боятся друг друга.       — Боятся? — теперь приходит Женина очередь удивляться.       — Да, боятся, что кто-то узнает о них правду и разочаруется, — девочка с успехом преодолевает сложное слово. — Ну, просто… Перестанет любить.       Яна пересаживается на кровать, притягивает дочь к себе, обнимает, зарывается носом в волосы на макушке.       — Когда это ты успела так повзрослеть? — спрашивает она.       — Мам, ну перестань! Мне уже восемь вообще-то!       Значит, не шесть или семь. Просто выглядит как первоклашка, а может, все восьмилетки так выглядят, — кто его знает. Ясно одно: маленькая девочка лучше любого взрослого понимает суть вранья, и, очевидно, за свою жизнь сталкивалась с ним немало.       — Спасибо, — кивает ей Женя. — И вам спасибо, девочки, пойду я, пожалуй, обратно.       — Уверена? — Леся за плечи поворачивает ее лицом к себе, касается щекой, шепчет на ухо: — Если хочешь, оставайся, мы напишем ей сообщение, что ты здесь, и вы увидитесь за ужином.       — Нет, Лесенок. Спасибо, но нет.       В прихожей она с трудом втискивает ноги в отсыревшие ботинки, натягивает куртку, параллельно выслушивая десяток указаний о том, что ей нужно идти прямиком домой, а там обязательно принять горячую ванную и поставить обувь сушиться. Пропускает рекомендации мимо ушей, целует сначала Лесю, потом Яну, а после садится на корточки перед жмущейся к бедру матери Киры.       — Ты молодец, — говорит тихо. — И ты права: люди врут, потому что боятся, что их не будут любить. А храбрым и смелым не нужно врать для того, чтобы их любили.       Она подмигивает, поднимается на ноги и выходит наружу: решительно и быстро. Спрыгивает с крыльца в снег, пробирается через сугробы, и совсем скоро оказывается у своего (Нет, не своего! Их с Мариной!) домика. Поднимается по ступенькам, входит внутрь, сбрасывает на пол куртку и ботинки, и в одних носках проходит в комнату.       Марина лежит на кровати, закутанная в белый махровый халат. Ее волосы влажные после душа, в руках — какая-то книга.       — Прости, что ушла, — говорит Женя, присаживаясь на край кровати. — Похоже, восьмилетний ребенок гораздо лучше меня разбирается в человеческих отношениях, и мне важно было услышать то, что она мне сказала.       — Что именно? — Марина опускает книгу на живот. Она смотрит мимо Жени, лицо равнодушное, но это равнодушие больше не может ее обмануть.       — Люди врут, потому что боятся, что их не будут любить. Вот что она сказала, и это правда, все верно, все абсолютно так. Я думаю, именно поэтому ты мне не поверила. Думаю, тебе уже говорили нечто подобное, правда? И это оборачивалось ложью и разочарованием.       По Марининому лицу невозможно ничего прочитать. Она как изваяние — застывшее и холодное. Что происходит в ее голове? О чем она думает? Что чувствует?       — Ты ошибаешься, моя дорогая, — голос спокойный, равнодушный, чужой. От него по Жениному позвоночнику проходит волна дрожи.       — В чем именно я ошибаюсь?       — Практически во всем, если уж мы говорим откровенно.       Марина наконец поворачивает голову и смотрит Жене в глаза.       — Это не тебе нужно работать над тем, чтобы быть достойной моей любви. Это мне нужно что-то сделать с собой, чтобы стать достойной тебя. Вот почему я не поверила, а вовсе не потому, что кто-то уже говорил мне такие слова. Потому что нет — не говорили. Ни разу.       — Ты… Шутишь?       — Нет. Не шучу. Ты идеализируешь меня, моя дорогая, я уже не первый раз говорю тебе это, но ты никак не можешь понять: это правда.       Женя открывает рот, чтобы возразить, но Марина жестом просит ее помолчать.       — Помнишь, я рассказывала тебе историю о бедной красивой девочке, которой хотелось учиться, но родители видели в ней проститутку? Это неправда, я солгала, перевернув все с ног на голову, потому что все было наоборот: это они заставляли меня учиться, это они хотели, чтобы я пробивала себе дорогу в жизни не красивым лицом и телом, а головой, а я… Что ж, я хотела легкой и красивой жизни, и не понимала, к чему трудиться, если все можно получить просто так, если мужчины вокруг готовы обеспечить мне все, что я захочу?       Она переводит дыхание и продолжает говорить, с каждым словом все ускоряя темп:       — Я все детство терпеть не могла Сяву, его постоянно ставили мне в пример, как будто это он старший, а не я, как будто я должна на него равняться, а не наоборот. Конечно, он был умным, а я нет, но родители преподносили это как приговор, постоянно твердили, что если я не возьмусь за ум, то отправлюсь на панель, как будто это было единственным выходом, единственным вариантом!       Женя размыкает губы, но слова застревают у нее в горле. То, что говорит Марина, ошеломляет, но еще сильнее ошеломляет то, как она это говорит — словно исповедуется, словно торопится рассказать всю правду, до самого конца.       — Дай сигарету, — просит она, и Женя послушно достает из кармана джинсов пачку. Подносит зажигалку, прикуривает сама.       — Мариш, зачем ты врала? — спрашивает тихо.       — О, я врала тебе не только об этом! — быстрая затяжка, запах дыма и горечь сигарет. — Я сказала, что хотела стать учительницей, но это тоже вранье, на самом деле я хотела сниматься в кино, хотела уехать из богом забытого Ленинграда в Москву и поступить во ВГИК, но у нас не было денег на эту поездку, у нас вообще никогда не было денег, потому что Сяве вечно нужно было оплачивать то дорогу до места проведения очередной олимпиады, то редкие книги по математике, то приличный костюм, то что-то еще. Они сказали мне идти в педагогический или отправляться на панель, и я пошла — черт, тогда я еще надеялась, что смогу хоть чем-то им угодить, хоть как-то занять достойное место в их глазах.       — История о парне, которому ты дала списать, тоже ложь? — Женя курит, избегая смотреть на Марину. Просто не может.       — Нет, это действительно было. Я бы сдала экзамен, если бы не этот парень, или если бы родители и мерзкие тетки в экзаменационной комиссии поверили мне, но они не поверили, и после этого мне стало все равно, я устала бороться, устала пытаться дотянуться до Сявиного уровня. Это было в самом начале девяностых, Союз распался, творился жуткий бардак, всюду стали появляться бандиты и коммерсы, их называли новыми русскими, они… У них были деньги, была красивая жизнь, было все, чего я хотела.       Женя понимает вдруг, что не хочет слушать дальше. Она примерно представляет себе, что услышит, и не может поверить в то, что пока она жила в общаге, ходила в институт, встречалась с Виталиком, Марина уже по уши увязла в чуждом и опасном мире, окруженная… Кем? Бандитами? Коммерсами?       — А кулинарный техникум? — спрашивает Женя, потушив сигарету и тут же прикурив новую. — Ты говорила, что поступила туда через год после того, как не вышло с педагогическим.       — Да, моя дорогая, ты подобрала отличное слово — не вышло, — Марина нервно смеется. — Я не поступила в кулинарный техникум, меня туда отправил мужчина, с которым я стала жить практически сразу после заваленных экзаменов. Он был из коммерсов — мелкая сошка, несколько ларьков на рынке, но тогда мне казалось, что его сотовый телефон, доллары в пачках и золотые часы на запястье — это буквально вершина мира.       — Он любил тебя?       — Он любил меня трахать. Ему было сорок два, мне восемнадцать, и он хотел гораздо чаще, чем мог, а когда не получалось — бил меня смертным боем.       «О, господи!»       Женино сердце пропускает удар, а потом еще один, и еще. Губы дрожат, пальцы тоже, и непонятно, что делать, как реагировать, куда кидаться? В том, что произносит Марина, в этих ее словах так много боли, так много равнодушной и привычной боли, что от этого попросту жутко.       — Тебе не обязательно продолжать, — с трудом выдавливает Женя, но Марина резко мотает головой.       — Нет, я должна. Я хочу, чтобы ты поняла до конца, а для этого придется рассказать все.       Она глубоко вдыхает, плотнее запахивает халат на груди, садится выше, опираясь о спинку кровати.       — Мы прожили с ним год, когда ему пришла в голову идея открыть ресторан. Тогда он и отправил меня в этот техникум, сказал, что я должна овладеть профессией, чтобы потом уметь управлять поварами на нужном уровне. Через три месяца после начала занятий его убили, подкараулили вечером у подъезда и забили до смерти. Все мои вещи, деньги, документы остались в квартире, в которой мы жили, но я боялась туда возвращаться, боялась того, кого могу там встретить.       — И что ты сделала?       Марина усмехается с горечью.       — Я не хотела возвращаться к родителям, никак не могла этого сделать, и пошла к Семену Витальевичу, который вел наш учебный поток. Он сказал, что поможет, но я должна отработать, авансом. Как в дерьмовых фильмах, понимаешь? И я отработала, с легкостью отработала, и потом отрабатывала еще два года, пока не закончила техникум.       — Твою мать, — выдыхает Женя. Ее трясет, все тело под одеждой покрылось холодным потом.       — Да. Так все и было. Был не только он, были и другие, потому что мне нужно было что-то есть и где-то спать, но не думай, что речь шла только о выживании — совсем нет! Если бы это было так, я бы вернулась к родителям. Но я по-прежнему хотела красивых шмоток, дорогих украшений, хотела танцевать в ресторанах и ездить на автомобиле. Это не история про девочку, которая пыталась найти свое место в жизни, нет. Это история про блядь, которая пробивала себе дорогу при помощи смазливой мордашки и красивой фигуры.       — Марина…       — Подожди, я почти закончила. Потом было модельное агентство, я говорила, что меня туда пристроил Костя Лазарев, но не упомянула, что он был из бандитов, и не мелкого пошиба, а весьма серьезного уровня. Костя Лазарь, так его называли. Под ним было несколько кинотеатров, рынки, автомойки, гостиница, еще что-то… Он трахал меня несколько месяцев, а потом нашел себе девочку посвежее, а меня сплавил в модели — откупился напоследок. Можно сказать, это был карьерный взлет: из бандитской подстилки я превратилась в подстилку для фотографов, дизайнеров, визажистов. Чтобы получить хороший контракт, нужно было раздвигать ноги, и я делала это, делала снова и снова. Пока не появился Олег.       — Что?       Женя не верит своим ушам. До сих пор все то, что рассказывала Марина, было ужасным, диким, отвратительным, но… далеким. Получается — не таким уж далеким? Получается, все это было совсем… недавно?       — Да, — Марина смело смотрит на нее, и Женя не выдерживает, отводит взгляд. — Только после встречи с ним я прекратила все это. Ты отвозила меня однажды — видела, в какой помойке я работала? Именно туда попадают шлюхи, которые больше не хотят быть шлюхами.       Женя силится понять. Мысли бессвязно мечутся, сердце колотится как бешеное, очень трудно сосредоточиться, вобрать в себя все услышанное, переосмыслить, разложить по полочкам. Получается, еще пару лет назад Марина была… Как она сказала? Шлюхой?       О, господи.       — Чтобы получить контракт с нашей конторой, тебе тоже пришлось с кем-то спать? — выдавливает Женя, заранее замирая от ужаса.       — Нет. Я же сказала: с появлением Олега я это прекратила. Контакт с вами вообще был случайностью — я знаю, что мое портфолио вы выбрали из трех десятков других. Мне просто повезло, вот и все.       — Олег знал? Знал, какой жизнью ты жила до него?       — Нет. Я ему не сказала. Он знает ту же версию, которую я изначально рассказала тебе — приукрашенную, видоизмененную, сокращенную донельзя. Я рассказывала эту версию ему, рассказывала тем, кто был до него. И тебе рассказала ее же.       Кивнув, Женя встает с кровати и делает несколько неуверенных шагов к окну. Опирается ладонями о спинку кресла, смотрит за стекло — туда, где трещит мороз, туда, где падают с неба все новые и новые хлопья снега.       И эта белесая чистота, эта зимняя сказка так контрастирует с услышанным, так резонирует о сказанное, что озвученная грязь как будто становится еще грязнее, еще отвратительнее.       — Теперь ты знаешь, — голос за ее спиной глухой и равнодушный. — Услышав сегодня, что ты хочешь стать достойной моей любви, я поняла, что больше не смогу скрывать от тебя все это. Ты влюбилась в изломанную женщину, выросшую из что-то из себя представляющей девочки. Но это не я, Жень. Мне очень жаль, мне правда очень и очень жаль, но это не я.       «Жень» вместо «Моя дорогая». «Шлюха» вместо «Изломанная женщина». Мир как будто перевернулся с ног на голову, черное стало белым, а белое — черным.       — Такое ощущение, что бог издевается надо мной, — произносит Женя, подходя ближе к окну и упираясь разгоряченным лбом в холодное стекло. — Тридцатое декабря, день до наступления нового года, и я снова чувствую все это.       — Что? О чем ты?       Она не отвечает. Прикусывает зубами нижнюю губу, втягивает ее в себя, стискивает челюсть сильнее, и останавливается лишь ощутив во рту металлический привкус крови.       Девяносто восьмой год. Первое января девяносто восьмого. Ледяная Москва — огромная, пугающая, в которой так легко заблудиться, потеряться, пропасть без вести. Занесенные снегом улицы, мерзнущие руки в карманах куртки, криво приклеенные на стене листки бумаги — объявления о работе. «Требуется бухгалтер», «Требуется оператор ПК», «Требуется официантка».       И — боль. Глубокая, острая, постоянная боль.       — Женя?       — Да, — она отзывается, расслышав в голосе Марины неподдельную тревогу. — Мы с Ильей расстались в канун нового года, поэтому я так сказала. Сказала, что бог издевается. Если он есть, конечно.       Как же хочется отмотать все назад. Просто нажать кнопку перемотки, и чтобы зашуршала кассета в магнитофоне, и чтобы все стало так, как было до. До этого дня, до этого разговора, до этой — теперь уже новой — боли.       Женя сглатывает слюну с привкусом крови и, оттолкнувшись от окна обеими руками, поворачивается лицом к Марине. Та по-прежнему на кровати, но поза изменилась: теперь она сидит на пятках, голые колени торчат из-под подола халата, руки тесно обхватывают грудь и плечи, лицо отстраненное, а щеки горят температурным огнем.       — Я не знаю, что сказать, — говорит Женя, и это честно, это правдиво на сто процентов, потому что она правда не знает.       — Может, и не нужно говорить? — Марина пытается улыбнуться, но улыбка больше похожа на гримасу, искажающую лицо.       — Нет, нужно. Я просто…       Она замолкает, подходит к кровати, осторожно садится на самый краешек. Ногтями царапает ткань джинсов, одергивает на животе свитер, потом — словно стало трудно дышать — расправляет кусающуюся шерсть горловины.       — Я понимаю, почему ты рассказывала ту, другую историю. Понимаю, почему сейчас рассказала эту. Ты снова хочешь убедить меня в том, что любить тебя не за что и незачем. И снова слова застревают в горле, и снова в висках бьется: «Люди врут, потому что боятся, что если скажут правду, то их не будут любить»       Дышать все еще тяжело, чертова горловина свитера давит на шею, в глаза словно песка насыпали, и воздух в комнате такой плотный, такой густой. Она как будто в ловушке, в плену, в плену собственных решений и собственных ошибок. И выход только один, да только вот ей не слишком подходит этот чертов выход.       — Ладно, — произносит Женя на выдохе. Резко и отрывисто. — Ладно, черт… Послушай. Посмотри на меня и послушай.       — Жень…       — Нет, — она нагибается вперед, опирается ладонями о поверхность матраса. — Я слушала тебя, теперь твоя очередь. Мне очень сложно сейчас, и поэтому, вероятно, я не смогу говорить последовательно и внятно, но… Просто послушай меня, хорошо?       Марина кивает, пряча от Жени всхлип, но та замечает — конечно, замечает. Точно так же, как замечала слезы в уголках глаз, замечала румянец на щеках, замечала сжатые в кулаки руки, передернутый спазмом живот.       — Мы все — плод ошибок наших родителей, — говорит Женя, продолжая упираться ладонями в мякоть матраса. — Твои научили тебя тому, что любить можно только послушных и талантливых девочек, пробивающихся в жизни упорным трудом. Они не замечали всего остального, им не нужно было все остальное, только это, и они научили тебя, что только это и важно.       Она переводит дыхание, судорожно сглатывает и продолжает с усилием:       — Но штука в том, что для меня важно не это. Не могу сказать, что мне плевать на твое прошлое — это было бы ложью. Я слушала тебя и ненавидела каждого из уродов, позволивших себе прикоснуться к тебе, сломать тебя — физически или морально, а, скорее, и то и другое вместе. Я не верю, что все это было для тебя легко, как бы ты меня ни убеждала, я никогда в это не поверю. Потому что я видела и продолжаю видеть другое.       Марина больше не может сдерживать всхлипов. Она плачет, слезы бегут по щекам, стекают по подбородку, капают на грудь. Женя смотрит в ее глаза и не знает — да, черт возьми! — не знает, как облегчить это, как забрать это, как разделить на двоих.       — Я вижу молодую женщину, полную жизни, любящую эту жизнь. Вижу человека, умеющего быть рядом, умеющего шутить и смеяться, умеющего грустить и горевать, умеющего держать за руку и гладить по плечу. Я вижу женщину, которая была со мной — тогда еще незнакомкой — когда мне было тяжело и плохо. Вижу женщину, не побоявшуюся бросить вызов всему миру и пойти за своими чувствами. Ранена ли ты? Да, безусловно. Отвратительна? Нет. Однозначно — нет.       Чувств так много, отчаянно много, и они раздирают изнутри, распирают, рвутся во все стороны разом. Женя ощущает, как набухают слезы в ее собственных глазах, как подступает к горлу тяжелый ком, но ей плевать — прямо сейчас она вся в Марине, в ее боли, в ее отчаянии.       — Ты не виновата, — говорит она, и вдруг понимает: да. Это оно. То, что все это время стремилось вырваться наружу. — Ты не виновата, слышишь? Это не твоя вина.       Марина с ужасом смотрит на нее, лицо залито слезами, губы искажены в гримасе боли, руки на груди — крест-накрест, в защищающем жесте.       — Ты спятила, — шипит она едва различимо. — Ясно? Ты сумасшедшая.       Женя не двигается, не пытается приблизиться или отдалиться. Не отрывает взгляда, набирает в легкие воздуха, и повторяет:       — Это не твоя вина.       Марина бросается на нее неожиданно, резко. Бьет сжатыми кулаками по плечу, по груди, по подбородку. Каждый удар — лихорадочный, синхронно с все новыми всплесками рыданий, бессвязных выкриков, льющихся по щекам слез.       — Ты не виновата, — повторяет Женя, перехватывая ее руки. — Это не твоя вина.       Несколько долгих секунд они борются — Марина дергается всем телом, пытается вырваться, но Женины ладони крепко держат ее запястья, и она знает, что скорее умрет, чем отпустит их.       — Иди сюда, — просит Женя, когда рывки стихают, становятся медленнее, не такими отчаянными. — Иди сюда, ко мне, и мы переживем это вместе.       И снова этот взгляд, полный недоверия и ужаса. Снова взгляд, в котором — «Ты врешь», «Ты притворяешься», «Ты такая же, как они», «Тебе просто что-то нужно от меня», «Ты не можешь действительно этого хотеть».       — Иди ко мне, — повторяет Женя, крепче сжимая тонкие запястья. — Ты не виновата, и тебе больше не нужно проживать это одной.       Еще один всхлип, еще один вырвавшийся между губ полухрип-полустон, и Марина сдается. Обессилено падает в Женины руки, плачет, прижимаясь щекой к ее животу, изо всех сил обхватывает обеими руками бедро и стискивает крепче крепкого.       — Я с тобой, — шепчет Женя, больше не пытаясь сдерживать собственные слезы. — Я здесь, я никуда не уйду. Ты ни в чем не виновата, слышишь? Не виновата.       Она гладит растрепавшиеся волосы, гладит вздрагивающую от рыданий спину — нежно и трепетно, боясь сделать еще больнее, отчаянно желая излечить, успокоить рвущуюся на ошметки боль.       Она сглатывает соленые слезы, слизывает их с собственных губ языком, и застывает, ощутив неуверенное прикосновение пальцев к ладони, упирающейся в матрас. Только через несколько ударов сердца понимает, чувствует: это Марина целует ее руку. Целует, а потом прижимает ладонью к груди.       — Ты не виновата, — шепчет Женя, прежде чем переместиться, укладывая обессиленную Марину на бок и ложась рядом. — Обещаю. Ты ни в чем не виновата.       Она прижимает к себе беззащитное дрожащее тело и закрывает глаза.       «Ты не виновата. Ты ни в чем не виновата»