Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Они не пропускают ужин только благодаря Максу, который решает зайти за ними, прежде чем отправиться в ресторан. Он долго стучит в дверь, прежде чем Женя выныривает наконец из тревожного сна и, бросив взгляд на сжавшуюся в комок спящую Марину, идет открывать.       — Что случилось? — спрашивает он сразу же, с порога. — Почему ты такая помятая?       Она помятая потому что последние несколько часов то держала в руках рыдающую Марину, то рыдала сама, то проваливалась в усталый сон, чтобы через несколько минут проснуться снова.       Но ему не нужно об этом знать.       — Мы заснули прямо в одежде, папа-медведь. В остальном все нормально.       — Ладно, верю, но вам неплохо бы поторопиться: уже без пятнадцати семь, скоро начало.       Заверив Макса, что они обязательно придут, Женя будит Марину, помогает ей умыться, расчесать спутанные волосы. Одеваются молча: трясущиеся пальцы Марины не могут застегнуть пуговицу на поясе юбке, и Женя снова приходит на помощь. Застегивает, одергивает кофточку, расправляет складки на ткани.       Она не хочет никуда идти, и понимает, что Марина тоже не хочет — боже, конечно, нет! — но идти необходимо, ужин запланирован очень давно, не появиться на нем — значит пустить насмарку все вложенные Лесей и Сергеем усилия по подготовке.       — Мы ненадолго, ладно? — в прихожей она обнимает Марину, успокаивающе целует ее влажный лоб. — Постараемся уйти как можно быстрее.       Конечно, они опаздывают: когда входят в зал ресторана, все уже на месте — сидят за общим большим столом, пьют вино и шампанское, пробуют закуски. Гомон трех десятков голосов заполняет небольшое помещение, под потолком летают клубы сигаретного дыма, мальчики-официанты бегают между столом и стойкой бара с подносами.       Женя с тревогой сжимает Маринину руку, заглядывает ей в лицо.       — Ты как? — спрашивает тихо.       — Ничего, нормально. Я справлюсь, если ты будешь рядом.       Вместе, крепко сплетенные пальцами, они подходят к столу, улыбаются, отвечают на многочисленные приветствия, и занимают свои места. Слева от них — Сергей с Аленой, справа — Лера с мужем. Не самая приятная компания, но остальные кресла заняты, и Женя не чувствует в себе сил пытаться что-то менять.       Макс, конечно же, во главе стола. Стоит, нависая, расплескивая напиток на плечи соседей, что-то громогласно рассказывает, то и дело потирая свободной пятерней блестящую под светом люстры лысину.       — Куда вы дели детей? — спрашивает Женя у Кости, Лериного мужа. Она по-прежнему не хочет отпускать Маринину руку, и это добавляет неловкости в процесс доставания сигарет из кармана джинсов, но Костя приходит на помощь: подносит ей зажигалку, прикрывает ладонью огонек пламени.       — Они в бассейне, бесятся под присмотром аниматора, — отвечает, улыбнувшись в ответ на благодарный Женин кивок.       Перегнувшись через него, Лера добавляет:       — Никита уже сообщил, что это лучшая поездка в его жизни. Теперь тебе придется всегда таскать нас собой на корпоративы, госпожа Ковалева.       — Тогда придется зачислить его в штат, — вяло отшучивается Женя. В другой ситуации она была бы рада поболтать с Лерой и Костей — оба ей нравятся, отлично смотрятся вместе, и, похоже, они отличная команда. Но сейчас все ее мысли занимает молчаливая и несчастная Марина.       Макс стучит вилкой по бокалу, гомон стихает, и он, рисуясь произносит первый тост. Женя не слушает — она мысленно отсчитывает минуты, после которых можно будет уйти обратно в домик. Кажется, Макс вещает что-то о корпоративном братстве, товариществе, карьером росте и прочей ерунде, без которой, если откровенно, вполне можно было бы сегодня и обойтись.       Когда он заканчивает, все нестройным хором кричат «Ура», соприкасаются бокалами, и над столом вновь повисает несмолкаемый гомон. Вот только теперь к нему добавляется еще и музыка — кажется, ее включает бармен. Что-то из французской эстрады семидесятых, кажется, Дэниел Гишар.       — Жень, по-моему, на горизонте еще один меломан, — со смехом заявляет Сергей. — Давай познакомим тебя с ним? Будете вместе собирать старые пластинки и морочить всем голову своими никому не известными песнями.       — Иди в задницу, — советует Женя, слегка покраснев. Ей и впрямь нравятся старые песни, нравятся старые пластинки и кассеты, — ну так и что? — Да, я консерватор, это давно известно, и предпочитаю магнитную ленту компакт-дискам, а видео-кассеты люблю больше, чем DVD.       — Консерватор-лесбиянка? Как мило. Не знала, что такое бывает.       Женя не сразу соображает, кто это сказал. Только по гневному взгляду Сергея, брошенному на жену, понимает: она. Алена. Кажется, никто не слышал — только они четверо, плюс, возможно, Лера и Костя, но даже это слишком. Даже это слишком много.       Она не знает, что делать, как реагировать. Чувствует, как под столом Марина крепко сжимает ее пальцы и понимает, что нужно что-то сказать, защититься, хотя бы выругаться, но не получается: это слово, брошенное походя, произнесенное так легко и с таким презрением, замораживает, приковывает к стулу, склеивает челюсти между собой.       Сергей шепчет Алене на ухо что-то сердитое, а она с невозмутимым видом ест салат, отхлебывает кроваво-красного вина из бокала, поджимает губы.       — Госпожа Ковалева, ну ты чего? — слышит Женя возмущенный Лерин шепот. — Так и будешь молчать?       И да, она молчит. Ненавидит себя за это, ненавидит всей силой души, всей яростью, какую только можно себе представить, и — молчит. Ей стыдно, ужасно стыдно, но она ничего не может ответить.       — А ну-ка, пойдем покурим, — Лера не предлагает, она приказывает, но Женя качает головой. — Пойдем, говорю! Быстро.       — Иди, — еле различимо шепчет Марина, вытягивая руку из Жениной ладони. — Со мной все в порядке, иди.       Идти нельзя. Ни в коем случае нельзя. Не сейчас, не так, но сил бороться нет, и Женя вылезает из-за стола и, будто прибитая, бредет следом за летящей к входной двери Лерой.       — Кэп, ты куда? — слышится за спиной Максов голос.       — Отвяжись от нее! — смеется кто-то. — У девчонок свои секреты, разве не понимаешь?       На улице очень холодно. Мороз усилился, ветер дует изо всех сил, бросая в лицо острые и болючие хлопья снега. Лера тут же замерзает в своем тонком платье и кардигане, Женя в джинсах и свитере, но тоже мерзнет, дрожь пробирает до самого позвоночника.       Они быстро закуривают, пряча в ладонях огонек зажигалки. Прикосновение Леры приятно, но от него все равно веет холодом, как и от слов, которые она произносит.       — Я не поняла, что это было? Эта странная женщина в лицо оскорбила тебя, а ты просто промолчала? Почему?       Женя глубоко затягивается и качает головой.       — Она не оскорбила, — объясняет, выдохнув смесь сигаретного дыма и морозного пара.       — А, по-моему, очень даже оскорбила, — возражает Лера сердито. — Она не просто прилюдно озвучила твою ориентацию, она придала этому негативный окрас, насмехалась над тобой.       — Но я действительно та, кем она меня назвала.       — И что? Это не дает ей права оскорблять тебя за это!       Дверь за их спинами распахивается, выпуская на улицу клубы пара, и из этих клубов появляется Сергей.       — Вы с ума сошли, — говорит он, отбирая сигарету сначала у Жени, потом у Леры, и выбрасывая их в урну. — Идите немедленно внутрь, замерзнете.       Они послушно идут, но вместо того, чтобы проводить к столу, Сергей хватает их под руки и тащит в сторону от бара, где обнаруживается уютный закуток с двумя диванами и круглым столиком, увенчанным массивной пепельницей.       Лера садится на один диван, Женя и Сергей на другой — напротив. Снова закуривают, пытаясь согреть окоченевшие пальцы об огонек зажигалки.       — Прости, — говорит Сергей, сбоку глядя на Женю. — Я поговорю с ней, такого больше не повторится.       — Твоя жена гомофоб? — спрашивает Лера.       — Очевидно, так, — он вздыхает, уставший и расстроенный. — Ей не нравятся голубые, не нравятся негры, не нравятся евреи и черт знает кто еще.       — Тогда она просто дура.       Невозможно понять, почему все это так злит именно Леру. Ведь она — не голубая, не негр, не еврейка и не черт знает кто еще. Но при этом злится так, словно являет собой все вышеперечисленное вместе взятое.       — Капитан, — Сергей осторожно касается ладонью Жениного колена. — Ты как вообще?       — Нормально.       — Нормальнее некуда, — снова влезает Лера. — Ее оскорбили прилюдно, а она сидит и молчит, потупив глазки. Какого дьявола, Ковалева? Я думала, ты смелее.       Сергей принимается защищать ее, долго говорит о том, что на самом деле она смелая и храбрая, но Женя не слушает. Она медленно курит, думая о том, что даже в такой мелкой ситуации не смогла защититься сама, не смогла посмотреть Алене в глаза и сказать: «Да, я такая, и что?», не смогла ответить ей ни единым словом.       А что будет, если кто-то скажет нечто подобное Марине? Им обеим?       Стыд. Жуткий, отчаянный стыд, и больше ничего.       — Вот вы где, — слышится рядом веселый голос. — А я вас на улице искал.       Это Костя, приятный и милый Костя подходит, по-хозяйски падает на диван рядом с женой, обнимает ее за плечи.       — Что происходит? — спрашивает, утащив у Сергея из пачки сигарету.       — Обсуждаем, какого черта Женька ничего не ответила на Аленин выпад, — объясняет Лера, подавая ему зажигалку. — Реузов, если бы тебя кто-нибудь назвал голубым, что бы ты сделал?       Костя пожимает плечами.       — Ничего, — говорит, усмехнувшись. — Я не гей, зачем мне что-то делать в такой ситуации?       — А если бы был геем, — Лера никак не унимается.       — Тогда сказал бы, что каждый имеет право спать с кем хочет, если это не запрещено законом.       Женя вдруг вздрагивает и смотрит на него — пристально, серьезно.       — Ты считаешь, что быть геем — это просто спать с мужчинами? — спрашивает она сухо. — Считаешь, что все сводится только к сексу?       Костя качает головой.       — Спать, любить — какая разница? Гея делает геем секс с мужчиной, разве нет? Это та точка, где он превращается в гея. Все, что до этого — ухаживания, дружба, чувства, можно назвать по-другому.       — Я согласен, — заявляет Сергей, и Женя мысленно стонет — конечно, он согласен. — Может, гейские отношения и состоят не только из секса, но в итоге все сводится именно к нему. Это единственное отличие.       Лера молчит, и Женя смотрит ей в глаза, мысленно спрашивая: «Ты тоже так думаешь?» И понимает: да. Она тоже так думает. Она тоже считает, что все сводится только к сексу.       — Вы хотите сказать, что если я люблю женщин, но не сплю с ними, то это делает меня… кем? — спрашивает Женя, прищурившись.       — Нормальной, — отвечает Костя.       Нормальной. Твою мать. Да твою же мать!       — Реузов, ты несешь ахинею, — быстро и со злостью в голосе заявляет Лера. — Какого дьявола ты вдруг решил, что можешь определять, кто нормальный, а кто нет? То, что тебе повезло быть частью большинства, еще не делает тебя нормальным, а ту же Ковалеву ненормальной.       — Перестань, — морщится Сергей. — Она абсолютно нормальная, ее просто сбила с толку ее розовая подружка, вот и все.       Женя понимает, что с нее достаточно. С силой вдавливает сигарету в пепельницу, встает на ноги и молча уходит, не слушая летящих в спину вопросов. В зале она лицом к лицу сталкивается с Лесей, обнимает ее на секунду, будто получая тем самым толику сил, толику поддержки, смотрит в глаза.       — Что случилось? — встревоженно спрашивает Леся.       — Скажи, — вместо ответа просит Женя. — Если бы это была не Марина, если бы на ее месте был мужчина, ты была бы за меня рада?       Леся молчит, но это не имеет значения: они всегда с легкостью умели читать ответы в глазах друг друга. Женя кивает, размыкает объятия и перемещается к столу за Мариной.       — Пойдем, — говорит, протянув руку ладонью вверх.       Марина принимает руку, хватается за нее, следует за ней к гардеробу. Женя помогает ей надеть пальто, плотнее завязывает шарф под горлом. И когда они уже готовы уйти, их догоняет Макс.       — Кэп, какого черта происходит? — спрашивает он.       Она смотрит в его глаза, долго смотрит, пристально, а затем вместо ответа задает свой вопрос:       — Как думаешь, что делает гея геем? Секс с мужчинами или что-то еще?       Макс хмурится, ухмыляется — видимо, придумав остроумный ответ, а потом, осознав, что для остроумия сейчас не время, снова хмурится.       — Я думаю, гея делают геем чувства к мужчинам, а уж выражает он их при помощи секса или серенады под окном поет — дело десятое. И раз ты спрашиваешь, то, я так понимаю, кто-то из наших друзей считает иначе?       — Да, — кивает Женя. — Кто-то из наших друзей считает иначе.       Она поднимается на цыпочках, целует небритую Максову щеку, подхватывает Марину и уходит в морозную зимнюю ночь. ***       Они разговаривают практически до утра. Сидят в креслах у окна, Марина — в своем махровом халате, Женя в теплой пижаме. На столике — два бокала, пепельница и бутылка вина.       Эту бутылку им приносит Макс, всего через двадцать минут после того, как они возвращаются домой. Стучит в дверь, а когда Женя открывает, сует холодную бутылку ей в руки и быстро проговаривает: «Я решил, что вам это не помешает сегодня». И тут же уходит, не дожидаясь ответа.       — Хоть кто-то из друзей по-прежнему любит меня, — говорит Женя, возвращаясь вместе с бутылкой обратно в комнату. В ящике рядом с электрическим чайником она находит штопор, на узкой полке — пару бокалов.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает свернувшаяся в кресле калачиком Марина.       Женя ставит бокалы и бутылку на столик, раскрывает штопор, ногтями сдирает плотную упаковку с горлышка и ввинчивает металлическую спираль в пробку.       — Мне кажется, они гораздо больше любили и принимали меня, пока я была одна, — объясняет, ловким движением вытаскивая пробку. — А теперь появилась ты, я изменилась, и они изменились тоже.       Вино — темно-рубиновое, густое — стекает по стенкам бокалов. Оно одуряюще пахнет холодным виноградом и отпечатывается сладостью на губах и языке. Сделав глоток, Женя подбирает под себя ноги, почти полностью копируя позу Марины. Смотрит в окно на продолжающий идти снег.       — Думаю, они не знают, как встроить нас в свою привычную логику жизни, — продолжает она, подумав. — Будь ты или я мужчиной, им было бы в разы проще: они бы даже обрадовались, наверное. Но мы с тобой женщины, и они не знают, что с этим делать.       — Разве с этим обязательно нужно что-то делать? — спрашивает Марина. Ее бокал стоит нетронутый, между пальцев тлеет сигарета.       — Нужно, конечно, как иначе? Люди ведь смотрят, видят, задают вопросы, и на эти вопросы приходится отвечать. На той неделе я случайно услышала, как один из клиентов спрашивал у Сергея, есть ли у меня мужчина — вероятно, хотел позвать на свидание или что-то вроде. Серега замялся, он не знал, что ответить. Промямлил что-то про то, что я несвободна, и смылся, наскоро попрощавшись.       — Тебя это расстроило?       — Нет, не расстроило, но заставило задуматься, — Женя встает, стягивает с кровати покрывало и накрывает им Маринины ноги. Ловит благодарный взгляд и садится обратно в кресло. — Мои тетя и дядя, например, ничего не знают о том, кто я и какая я. Когда-то давно я привозила к ним в гости Шурика, и они были так счастливы, так рады, ты даже не представляешь.       Марина усмехается.       — Почему же? Хорошо представляю, — говорит она. — Когда я познакомила Олега с родителями, они тоже были на седьмом небе. Думаю, это был единственный раз за всю жизнь, когда они по-настоящему гордились мной.       В сказанном очень много горечи и бессилия, — как будто Марине слишком долго пришлось доказывать, что она достойна любви родителей, и в итоге, несмотря на все потраченные силы, из этого так ничего и не вышло.       — Ты можешь представить, как знакомишь их с женщиной? — спрашивает Женя. В комнате темно, в сгустившихся сумерках невозможно различить все детали лица, но гримасу, которая на мгновение его искажает, видно даже слишком хорошо.       — Нет, не могу. Проститутка, тупая и бесталанная, да еще и лесбиянка? Не думаю, что мне будет по силам это пережить. А ты? Смогла бы сказать тете и дяде?       Женя качает головой.       — Они бы этого не вынесли, — объясняет глухо. — Они уже старенькие оба, у тети постоянные проблемы с сердцем, дядя — диабетик, я не могу так рисковать их здоровьем.       — Только поэтому? — прищуривается Марина. — А если бы они были моложе, если бы они были здоровы, сказала бы?       Это очень сложный вопрос, и Женя не уверена, что знает ответ. Конечно, ей немедленно хочется сказать «Да», но будет ли это правдой? Она не знает.       Тетя, конечно, плакала бы неделю после такого сообщения. Жалела бы ее, Женю, расспрашивала бы, можно ли это вылечить, и как так получилось, и откуда это взялось. Дядя больше волновался бы за соседей — не дай бог узнают, позор будет на всю улицу.       Разочаровались бы они в ней? Нет, едва ли — несмотря на то, что они вырастили ее, практически все детство заменяя родителей, они никогда не были достаточно близки для того, чтобы позднее разочароваться.       — Я могла бы сказать, — отвечает наконец Женя. — Но зачем? Мне не нужно их одобрение, никогда не было нужно.       — Глупости, — слышит она в ответ. — Если бы тебе не было нужно их одобрение, ты бы не возила к ним своего парня.       Марина права, и эта правда камнем бьет в живот, заставляя на секунду перестать дышать. Действительно — если одобрение не нужно, тогда почему она знакомила их с Шуриком? И почему всякий раз, когда речь заходит об отношениях с девушкой, в первую очередь она думает о них и о невозможности их с ней познакомить?       Думать об этом тяжело, почти невыносимо, и Женя торопливо переводит тему:       — А что насчет брата? Ему ты могла бы сказать?       Марина пожимает плечами.       — Сяве могла бы, потому что ему плевать и всегда было плевать. На меня, на родителей, на все, кроме его любимой науки. Можешь себе представить, он звонит им раз в два месяца, не чаще. И то только потому, что я заставила его дать слово, что он будет это делать.       Женя качает головой. Ей никогда этого не понять: если бы ее родители были живы… Боже, она звонила бы им каждый день, по два раза в день, и виделась бы с ними так часто, как только смогла бы.       — Вы с братом совсем не близки? — спрашивает она, подливая вина в свой бокал.       — Совсем, — отвечает Марина, ловит Женин вопросительный взгляд и тоже берет бокал в руки, покручивая между пальцами. — Незадолго до встречи с Олегом у меня был очень тяжелый период, морально тяжелый: депрессия, потеря жизненных сил, самобичевание. Я тогда очень много пила, и в одну ночь на пьяную голову позвонила Сяве в Лондон.       — Зачем? — удивляется Женя.       — Хотела с кем-то поделиться, кому-то рассказать. Он послушал меня всего несколько минут, а потом прервал и заявил, что завтра лекция и ему пора отправляться в постель. Я попросила в отчаянии: «Скажи хоть что-нибудь, я же твоя сестра, ты, ублюдок»       — А он?       — А он сообщил, что я сама виновата, и нечего лезть к нему с этими блядскими проблемами. Не была бы блядью — и проблем бы не было, вот что он сказал мне на прощание.       Господи, как отвратительно, как мерзко и глупо. Женя наклоняется вперед, протягивает руку поверх столика, дожидается, пока Марина протянет свою, и с нежностью, мягко сжимает ее пальцы.       — То, что он так сказал, не делает тебя виноватой, — говорит тихо.       — Конечно, нет, — соглашается Марина. — Виноватой меня делает то, что я сама устроила себе такую жизнь, сама ее выбрала и сама ее прожила.       Сказав это, она отдергивает руку назад, делает несколько быстрых глотков вина, и пристально, исподлобья смотрит на Женю.       — Сейчас, когда адреналин схлынул, и у тебя было время подумать… Ты все еще хочешь быть со мной?       В этих словах много вызова, много отчаяния, но еще больше — уязвимости, как будто рухнувшая сегодня стена еще не успела возвестись снова, не успела подняться в полный рост.       — Да, — отвечает Женя без улыбки.       — Но почему? Я не понимаю, действительно не могу понять. Секс со мной тебя не слишком интересует, более того — ты фактически не получаешь от него удовольствия, не испытываешь оргазма. Познакомить меня с тетей и дядей нельзя. Твои друзья не принимают нас с тобой, им не нравятся наши отношения, и от этого ваши с ними отношения усложняются тоже. Плюс, как ты верно сказала сегодня, мы живем не в Голландии, а в России, и наши отношения никогда не закончатся свадьбой. И учитывая все это, а еще то, что ты связалась с потасканной блядью, через которую прошли десятки, если не сотни мужчин, учитывая все это… Зачем я тебе?       Выпалив этот вопрос, она со стуком ставит на столик опустевший бокал. Прикуривает новую сигарету, отбрасывает назад волосы, упавшие на лоб. Женя смотрит на нее — такую красивую, такую несчастную, такую усталую. И понимает вдруг. Все до конца понимает.       — Ты нужна мне, потому что рядом с тобой я чувствую себя живой и свободной, — говорит она просто. — Когда ты со мной, все вокруг становится другим: чистым, открытым, настоящим. Я знаю, что могу опираться на тебя и знаю, что ты можешь опираться на меня тоже. То, что я чувствую к тебе, заставляет хотеть так много из того, о чем я раньше даже не думала: я хочу показать тебе Таганрог, показать город, в котором прошла важная часть моей жизни. Набережную, скамейку у моря, студгородок, общежитие, в котором я жила и в котором произошло так много всего… Я хочу поехать с тобой в Италию, чтобы несколько дней подряд ходить по галерее Уффици, искать работы твоего любимого Боттичелли, держать тебя за руку и слушать, как ты рассказываешь мне о живописи. Я хочу…       Женя прерывается на секунду, прежде чем продолжить.       — Я хочу просыпаться и засыпать рядом с тобой, хочу ссориться и мириться, хочу слушать вместе музыку со старых пластинок, подпевая любимым песням. Да, у нас не будет свадьбы. Да, я никогда не смогу сделать тебе предложение, а ты никогда не сможешь его принять, но…       Она снова замирает, до боли стискивает руки в кулаки.       — Но, возможно, нам достаточно будет того, что мы просто будем друг у друга? Без штампа в паспорте, без колец, пускай… Но, может быть, даже без этого всего остального будет достаточно? Зная, что эти отношения придется от многих скрывать. Зная, что родители никогда не узнают и не примут этого. Зная, что часть друзей уйдет, а на то, чтобы сохранить отношения с оставшимися, понадобится много, очень много усилий. Понимая все это, понимая так хорошо, как никогда в жизни, я все равно отвечаю «да». Я хочу быть с тобой. Я все еще хочу быть с тобой.       Марина молчит, застывшая в своем кресле, недвижимая, холодная. Женя не торопит: гасит догоревшую до фильтра сигарету, разливает по бокалам остатки вина, пальцем подбирает скатившуюся по стеклу случайную каплю.       — Ты ничего не сказала о том, как ты собираешься все это проделывать с отвратительной потасканной блядью, — слышит она глухое и тяжелое.       — А я и не собираюсь, — отвечает спокойно и без капли сомнений. — Ты не потасканная блядь, а прекрасная женщина, которой пришлось за свою жизнь пройти через много дерьма. И если ты еще не поняла, я не твой брат и не твои родители. И я точно знаю: ты не виновата в том, что с тобой случилось. Кто угодно виноват, но только не ты.       Она подходит к Марине, протягивает ей руку, помогает подняться с кресла. Они стоят близко друг к другу, нос Марины на уровне подбородка Жени, и эта разница в росте, весьма ощутимая при отсутствии каблуков, привычно сжимает грудь нежностью.       Женя осторожно убирает прядь волос с Марининого лица, заправляет ее за ухо, а потом опускает ладонь на заднюю часть шеи.       — Я ответила на твой вопрос, — говорит она тихо. — Могу я задать тебе такой же?       Марина кивает и, качнувшись вперед, утыкается лицом в Женину шею. Она молчит, и это страшно, ощущение от этого — как будто кто-то выжимает внутренности на манер мокрого постельного белья, свернутого в неаккуратный жгут. Женя чувствует горлом тяжелое дыхание и понимает, что ее сердце в шаге от того, чтобы рухнуть и разбиться к чертовой матери. Снова.       Наконец, Марина отстраняется, ее рука поднимается, чтобы погладить Женину щеку — это ласковое прикосновение, нежное, но от него кровь окончательно застывает в венах. Женя чувствует ее дыхание — неровное, Женя видит ее взгляд — настороженный, Женя пытается понять, что именно происходит сейчас у нее внутри, и как бы не лезло в голову банальное «надежда», ей все же кажется — нет. Не надежда. Что-то другое.       — Моя дорогая, — беззвучно, одними губами произносит Марина.       Тянется вверх, губы размыкаются, а рука на Жениной щеке гладит, заставляя склонить голову, и до поцелуя остается всего несколько миллиметров, и он будет, точно будет, но… В считанные мгновения Женя понимает: нет. Не так. Уже нет.       В последний момент она поворачивает голову, чувствует прикосновение губ на щеке, след от дыхания на коже. Трет пальцами закрытые глаза, стараясь взять под контроль весь хоровод эмоций, бушующий внутри.       — Мне нужен ответ, — произносит, глядя в сторону, часто моргая, чтобы прогнать ощущение песка в глазах. — Прости, милая, но мне нужен ответ.       — Женя… — в Маринином голосе звучит тревога. — Посмотри на меня.       И она смотрит. Заставляет себя посмотреть, заглянуть в глаза — темные, глубокие, любимые глаза.       — Я люблю тебя, — говорит Марина тихо. — И поэтому мой ответ — нет.