Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Раз-два-три-вдох! Раз-два-три-вдох! Раз-два-три-вдох!       Плечи болят, ноги резкими толчками отталкиваются, стараясь попадать в ритм.       Раз-два-три-вдох! Раз-два-три-вдох!       Лицо погружается в воду, выходит из воды, снова погружается. Все тело — как стрела, выпущенная из лука, летящая вперед одним мощным движением.       Раз-два-три-вдох! Раз-два-три-вдох!       Кувырок, переворот, удар ногами, и снова — стрела летит в пахнущей хлором воде, тело покрыто тонкой пленкой пота, корпус послушно поворачивается в такт движениям, добавляя скорости, добавляя ритма.       Раз-два-три-вдох! Раз-два-три-вдох!       Руки хватаются за бортик бассейна, подтягивают тело вверх, пересиливая натяжение воды, бедра ударяются о скользкую поверхность плитки, грудь ходит ходуном, кожа пышет жаром.       — Тетя Женя, я тоже хочу так плавать! — слышится рядом звонкий голос. — Научи меня!       — Нет, меня! Я первый сказал, что хочу! — еще один голос, шум возни, пыхтение.       Женя поворачивает голову и видит, как они сцепились друг с другом — Ромка и Никита, оба в одинаковых плавках, оба худые и белокожие, только у Ромки темные волосы — как у Сергея, а у Никиты светлые — видимо, Лерины.       — Эй, — говорит Женя, видя, что еще чуть-чуть, и дело дойдет до настоящей драки. — Если хотите научиться, идите сюда, а если собираетесь набить друг другу морды — сделайте это в другом месте, пожалуйста.       Они подходят, слегка удивленные.       — Теть Жень, нельзя говорить «набить морды», — заявляет Ромка. — Это плохое слово.       — Дядь Ром, — в тон отвечает Женя. — Это бить морды нельзя, потому что насилие — плохой способ разбираться с проблемами. А говорить так вполне можно.       Она хлопает ладонью по плитке рядом с собой, и мальчишки усаживаются — Ромка вплотную к Жене, слегка разочарованный Никита — рядом с ним.       — Ну так что? — спрашивает Ромка. — Научишь?       — Научу. Только отдохну минут десять, и начнем учиться. А вы разминку делали?       Оба синхронно закатывают глаза и издают одинаковое «у-у-у».       — Ничего не «у», — усмехается Женя. — С неразогретыми мышцами вы все равно много не наплаваете.       — Теть Жень, а покажи бицепсы, — Ромка смотрит на нее восторженными глазами. — Никитос, смотри, какие мускулы!       — Попроси нормально, покажу.       Он слегка краснеет, но все-таки преодолевает смущение:       — Жень, покажи бицепсы, а?       Одним ловким движением поднявшись на ноги, Женя сгибает руку в локте и напрягает мышцы. Бугорки не такие уж большие (и слава богу!), но пацаны все равно приходят в восторг, просят потрогать, сжимают пальцами.       — Ты… Вы качаетесь? — восхищенно спрашивает Никита.       Женя закатывает глаза. И этот туда же.       — Мы ж с тобой знакомились, помнишь? — спрашивает она. — Я Женя, ты Никита, никаких теть и никакого «выканья», идет?       За те пятнадцать минут, что уходят на разминку, они становятся почти друзьями. Женя показывает упражнения, которые сама делает каждое утро, мальчишки старательно повторяют, изредка задавая вопросы. Смеются, когда Женя заявляет, что в их возрасте была худой как щепка и носила косы, открывают рты, услышав, что при этом она занималась легкой атлетикой. Окончательно она покоряет обоих, исполнив прямо на плитке у бассейна сальто — вначале вперед, а потом и назад.       После разминки они втроем прыгают в воду, занимают крайнюю дорожку, и начинают урок. Женя показывает правильные движения, выдает мальчишкам по пенопластовому коврику и велит два полных круга тренироваться в работе ногами.       Они уплывают, двигаясь немного неловко, а Женя смотрит вверх и чуть в сторону — там уже минут пять стоит Янина дочка, Кира. Смотрит с большим интересом, но подойти не решается.       — Иди к нам! — машет рукой Женя.       Кира испуганно машет головой, но Женя изображает строгое лицо и повторяет:       — Иди к нам, не бойся.       Она подплывает к металлической лестнице, помогает Кире спуститься. Девочка тут же вцепляется в ее руку мертвой хваткой.       — Не умеешь плавать? — понимающе кивает Женя. — Хочешь, научу?       Следующие полтора часа она проводит в воде. Показывает Ромке и Никите движения руками, смотрит, как они барахтаются, поправляет и подсказывает. Когда они уходят на тренировочные круги, переключается на Киру — поддерживает ее за спину или живот, учит правильно дышать, правильно распределять нагрузку, чтобы удерживаться над водой.       К финалу занятия мальчишки довольно сносно проплывают кролем от одного бортика к другому, Кира же смелеет достаточно для того, чтобы отказаться от пенопластовой страховки и самостоятельно, поднимая кучу брызг, проплыть сантиметров семьдесят и упасть прямиком в Женины руки.       Из бассейна они вылезают порядком утомленные. Ромка с Никитой наперебой обмениваются впечатлениями, трогают мускулы — свои и друг друга, немного рисуются перед притихшей Кирой.       — Жень, завтра тоже будем учиться, да? — Никита обгоняет ее и заглядывает снизу вверх в лицо. Взгляд счастливый и умоляющий. — Пожалуйста-пожалуйста! Давай завтра тоже? Можно с утра и вечером, а если ты не можешь, то хотя бы один раз.       Она смеется, хватает его за плечи свободной рукой (во вторую накрепко вцепилась Кира), взъерошивает мокрые волосы.       — Мы, конечно, можем и с утра и вечером, но какой смысл проводить время только в бассейне, когда вокруг такие горы?       Ромка взвизгивает от радости, бодает Женин живот головой:       — На лыжах, да? Пойдем кататься на лыжах?       — Конечно, — соглашается Женя. — Давайте так: завтра на лыжах, послезавтра снова бассейн, а там посмотрим, что нам больше понравится.       Счастливые мальчишки убегают в мужскую раздевалку, Женя с Кирой заходят в женскую.       — Слушай, а где Яна? — спрашивает Женя, с наслаждением стягивая с плеч намертво приклеившиеся к телу лямки купальника.       — Мама с тетей Олесей и дядей Сережей ушли наряжать зал к празднику, а мне сказали быть тут.       — В каком смысле «быть тут»? Ты здесь уже почти два часа.       — Ага. Мама сказала, что когда мне надоест, надо попросить дядю-спасателя, чтобы он позвонил ей в ресторан и сказал меня забрать.       Проглотив вертящееся на языке «отличный план», Женя отправляет Киру принимать душ, и сама долго стоит под струями тепловатой воды, смывая с кожи усталость, пот и запах хлорки.       Из здания бассейна они выходят вчетвером — она и трое детей. Неугомонные мальчишки немедленно затевают игру в снежки, а Женя с Кирой степенно идут по дорожке, изредка уворачиваясь от летящих в них комков снега.       — А почему у тебя нет ребенка? — спрашивает вдруг Кира, доверчиво держащаяся за Женину ладонь.       — Сложно сказать, — улыбается Женя. — Думаю, я пока не готова стать мамой, слишком уж много приходится работать и проводить времени вне дома.       — Мама тоже много работает в последнее время, но я у нее все равно есть. Она говорит, что я ее самое большое счастье. А ты не хочешь себе самое большое счастье?       — Хочу, конечно.       — А почему тогда не найдешь себе мальчика? Чтобы появился ребенок, нужны мальчик и девочка, а ты дружишь с одними девочками, так ребенка у тебя не получится.       У Жени вырывается нервный смешок. Приходит в голову вдруг, что ее ребенку — их с Виталиком ребенку! — могло было быть сейчас столько же лет, сколько Никите и Ромке. И она учила бы его плавать, кататься на лыжах, вытирала бы разбитый нос и целовала бы на ночь, плотно закутывая в одеяло.       Каким бы он получился? Или это была бы она — девочка?       — Мама!       Кира вдруг выпускает ее ладонь и бежит вперед, расставив руки в стороны. Добегает до Яны, хохочет счастливо и звонко. Рядом с ними — Лера и Макс, Сергея не видно, и Женя тихонько радуется этому.       — Привет, — подходит, кивает Лере, обнимает Макса. — Куда направляетесь?       — Забрать бандитов из бассейна, куда же еще, — отвечает Яна, прижимая к себе счастливую донельзя Киру. — Не дали они тебе поплавать?       — Мам! Мам! Смотри, как я могу!       Никита прямо на дорожке пытается изобразить нечто похожее на сальто, но силы рук не хватает, и он падает в сугроб, утонув в нем практически целиком, до макушки.       — Твоя работа? — спрашивает Макс.       — Моя, — сознается Женя, улыбаясь. — Я учила их плавать кролем, а перед этим мы делали разминку, и я показала пару упражнений из детства.       Кира начинает восторженно рассказывать Яне, как сама — «Женя меня почти не держала!» — проплыла почти пол дорожки, Макс закуривает, всем по очереди предлагая пачку «Кэмэла», а Лера, проследив за тем, как Никита выбирается из сугроба, командует:       — Никитос, бегите к нам, оба! Там папа телевизор смотрит, скажите ему, чтобы дал вам сухую одежду и горячего чая.       — Ну ма-а-м!       — Никаких «мам»! Хватай Ромку и вперед.       Мальчишки, понурив головы, подходят по тропинке ближе, и тут весь покрытый снегом Никита вдруг протягивает Жене руку ладонью вверх.       — На завтра договор? — спрашивает серьезно.       — Договор, — она легонько хлопает по его ладони своей, и они удаляются — повеселевшие — на ходу болтая, как назавтра покорят всех на склоне.       Яна с Кирой тоже уходят — «пойду накормлю ребенка, и Леся там весь день одна сидит», Макс выбрасывает окурок в сугроб, заслужив тем самым осуждающий Лерин взгляд.       — Что там у вас за договор? — спрашивает та, глядя на Женю.       — Пообещала, что научу их кататься на лыжах.       Она тоже поворачивается, чтобы уйти, но Лера ловит ее за воротник куртки и тянет к себе, едва не рухнув при этом в снег. Женя вырывается и смотрит сердито — «Какого черта?»       — Макс, иди поплавай, — вместо ответа командует Лера. — Нам с вашим капитаном нужно кое-что обсудить.       Ее тон настолько безапелляционный, что даже Макс не решается возражать. Криво улыбается и уходит, провожаемый возмущенным Жениным взглядом.       «Чтоб тебя, папа-медведь! Чтоб тебя!»       Не желая первой начинать этот никому не нужный разговор, Женя стягивает с рук перчатки, достает из кармана пачку сигарет и закуривает, пряча ладонями от ветра огонек зажигалки.       — Что происходит? — спрашивает ее Лера.       — А что происходит?       Нет, она не собирается помогать. Не собирается вести очередной дурацкий разговор. Не собирается объяснять, и даже слушать не собирается. Будет просто стоять тут, посреди тропинки, и курить, а когда сигарета закончится — бросит окурок в сугроб (да-да, в сугроб!) и пойдет себе дальше.       — Слушай, ты ведешь себя странно, — Лера в секунду рушит все ее планы, отобрав прикуренную сигарету и тут же прикусив ее ярко накрашенными губами. — Я понимаю, что Костик вчера тебя задел, и, поверь, он получил за это по полной программе. Но это не повод прятаться ото всех нас и изображать из себя оскорбленную невинность.       Это так глупо, что Женя даже не находит, что ответить. Вытряхивает из пачки еще одну сигарету, долго щелкает замерзшей на морозе зажигалкой, трясет ее, но ничего не помогает — максимум, что удается выжать, это искры, а от них никак не прикуришь.       — Да господи ты боже мой! — Лера отбирает у нее и эту сигарету, прикуривает ее об свою, возвращает обратно. — На, закури ты уже, и ответь на вопрос!       — Какой еще вопрос? — Женя жадно затягивается. — Ты сказала, что это не повод прятаться и изображать оскорбленную невинность. Никакого вопроса не было.       Не помогает: Леру оказывается не так уж легко сбить с толку. Она закатывает глаза и, выпуская дым между губ, повторяет:       — Объясни, что с тобой происходит?       — Ничего, — быстро отвечает Женя. — Мне плевать, что там сказал вчера твой муж. Я ни от кого не прячусь и ничего не изображаю.       — Ну, конечно… Именно поэтому тебя не было ни на завтраке, ни на обеде, и именно поэтому вместо того, чтобы помогать нам украшать ресторан, ты два часа учила детишек плавать. Слушай, хватит уже, ладно? Что-то вчера случилось, что-то гораздо более серьезное, чем выступление Костика. Я хочу знать, что именно.       Женя понимает, что начинает злиться. Злость пока маленькая, но она знает: достаточно нескольких фраз, чтобы она выросла, и выросла серьезно.       — Зачем тебе это? — спрашивает она сердито. — Какое тебе дело?       — Ты мне нравишься, и я хочу понять, что с тобой происходит.       — Прекрасно. В таком случае занимайся этим без меня.       Она рукой отодвигает Леру в сторону, и уходит по тропинке вперед, едва удерживаясь от того чтобы побежать. Злость согревает, пышет в груди пожаром, заставляет двигаться быстро и резко.       Что они о себе возомнили? Эти ее так называемые друзья. Ладно Леся и Серега — черт с ними, с ними все понятно. Ладно Макс — трусливая задница, сбежавшая в бассейн. Но этой-то какого дьявола надо?       Под ноги попадается какая-то ветка, и Женя с силой отбрасывает ее в сторону, вложив в бросок всю силу обуревающей ее злости. Она сама не замечает, как доходит до ресторана, и только тут понимает: внутри наверняка никого нет. Максим в бассейне, Леся дома, Сергей, раз уж отправил остальных за детьми, вряд ли остался заниматься украшениями. А это значит, что можно посидеть в баре, выпить горячего кофе, и, может быть, слегка успокоиться — кто знает?       Она входит внутрь, расстегивает на ходу куртку, бросает ее на стойку гардероба (гардеробщика не видно, а ждать не хочется совсем), падает на высокий табурет у стойки и просит в ответ на вопросительно-испуганный взгляд парнишки-бармена:       — Сделай мне большую кружку крепкого кофе, будь другом. И дай пепельницу.       Парнишка кивает, исчезает за дверью, и через несколько минут притаскивает здоровенную, на поллитра, кружку с потертым рисунком, изображающим лыжника. Ставит перед Женей, подвигает стеклянную пепельницу и, подмигнув, достает из-под стойки блюдце с шоколадными конфетами.       — Вас не было ни на обеде, ни на завтраке, — объясняет. — Если хотите, могу еще сделать бутерброд с колбасой и сыром.       Женя с благодарностью кивает, и он снова исчезает — на этот раз на подольше. Она пьет свой кофе, курит, с удовольствием втягивая в себя дым, разглядывает потертую и местами поцарапанную поверхность стойки.       По спине вдруг тянет холодом, слышится звук захлопнувшейся двери, и — ну, конечно! — в ресторан заходит Лера. Она спокойно раздевается, спокойно подходит к Жене, спокойно усаживается рядом. Тянется отобрать сигарету, но на сей раз этот фокус не проходит: Женя вовремя отдергивает руку.       — Чего тебе надо? — спрашивает грубо.       — Решила выпить кофе или даже вина, — Лера ни капли не обижается на холодный прием. Улыбается как ни в чем не бывало. — Поделишься?       — Нет.       Женя крепко держит кружку, на всякий случай отодвигает ее подальше от Леры. Парнишка приносит тарелку с бутербродами, и ее она отодвигает тоже.       — Жадина, — со смехом замечает Лера и переводит взгляд на парнишку. — Можно мне бокал красного сухого?       — Простите, бар открывается только после девятнадцати часов.       — Тогда кофе.       — Простите, но…       — Да ладно вам! — Лера снова смеется. — Ей вы даже бутерброды принесли, а мне откажете в чашке кофе?       Он сдается и приносит ей кофе, а Женя, потушив сигарету, хватает тарелку, кружку, и перемещается в дальний угол ресторана, за столик. Она отчаянно надеется, что Лера поймет намек и наконец отстанет, но не тут-то было — конечно же, она плетется следом, усаживается напротив, насмешливо смотрит из-под упавшей на лоб челки.       Столы, включая тот, за которым сидят они, уже подготовлены к празднику — покрыты скатертями, уставлены тарелками и бокалами. В центре каждого — блюдо с фруктами и несколько разномастных бутылок алкоголя. По краям топорщится и колется об локти мишура.       — Так и будем играть в догонялки? — спрашивает Лера, сдвигая в сторону бутылки, чтобы не мешали смотреть. — Помнится, однажды мы обсуждали, что уставшие тетки за тридцать должны вести себя несколько иначе, чем неразумные подростки.       — Кто бы говорил, — огрызается Женя. — Это ты за мной бегаешь, а не я за тобой.       — Тоже верно. Но что еще мне остается делать? Ты убегаешь, я догоняю, именно так это и работает.       Какое-то время они молча пьют кофе, Женя жует свои бутерброды, не ощущая никакого вкуса, и с трудом проглатывая каждый кусок. Лера внимательно разглядывает ее, и под этим взглядом она и впрямь ощущает себя подростком — бестолковым, неловким, глуповатым.       А потом, в момент, когда Женя меньше всего к этому готова, Лера спрашивает:       — Где твоя девушка? Вы поссорились?       Очередной кусок попадает не в то горло, и Женя долго кашляет, задыхается, кашляет снова. Это так глупо, так отвратительно глупо — как будто дурацкая сцена из дурацкого кино, и она ненавидит себя за то, что принимает в этом участие.       — Слушай, — быстро говорит ей Лера, наклонившись вперед над столом. — Ну хватит, а? Давай будем считать, что ты мне все показала, я все оценила, и поговорим уже нормально. Объясни, что за… — между ее губ вылетает ругательство — … происходит? Когда ты пригласила меня поехать с вами, я думала, что отлично проведу время, познакомлюсь с тобой поближе, заведу новых друзей, но вместо этого я оказалась в центре каких-то странных разборок, и ладно бы вы ругались — это бы я еще поняла, но почему-то все разборки у вас происходят молча, и это начинает раздражать.       Глотнув кофе, Женя обреченно вздыхает. И правда — что это она? Наверное, бессонная ночь и долгая тренировка в бассейне так влияют на мозги, или это просто стресс, или…       — Прости, — произносит она, глядя на Леру. — Я не хотела тебя обижать, и, на самом деле, ты здесь, конечно, вообще ни при чем.       — А кто при чем? — еще быстрее спрашивает Лера.       Женя снова вздыхает.       — Я четыре года была одна, мои друзья привыкли к этому, и хотя регулярно подначивали на этот счет, в целом все было ровно и в порядке. А потом у меня появилась… — она запинается, и Лера приходит на помощь:       — Девушка?       — Да, девушка. Марина. И они… Стали вести себя странно. Если уж совсем откровенно, они стали вести себя как полные придурки, и вчерашний вечер не был исключением.       Она рассказывает Лере о том, как друзья восприняли новость об их отношениях с Мариной. Рассказывает о косых взглядах, об умолкающих при ее появлении разговорах, об откровенной злости Леси и слегка прикрытом налетом дружбы презрении Сергея.       — По-моему, из них из всех плевать только Максу, — говорит, допивая последние глотки кофе. — Может, он даже где-то рад за меня, не знаю… Леся ревнует как чокнутая, хоть и старается это прятать, а Серега — вот уж кто консерватор чертов — в принципе не приемлет таких отношений. А самое мерзкое, что все они считают: дело в сексе. И ошибаются, слышишь? И ты ошибаешься вместе с ними!       — Что ты имеешь в виду? — голос Леры спокойный и плавный, будто в противовес Жениному — гневному и резкому.       — Я имею в виду, что секс тут вообще ни при чем. Он не то что не главное, он вообще не играет никакой роли. Есть чувства, есть отношения, и я, мать вашу, не виновата, что могу чувствовать все это только к женщинам, а к мужчинам не могу!       Выкрикнув это, она вдруг замирает, застывает на месте.       «Господи… Я что, правда сейчас сказала, что не виновата?»       Это что-то новенькое, что-то совсем новое, — настоящее открытие. Неужели и впрямь не виновата? Неужели хоть в чем-то действительно, по-настоящему нет ее вины?       — Ты объясняла это своим друзьям? — спрашивает Лера спокойно. — Они произвели на меня впечатление людей, способных понять.       — Сто раз объясняла, без толку. Ты слышала, что вчера заявил Серега? Он тоже считает, что все сводится к сексу, и никак не может понять, что все не так, совсем не так.       Парнишка-бармен уже несколько минут делает Жене знаки из-за стойки, но только теперь она реагирует: машет рукой, кивает, изображает жестом «спасибо», и снова смотрит на Леру.       — Ты любишь мужа? — спрашивает резко.       — Люблю, — никакой паузы, очень быстрый ответ. Первый?       — Тогда почему?       Обе знают, о чем она, и к чести Леры, она не пытается сделать вид, будто это не так.       — Потому что я замужем уже десять лет, и то, о чем Костик не знает, не причинит ему боли.       — Дерьмовая позиция, — реагирует Женя усмешкой.       — Какая уж есть.       Новая кружка с кофе — на этот раз ярко-синяя, без рисунка — сменяет старую, опустевшую. Женя кивает парнишке, прикладывает руку к сердцу, он смеется в ответ.       — Ты всегда так легко заводишь друзей? — спрашивает Лера, когда он уходит.       Женя мотает головой.       — Ты снова путаешь понятия. Быть милой с кем-то, быть на одной волне — еще не значит дружить. Точно так же, как заниматься сексом не означает любить.       — Это тебя задевает больше всего? Их неверие в то, что это любовь, а не просто секс?       И снова отрицательное покачивание головой.       — Нет, не в этом дело, — Женя делает глоток, обжигает губы, судорожно втягивает в себя воздух. — Они столкнулись с чем-то новым для себя, я понимаю, но дальше у них был выбор: пойти простым путем или сложным. Сложный заключался бы в том, чтобы принять меня вместе с моей… новой жизнью, перестроить свое отношение к этому, переосмыслить, понимаешь? А простой — это делать вид, словно ничего не изменилось, как будто все по-прежнему, и вся моя любовь — это всего лишь очередной «закидон», который рано или поздно закончится.       — Оу… — выдыхает Лера. — Кажется, я понимаю.       — Да. И они пошли простым путем, все, кроме Макса. Макс хоть как-то старается, это видно и чувствуется, а Серый с Лесей только и делают, что ждут. Ждут, когда все вернется на круги своя, станет как раньше.       Женя вдруг замолкает, усмехается с горечью, и заканчивает:       — В общем-то, можно считать, что они дождались.       Лера удивленно поднимает брови:       — О чем ты?       Сил бороться больше нет, и Женя просто отвечает:       — Этим утром Марина сказала, что больше не хочет быть со мной. Наши отношения только начались, а все уже стало слишком сложно. И она любит меня, но не хочет вставать между мной и друзьями, между мной и моей семьей.       Произнести это вслух оказывается гораздо больнее, чем можно было себе представить. Как будто пока не сказала, все было ненастоящим, а вот произнесла — и превратила в реальность.       — Похоже, карма у меня такая, — с тоской добавляет Женя. — Быть брошенной в канун нового года.       Она вытряхивает последнюю сигарету, заглядывает внутрь, чтобы убедиться — ничего не осталось, и показывает пустую пачку бармену. Тот кивает с улыбкой, достает из-под стойки новую пачку, и, немного не дойдя до их столика, бросает.       — Хорошая попытка, — смеется Женя, ловко поймав. — Но Джордана из тебя пока не выйдет.       Лера смотрит, как она закуривает, качает головой в ответ на протянутую пачку, задумчиво водит кончиком пальца по краешку давно опустевшей чашки из-под кофе.       — Не понимаю, как можно так легко от тебя отказаться, — заявляет она вдруг. — Смотрю на тебя, и не понимаю.       — Видимо, из меня получился неплохой друг, — пожимает плечами Женя. — А вот когда раздавали умение быть в отношениях, я была занята — ходила за сигаретами.       Больше говорить не о чем, и они некоторое время сидят молча: Женя курит, Лера по-прежнему водит пальцем по ободку кружки. На часах, висящих на стене за стойкой, обе стрелки приближаются к шести, и это означает, что уже совсем скоро в ресторан начнет прибывать народ, красиво одетые люди будут восхищенно смотреть на красиво украшенные окна, на большую елку, переливающуюся огнями, на расставленные вокруг круглые столы, покрытые белыми скатертями.       И заиграет музыка, и зажгутся бенгальские огни, и парочки примутся целоваться под бой курантов, и сольются в медленных, а потом и быстрых танцах.       Вот только ее, Жени, на этом празднике не будет.       — Ладно, — говорит она, допив кофе. — Пойду поищу, куда приткнуться на эту ночь. Скажи Никите, что завтра встречаемся у пункта проката в десять утра, и проследи, чтобы он оделся потеплее, на склоне будет холоднее, чем здесь.       — Ты серьезно? — Лера останавливает ее изумленным взглядом.       — Да, серьезнее некуда. Я не буду изображать веселье рядом с людьми, которые не готовы принимать меня такой, какая я есть. Лучше проведу время с детьми — они хотя бы не притворяются.       Парнишка-бармен, которому Женя пытается всучить деньги, оскорбляется и отказывается, но она все же оставляет на стойке несколько купюр, пожимает протянутую руку, называет свое имя в обмен на его — «Меня зовут Артем. Тема», и выходит из ресторана в сгустившиеся сумерки, накинув на плечи куртку и пониже натянув на уши шапку.       Сходив к администратору и обнаружив его слегка нетрезвым, она выясняет, что свободных номеров нет и не предвидится, и, снова выйдя на улицу, принимается прикидывать, к кому свалиться на голову незваным гостем.       По здравому размышлению получается, что вариант только один, и он далеко не идеальный, но иного выхода просто нет, и она медленно бредет по тропинке в сторону дома, где живут Макс и его новая подружка.       По закону подлости, путь, конечно же, пролегает мимо ее (их с Мариной?) домика. В окнах горит свет, виднеются какие-то тени — вероятно, она собирает вещи. Женя останавливается и долго смотрит, не в силах оторвать взгляда от этих окон, от сказочно-снежной крыши, от деревянных ступенек, ведущих к входной двери.       «Ладно, — думает она, прогоняя подкатившую к горлу тоску. — Ладно. Пусть. Я ведь переживу, верно? Переживу и это тоже»       В доме Макса окна тоже горят светом, и это внушает надежду. Женя поднимается на крыльцо, кулаком стучит в дверь, и та распахивается перед ней так быстро, словно кто-то давно стоял там и ждал, когда она постучит.       — Привет, кэп, — Макс, похоже, совсем не удивлен ее приходу. — Заходи.       Она разувается, стряхивает с себя куртку, шапку. Снова сглатывает комок, образовавшийся в горле, вопросительно смотрит на Макса. Этот дом побольше — из коридора ведут целых две двери, и она не знает, какую выбрать.       Макс кивает на правую, и Женя заходит внутрь.       Эта комната совсем не похожа на ее, она квадратная, деревянные стены зачем-то оклеены темно-коричневыми обоями, в углу — потрескивающий дровами камин, напротив — практически полноценная кухня с плитой и холодильником, а посередине — угловой диван, перед которым стоит обшарпанный журнальный столик и не менее обшарпанное кресло.       Они сидят на диване — Сергей и Леся. Он курит, она греет руки об исходящую паром кружку. В кресле валяется клетчатый плед, и Женя понимает — там сидел Макс, сидел до того, как открыть дверь, впустить ее, и встать за ее спиной, отрезая путь к бегству.       Но это не нужно: она не собирается убегать. Делает еще шаг, потом другой, садится в кресло, но не откидывается назад, держит спину ровно, скрестив на коленях замерзшие руки.       — До наступления две тысячи третьего чуть меньше четырех часов, — говорит Макс, разрушая тяжелое молчание. Он подтаскивает стул, садится на него верхом, положив локти на спинку. — Так что давайте, братва, скорее начнем — скорее закончим.       Треск поленьев в камине за спиной действует усыпляюще, и Женя чувствует, как начинают наливаться тяжестью веки, как расслабляются против воли мышцы спины и плеч. Заснуть бы сейчас — свернуться клубком в этом самом кресле, накрыться пледом и заснуть, и чтобы все ушли, погасили свет и оставили ее наедине с давно уже приготовившим свои ручки-палочки стеклянным человечком.       Эта боль — пришедшая утром, и медленно разгорающаяся в груди, она не пугает, она знакомая, она понятная, и Женя знает — отлично знает! — как с ней следует обращаться. Как баюкать, как усыплять, как давать этой боли то, что она хочет.       Но для этого нужно, чтобы все ушли, только тогда стеклянный человечек оживет, растопырит свои ледяные палочки, и примется как раньше перемалывать внутренности в труху, чтобы к утру — не к этому, так к следующему — не оставить от них ничего.       — Жень, — слышит она Лесин голос. — Давай поговорим?       — Говори, — отвечает равнодушно. Ей самой нечего им сказать — никому из них. Разве что Максу, но он, похоже, и так все понимает — смотрит сочувственно и грустно, теребит ворот свитера, поджимает губы.       — Слушайте, ну хватит, — сердито заявляет Сергей. — Это смешно, понятно? Да, моя жена что-то там такое вчера ляпнула, и что? Это теперь конец света?       — Серый, остынь, — просит Макс серьезно. — Сдается мне, что дело вовсе не в том, что ляпнула твоя жена.       — А в чем тогда? — он вскипает еще сильнее. — Если в том, что мне не нравится эта ее Марина, то простите меня, но я не могу заставить себя хорошо относиться к человеку, который… Которая…       Женя поднимает на него взгляд.       — Которая что? — спрашивает сквозь зубы. — Договаривай.       — Которая похожа на прошмандовку! — выкрикивает Сергей, покрываясь румянцем. — Которая ведет себя как прошмандовка, и ею является!       В другой день в ответ на это мерзкое «прошмандовка» Женя ударила бы — ударила бы, не задумываясь. Но прямо сейчас — она хорошо это понимает — у нее попросту нет сил. Ни на что больше нет сил.       — Серый… Ты перегибаешь, — говорит Макс строго.       — Оставь его, — просит Женя. — Пусть договорит.       Сергей вскакивает на ноги и нависает над ней — растрепанный, покрасневший.       — С кем ты связалась? — кричит в ярости. — Ты сама понимаешь, с кем ты связалась? Я тебе говорил, что в этом ее агентстве работают одни бляди? Говорил. Что ты сказала мне в ответ?       — Что это не твое дело.       — О да, это не мое дело! С каких пор? А? С каких пор это стало не моим делом? Ты не слушаешь, не понимаешь, ты творишь какие-то безумные вещи, и это не мое дело? Вспомни, как она едва не кинула нас с контрактом, не явившись на важную встречу. Это тоже не мое дело?       — Нет, не твое.       Он всплескивает руками и падает обратно на диван, всем своим видом показывая: «Я сделал все, что мог». Женя прикусывает нижнюю губу, ждет, пока во рту снова не появится привкус крови, и только после этого отпускает.       — Кэп, ты как? — сквозь шум в ушах слышит голос Макса.       — Все нормально, — отвечает сквозь зубы.       Ждет. Ждет, когда заговорит Леся, ждет, когда и она с силой вобьет в живот и грудь острую сталь обвинений. Что же, сегодня у стеклянного человечка будет много возможностей, гораздо больше, чем казалось раньше.       Но вместо обвинений она вдруг слышит другое. Неуверенное, даже напуганное:       — Женька… Вы что, расстались?       Макс с шумом двигает стулом, выражая тем самым свое удивление. Женя смотрит на Лесю и снова прикусывает губу, надеясь, что физическая боль еще на мгновение утихомирит другую, ту, что внутри.       — Серьезно? — переспрашивает Макс после долгой и тяжелой паузы. — Кэп, вы правда расстались?       Она кивает, не в силах произнести ни слова. Видит, как растерявшийся Сергей хватается за сигареты, видит испуг в Лесиных глазах. А потом рядом оказывается Макс: он хватает ее под мышками, поднимает с легкостью, словно она вообще ничего не весит, и, рухнув в кресло, усаживает к себе на колени. Как маленькую девочку, как ребенка, и Женя — как ребенок — утыкается носом в его массивную шею, складывает на груди руки, подтягивает колени к животу.       — Твою мать, — слышит она голос Сергея. — Слушай, я… Черт.       Он замолкает, обдумывая, лихорадочно соображая, что нужно сказать дальше. И вместо него говорит Леся.       — Из-за нас? — спрашивает она, и сама же отвечает. — Да. Конечно, из-за нас.       — С чего бы вдруг? — Сергей берет себя в руки и принимается обороняться. — Мы ничего особенного не делали.       Макс, укачивающий Женю в своих руках, фыркает:       — Ну да, мы не делали. Только всем своим видом показывали, что эта бабенка — ненадолго, что скоро она свалит, и все станет как раньше.       Сказанное им настолько совпадает с тем, как об этом думала Женя, настолько резонирует об ее бьющиеся болью внутренности, что она вдруг выворачивается, падает с колен Макса на пол, неловко встает на ноги и, сделав шаг назад, со злостью бросает:       — Она сказала, что слишком любит меня для того, чтобы ставить перед выбором. Сказала, что выбор делать все равно придется — вы никогда не примете ее, не примете нас с ней. Сказала, что вы — моя семья, и без вас я не выживу, а без нее — смогу. Вот что она сказала, вашу мать. Вот что она мне сказала.       Слова вырываются с горечью, с отчаянием, с глухой яростью. Женя и рада бы превратить их в крик, но не может, никак не может.       — Вы с самого начала решили, что нас с ней связывает только секс, — продолжает она рублеными, тяжелыми фразами. — Вы не верили, что это может быть нечто большее. Не верили, что это не похоть, что это другое. Вы не захотели принять меня такой, не захотели принять тот факт, что я люблю женщину. Женщин. Что я — как ты там вчера сказал, Серый? Розовая, да. Лесбиянка. Это оказалось для вас слишком, и вы решили, что пусть это будет загон, пусть это будет сбой в системе, лишь бы не признавать, что такая — розовая, лесбиянка — я вам не нужна.       — Это не так! — выкрикивает Леся отчаянно.       — Нет, так, — отрезает Женя. — Будь она мужиком, и будь я «нормальной», все было бы по-другому. Да понятно ведь, откуда что берется, верно, Лесенок? Ты не можешь принять эту часть в себе, с чего бы тебе принимать ее во мне, правда?       Леся снова вскрикивает, а Сергей бросается ей на помощь:       — Нет в ней никакой «этой части»! Ты выдумываешь, пытаешься оставить нас виноватыми.       Женя с презрением фыркает.       — Конечно, Серый. Конечно, ты прав. Я ведь всегда так делаю, верно? Я из тех людей, кто выдумывает, пытаясь оставить других виноватыми. Из тех, кто сваливает ответственность на другого. Это я. Ладно. Хорошо.       Она мучительно ищет слова, слова, которые могли бы объяснить, донести до них, показать им, что она натворили. И не находит.       — Ладно, — повторяет устало. — Пусть так. Думаю, с меня достаточно. Идите вы к черту, понятно? Если вам легче принять, что я безответственное дерьмо, которое перекладывает вину на других, чем то, что я лесбиянка… Тогда мне больше нечего вам сказать.       — Подожди, — Леся останавливает ее жестом, выражающим крайнюю степень отчаяния. Она плачет. Плачет горько, некрасиво, все лицо залито слезами. — Сереж, она права. Я не смогла принять в себе эту часть, потому и в ней принять не могу. Это правда.       Сергей взревывает, словно дикий зверь, попавший в капкан:       — Да вы охренели все, что ли? Ты же верующая, ты в бога веришь, в храм ходишь! Какая к дьяволу «эта часть»? О чем ты вообще говоришь?       Леся больше не смотрит на него, теперь ее взгляд направлен только на застывшую и готовую в любой момент уйти Женю.       — Прости, — одними губами шепчет она. — Пожалуйста, прости меня.       Женя пожимает плечами.       — Мне не за что тебя прощать, — отвечает холодно. — Ты такая как есть, не лучше и не хуже. Я могу злиться на тебя, могу даже ненавидеть тебя, но прощать здесь нечего.       — Мы больше не друзья? — спрашивает Макс.       — Я не знаю.       И она действительно не знает.       В комнате вновь повисает тишина — давящая, тяжелая. Сергей барабанит пальцами по столу, Леся вытирает заплаканное лицо салфеткой, Макс сидит, развалившись в кресле, и смотрит вверх, в потолок.       А Женя… Что ж, Женя продолжает стоять. В ее голове вертится заданный Максом вопрос, а вместе с ним — кадр за кадром — все четыре года, сорок восемь месяцев, почти две сотни недель. Много это или мало? Наверное, много, ведь за это время произошло бесчисленное количество событий, за это время каждый из их компании изменился до неузнаваемости, за это время они стали друг другу… Кем? Семьей?       И, может быть, ради этого, ради семьи, действительно нужно идти на жертвы? Возможно, единственный выход в этой ситуации — дать им то, чего они хотят? Снова стать нормальной, стать привычной, стать такой же, как они.       «Что бы сказала об этом Лека? — мелькает вдруг в голове. — Эй, чудовище, что бы ты могла сказать мне об этом?»       Она с легкостью представляет себе синий прищур глаз, упавшую на лоб белесую челку, чертят, прыгающих в зрачках и исполняющих то самое сальто, которое не удалось исполнить Никите, но удалось двумя часами ранее ей, Жене.       «Нет в тебе ничего ненормального, — в ушах звенит сердитый Лекин голос. — Нормальность условна, переменчива и не имеет никакого значения. Да они и не хотят, чтобы ты была нормальной, они просто хотят, чтобы ты была такой же, как они, вот и все»       И Женя вдруг понимает: все верно. Все абсолютно верно, они хотят, чтобы она была такой же, как они. Или религиозной как Леся, или традиционной как Сергей, или — если уж иначе никак не возможно — ветреной и непостоянной, как Макс.       — Кэп, — он как будто читает ее мысли. — Я на твоей стороне, ясно? И я считаю, что ты права, когда говоришь, что мы приняли это за временный перекос.       — Говори за себя! — вскипает Сергей.       — Да ладно, Серега, остынь, хорошо? Ты сам говорил, что Женьке надо вправить мозги, что ее понесло не туда. Сам предлагал познакомить ее с хорошим мужиком, чтобы тот выбил из ее головы эту дурь.       Женя судорожно сглатывает. Смотрит на Сергея.       Серьезно? Действительно?       — Если мой друг попал в беду, я не стану смотреть, как он гибнет, — Сергей немедленно переходит в глухую оборону. — Эти твои так называемые отношения не приведут ни к чему хорошему, и я рад, что вы расстались, ясно? И они, — он показывает сначала на Лесю, потом на Макса, — тоже рады, только признать духу не хватает.       — Это так? — спрашивает Женя спокойно.       — Нет, — первым отвечает Макс. — Может, я урод или дебил, но никакой радости я не испытываю.       Она смотрит на Лесю. Та молчит, смотрит в сторону. И это красноречивее любого ответа, конечно. И гораздо больнее.       «Видишь, мелкая, все очень просто, — в голосе, звучащем в ее голове больше нет ни ехидства, ни злости. — Твои друзья рады, что твои отношения закончились, едва успев начаться»       — Ладно, братва, — устало произносит Женя, с силой убирая руки в карманы джинсов. Покачивается с носков на пятки, вздыхает. — Думаю, на этом можно закончить. Идите празднуйте, развлекайтесь со своими нормальными друзьями и коллегами, а я, как не нормальная, схожу прогуляюсь, проветрю голову и лягу спать.       — Так легко сдаешься? — хмурится Макс.       — Да, — кивает она. — Думаю, да, папа-медведь. Будь я помладше, сказала бы вам, что больше никогда не хочу вас видеть, что дружба разрушена, что мне не нужны такие друзья… Но, повторюсь, вы такие, как есть, и ничего тут не поделаешь. Не мне вас судить и не мне пытаться вас изменить.       Сергей громко фыркает.       — Как благородно, — заявляет сквозь зубы.       — Никакого благородства, — качает головой Женя. — Все равно наши отношения изменятся, да они уже изменились, и черт его знает, к чему все это приведет, но…       Она вдруг улыбается. По-настоящему, без дураков. Улыбается.       — Но знаете, что я сейчас поняла? Все очень просто на самом деле. Я лесбиянка, девочки и мальчики, всегда ею была, и ею останусь. Неважно, есть у меня пара или нет, неважно, Марина это или кто-то другой, это в любом случае будет женщина.       Это осознание теплом и спокойствием разливается по всему ее телу. Еще не закончив говорить, она уже понимает, всей душой понимает: это правда. Все так, и пусть это сложно, пусть это очень и очень сложный путь, но теперь она знает. Знает все до конца, и от этого парадоксальным образом становится легче.       Выйдя в прихожую, она натягивает куртку и шапку, зашнуровывает ботинки. Из комнаты не доносится ни звука — наверное, они ждут, когда она уйдет, чтобы начать обсуждать. И впервые за много лет ее ни капли это не беспокоит. ***       Тихая звездная ночь сопровождает Женю, бредущую между высоких деревьев по дорожкам утоптанного чьими-то ногами снега. Руки в карманах, подошвы ботинок поскрипывают, легкие наполняет морозный чистый воздух. Впереди виднеется освещенный фонарями подъемник: там, конечно, никого нет, и сиденья просто покачиваются на ветру, поскрипывают ржавыми креплениями, поблескивают пластиком застежек, ждут наступления нового дня и прихода новых людей.       «Интересно, сколько осталось до нового года? — думает она равнодушно. — Наверное, будет салют, и по нему я пойму, что старое уступило место новому, что отсчет обнулился и начался заново»       Будет новый год, будет новая жизнь, будут в ней люди — и хорошие, и плохие: разные. И Макс — верный и задиристый, и Леся — строгая и фанатичная, и Сергей — надежный и стойкий, и Лера — грубоватая и откровенная, и Яна — бешеная и неутомимая. Все они так или иначе будут, и даже Артем (Или нет, Тема же! Тема!) — мальчишка из бара — он тоже будет, обязательно будет.       Вспомнив Тему, Женя вспоминает вдруг и песню, звучавшую вчера вечером в ресторане. Что-то есть в них похожее — в парнишке-бармене и старой французской мелодии, что-то между ними точно есть общее, и если кто-нибудь скажет, что именно Тема поставил вчера эту пластинку, Женя ни капли — честно, ни капли! — не удивится.       И, черт, ей хочется. Ей так хочется, чтобы это был он, милый молодой мальчик, отзывчивый и забавный, что она невольно принимается напевать, безбожно перевирая слова, но следуя тысячу раз слышанной мелодии и всем сердцем погружаясь в тысячу раз прочувствованное значение, тысячу раз прочувствованный смысл.       Нежность — это когда ты счастлив, даже если больше нет взаимной любви       Счастлив лишь от того, что вы снова встретили друг друга.       Это когда на мгновение мир становится голубым,       И глаза наполняются светом.       Она идет и идет, и снег все скрипит под ногами, и мороз щекочет щеки и лоб, и губы становятся жесткими от ветра, но внутри, в груди, в межреберье — тепло, там нежность, там очень много нежности, и эту нежность (она теперь хорошо это знает) никто не сможет у нее отнять.       Нежность — это когда вы прощаете друг друга, не задумываясь.       Без сожалений и лишних слов.       Это когда вы расстаетесь, не проклиная друг друга,       Не пытаясь все разбить и уничтожить.       Где-то вдалеке слышится гром фейерверков. Она поднимает голову и смотрит на рассыпающиеся над кронами деревьев разноцветные искры. Это красиво, боже, это так красиво: и горы, и сосны, и гроздья салюта, взмывающие к черному небу.       Нежность — это жест, слово, улыбка.       Это когда мы забываем, что изменились.       Это когда я говорю, что люблю тебя,       Не боясь того, что любовь проходит.       Она улыбается, провожая взглядом все новые и новые разноцветные вспышки. Дышит в ладони, согревая замерзшую кожу. А потом просто идет дальше, забирая с собой всю красоту и все тепло наступившего нового года.       Когда она доходит до домика, фейерверки уже давно заканчиваются. Вокруг снова царит тишина, потрескивают под подошвами ботинок ступеньки: одна, вторая, третья. Скрипит, поворачиваясь в петлях, входная дверь.       Внутри темно, и Женя проходит в комнату не разуваясь, в куртке и шапке. Опускается на корточки рядом с кроватью, кладет руки в перчатках на голые колени сидящей на краю Марины. Смотрит снизу вверх в ее лицо — красивое, родное, любимое лицо. Улыбается с нежностью.       — Ты знала, что я не смогу этого сделать? — дрогнувшим голосом, очень тихо спрашивает Марина.       — Нет, — так же тихо отвечает Женя. — Но я надеялась, что ты не сможешь.       Она одну за другой зубами стаскивает с пальцев перчатки. Стягивает с головы шапку, бросает на пол, за ней отправляются куртка и шарф. Марина протягивает руки и запутывает их во влажных Жениных кудрях — растрепанных, всклокоченных от долгой прогулки.       — Я по-прежнему не хочу заставлять тебя выбирать между мной и твоими друзьями, — шепчет едва различимо.       — Тебе и не нужно, — улыбается Женя в ответ. — Если я не стану выбирать, никто не сможет меня заставить.       Она подается вперед, становится на колени, садится на пятки. Чувствует, как пальцы Марины аккуратно распутывают пряди волос на ее голове, чувствует мягкое прикосновение ногтей к коже. А через секунду — горячий поцелуй между бровей, еще один — на одном виске, затем на другом. И третий — едва ощутимый — на кончике носа.       — Я люблю тебя, ангел мой, — говорит Женя, когда Марина наклоняется и прижимается щекой к ее щеке. — С наступившим тебя новым годом.       — И тебя, любовь моя. И тебя.