Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      Утро первого января — сонное, расслабленное, тихое. Женя просыпается в свои обычные семь, тихонько, чтобы не разбудить Марину, выбирается из кровати, выходит в одном белье на засыпанную снегом веранду, и там, поджимая пальцы ног от холода, делает зарядку.       Мышцы побаливают после вчерашней тренировки в бассейне, но Женя настойчиво растягивается, разминает суставы, снова растягивается, радуясь, что на улице не видно ни единого человека — все наверняка еще крепко спят, а после вчерашних возлияний будут спать как минимум до обеда.       Покончив с зарядкой, она уходит в ванную и быстро ополаскивается под душем, следя, чтобы вода не попала на завязанные в узел на макушке волосы. Чистит зубы, стоя перед зеркалом обнаженной, надевает на шею простую тонкую цепочку, а на запястье — часы. И идет одеваться.       Спортивная одежда для горнолыжного спорта, рекламу которой им предстоит снимать через несколько дней, не внушает особенного доверия. Куртка на синтепоне означает, что телу будет буквально нечем дышать, кожа быстро вспотеет, и под термо-бельем образуется локальная баня. Брюки чуть лучше, они утеплены полартеком, но талия слишком высокая, будет сковывать движения на склоне.       «Ладно, — решается Женя после недолгих размышлений. — Все равно сниматься придется в этом, так что проверю их барахло в деле заранее»       Одевшись, она бросает взгляд на разметавшуюся на кровати Марину. Та лежит на животе, подмяв под себя половину одеяла и кое-как прикрывшись второй половиной от пояса вниз. Обнаженная спина, беззащитно торчащие лопатки, выступающие позвонки, россыпь родинок на левом боку — все это вызывает новый приток нежности, и Женя аккуратно склоняется над кроватью, невесомо целует Марину в плечо и осторожно, очень осторожно, расправляет на ней одеяло.       В голову приходит вдруг, что Марина вполне может проснуться до ее возвращения, и Женя, стукнув себя кулаком по лбу, быстро пишет короткую записку и оставляет ее на столе, для верности прижав сверху пепельницей.       Когда она выходит на улицу, часы на запястье показывают восемь тридцать. Мальчишки должны подойти к подъемнику к десяти, и у нее есть полтора часа, чтобы выпить кофе и что-нибудь съесть. При условии, конечно, что ресторан работает первого января в такую рань, но Жене почему-то кажется, что ей повезет, и предчувствие не подводит: дверь в ресторан приоткрыта, доносятся чьи-то голоса, звон посуды, веселый и немного усталый смех.       — Доброе утро, Джордан! — приветствует ее Тема, полирующий барную стойку какой-то вонючей жидкостью. — С наступившим!       — И тебя, — Женя ловко пробирается между таскающими посуду официантами, забирается на барный стул, дергает «молнию» куртки. — Только Джордан это ты, а не я, помнишь?       Дурацкая куртка… На ногах еще даже лыж нет, а тело уже покрылось потом.       — Ты сказала, что Джордана из меня пока не выйдет, — поправляет Тема, убрав полироль и подвинув поближе пепельницу. — Кофе?       — Кофе, — соглашается Женя и достает из кармана сигареты. — И какой-нибудь бутерброд, если можно.       Он улыбается и хватает за рукав пробегающего мимо официанта.       — Миш, попроси тетю Катю соорудить нам кофейку покрепче и поесть чего-нибудь, ладно? Я после вчерашнего с трудом на ногах стою, дорогу до кухни не осилю.       — Ладно!       Он убегает дальше, волоча огромный поднос с посудой, а Тема вопросительно смотрит на Женину пачку сигарет.       — Угощайся, — хмыкает она. — А что такое было вчера, что ты после этого на ногах не стоишь?       Тема закуривает, выпуская дым между губ красивой ровной струйкой. Он опирается локтями на стойку, и от этого кажется чуть менее высоким, чем вчера, и чуть более уставшим. Вот только синяков под глазами нет, бледности тоже — и все эти особенности Женя тут же списывает на юный возраст своего нового друга.       — Да ваши до пяти утра сегодня развлекались, — заявляет он, снова затягиваясь. — А я целую смену отстоял, двенадцать часов и еще два бонусом.       — Тогда почему сейчас спать не идешь?       — Так два бонусных часа еще не закончились, а если с уборкой не успеем, главный придет и еще часок добавит.       Они обмениваются понимающими улыбками.       — А ты чего? — спрашивает Тема. — Ночью тебя не видел, где-то в другом месте новый год встречала?       — Вроде того, — кивает Женя и, вспомнив свою ночную прогулку, уточняет: — Скажи, это ты позавчера за ужином пластинку Гришара ставил?       Его глаза округляются, лицо становится очень детским, почти как у Никиты или Ромки.       — А ты откуда знаешь?       Женя смеется, радуясь, что догадалась верно. Пока гасит сигарету и стягивает с плеч окончательно надоевшую куртку, на стойке появляется поднос с кофейником, двумя кружками и тарелкой, на которой аккуратно разложены ломтики ветчины, ароматные треугольники ярко-желтого сыра и даже веточка крупного винограда.       — Спасибо, Мишань, — Тема прикладывает руку к груди вчерашним Жениным жестом и достает из-под стойки завернутую в целофан буханку хлеба. — Думал домой утащить, чтоб в магазин не заходить, но можем половину сейчас съесть, если хочешь.       Они делают бутерброды, разливают кофе, весело болтают о музыке. Тема и впрямь меломан: Женя не знает даже половины пластинок, которые он перечисляет, а рассказ о старом проигрывателе, восстановленном его собственными руками, и вовсе вызывает у нее восхищение и некоторую зависть.       — Все дело в звучании, — он отхлебывает кофе, откусывает от бутерброда. — В отличие от цифры, винил дает теплый звук, наполненный, его как будто можно потрогать, понимаешь?       — Конечно, еще как! — она сидит на барном стуле, закинув ногу на ногу, локтем левой руки опирается о стойку, а пальцами правой держит сигарету. — В юности я по той же причине обожала обычные аудио-кассеты. Когда появились CD, это уже была не та музыка, в ней не было жизни, не было души.       — В юности? Сколько же тебе лет?       — Тридцать.       Не верит. Трясет головой, прищуривается, снова трясет. Забавный мальчишка-меломан, работающий барменом в ресторане при базе отдыха.       — А тебе девятнадцать? — спрашивает Женя, и попадает в самую точку. — Слушай, Джордан, я знаю, что выгляжу моложе, но на самом деле то, сколько лет каждому из нас, вообще не имеет никакого значения.       — Почему это?       — Потому что я могла сейчас назвать любое число, и ты тоже. Скажи мы друг другу, что нам по двадцать пять, это ничего бы не изменило, так? Мы бы по-прежнему сидели здесь в первый день нового года, пили бы кофе и болтали о старых пластинках.       Немного подумав, Тема усмехается, утаскивает из Жениной пачки еще одну сигарету и вдруг говорит:       — Ты права, пока речь идет о кофе и болтовне, но если бы я решил пригласить тебя потусоваться вместе, могло выйти неловко.       Слова «потусоваться» и «неловко» так странно звучат в одном предложении, что Женя не выдерживает — смеется.       — Ты чего? — обижается Тема. — Что я такого сказал?       — Нет-нет, все хорошо, я смеюсь не над тобой. Просто до сих пор твоя речь была удивительно правильной и не замусоренной для девятнадцатилетнего парня, и слово «тусоваться» немного выбилось из образа.       Он вдруг наклоняется ближе, заглядывает в глаза, весело подмигивает. С такого расстояния Женя замечает, какие красивые у него ресницы — темные, пушистые, любая девушка многое отдала бы за то, чтобы обладать такими. И еще нос: правильной формы, ровный, идеально сочетающийся с узкими губами и тонким мальчишеским подбородком.       — Эй!       — А? — заглядевшись, она явно пропускает что-то из его слов, и он, закатив глаза, заявляет:       — Слушай, старушка, тебе бы слуховой аппарат проверить, кажется, барахлит слегка.       Женя хохочет, бросает в него полупустую пачку сигарет, но он ловко уворачивается и картинно изображает величественный поклон.       — Дамы и господа, единственный и неповторимый Майкл Джордан! — она подыгрывает, Тема снова кланяется, а проходящие мимо мальчишки-официанты смеются и останавливаются, чтобы стрельнуть сигарет.       В хорошей компании время летит незаметно, и Женя едва не пропускает момент, когда уже пора натягивать куртку и идти к подъемникам. От опоздания ее спасает появившаяся из ниоткуда дородная женщина с пышной прической на голове, капризно требующая завтрак.       — Прошу прощения, но мы открываемся в десять, — пытается возразить Тема.       — Молодой человек, разуйте глаза и посмотрите на часы! До десяти осталось три минуты, не более того.       У Жени вырывается короткий вздох, она быстро спрыгивает со стула, бестолково сует руки в рукава куртки, на ходу прощается:       — Джордан, я понеслась, иначе опоздаю. Спасибо тебе за это утро.       — Сама ты Джордан, — несется ей вслед веселое. — Завтра я на смене с утра, приходи, еще поболтаем!       Под визгливое «Молодой человек! Может, хватит уже болтать, и пора заняться делом?» Женя выскакивает на улицу, несется по тропинке между деревьями, добегает до подъемников и выдыхает: успела. Там еще никого нет: ни мальчишек, ни даже дежурного, хотя на большом щите рядом черным по белому написано: «Время работы с 10:00 до 20:00»       Она ждет минуту, другую, третью. Выкуривает сигарету, смотрит на часы.       Странно. Очень странно. Куда же они пропали? Не смогли вовремя проснуться? Вряд ли. Не отпустили родители? Глупо. Тогда что?       В кармане что-то вибрирует, и Женя, ругаясь сквозь зубы, вытаскивает телефон. Смотрит на экран: Яна. Пожимает плечами и нажимает «ответить».       — Ты куда пропала? — ни тебе «привет», ни «с наступившим». — Наобещала детям с три короба, а сама небось дрыхнешь? Долго мне тут еще задницу морозить?       Женя ничего не понимает.       — О чем ты вообще? — спрашивает, нахмурившись.       — Я о том, что час назад мой драгоценный ребенок вынул меня из теплой кровати и заставил одеться и вести ее сюда, потому что, цитирую, «тетя Женя вчера пообещала мальчикам, что научит их кататься на лыжах, и я тоже очень хочу»       Где-то вдалеке слышится возмущенное:       — Ма-а-м!       — Янка, так я же на месте, — ошеломленно возражает Женя.       — На каком месте? Мы стоим тут, как четыре тополя на Плющихе, и тебя в упор не видим.       Наконец, до нее доходит.       — Где конкретно вы стоите как тополя?       — Что значит «где»? Именно там, где ты велела стоять: у пункта проката.       Черт. Черт. Твою мать!       — Ян, прости, я идиотка, я просто перепутала место. Стойте там, ладно? Я уже бегу, буду через две минуты.       В реальности она, конечно, добегает за полторы. Несется сломя голову, не переставая ругать себя за глупость. Как можно было забыть? Как можно было перепутать?       Они действительно там: сердитая Яна с опухшим от ночных возлияний лицом и трое детей, выражающих крайнюю степень нетерпения. Прокат, слава богу, уже открыт, и Женя сходу заталкивает туда мальчишек вместе с Кирой, просит администратора подобрать им лыжи, ботинки и защиту, и лишь после этого возвращается на улицу к разъяренной донельзя Яне.       Та стоит, притоптывая ногой, и курит, исподлобья глядя на Женю.       — Ну и какого хрена? — спрашивает хрипло.       — Не знаю, что-то в голове смешалось, и я с чего-то решила, что мы договорились встретиться у подъемников, но...       — Я не о том! — Яна грубо перебивает ее покаянную речь. — Какого хрена тебе вообще пришло в голову пообещать детям катание в десять утра первого января? Вот честно, Жень, только ты могла до такого додуматься!       Виноватый вид и щенячий взгляд не помогают. Яна продолжает бушевать, пока не докуривает сигарету до самого фильтра, и лишь после этого слегка утихомиривается.       — Кстати, расскажи-ка мне, что такое вчера случилось между тобой и остальными, — приказывает она, выбросив окурок в снег. — Сергей всю ночь был мрачный как туча, Леся ушла спать в половине первого, Макс тоже был какой-то странный, а ты вообще не явилась.       Женя отмечает про себя, что Марину она в перечисленный список не включила, и это неприятно — да, неприятно, но весьма предсказуемо, и уже не так задевает, как раньше.       — Мы поссорились, — объясняет она, поглядывая на окна проката, и надеясь, что подбор снаряжения будет окончен как можно скорее. Но от Яны не так-то просто отвязаться.       — Из-за чего? — спрашивает она, пытливо вглядываясь в Женино лицо.       — Из-за того, что моим друзьям поперек горла стоит то, что я встречаюсь с женщиной.       — О-о-о… — Яна закатывает глаза. — А ты не думала, что им поперек горла не то, что ты встречаешься с женщиной, а то, что ты встречаешься с одной конкретной женщиной?       Женя пожимает плечами.       — Думала. Но вчерашний разговор все прояснил. И нет — дело не в этой конкретной женщине. Дело в женщинах в целом.       Забавно, как стремительно начинает меняться выражение Яниного лица. Только что было злым и насмешливым, а тут — словно маска постепенно по подбородку — стало встревоженным и задумчивым.       — Ты уверена? — спрашивает она. Голос все еще хриплый, но злости в нем больше нет.       — Уверена, — кивает Женя. — Им не нравится то, кем я стала, не нравится то, что я в себе обнаружила. Может, со временем они смогут это принять, может нет, поживем — увидим.       — И ты так легко об этом… Хотя какое уж там легко. Слушай, а это многое объясняет…       — Например?       — Например, то, что Леся в последние пару недель стала эмоционально нестабильной. Она то смеется как чокнутая, то плачет, то, прости господи, молится. Когда мы познакомились, она была поспокойнее.       Женя тяжело вздыхает. Она понимает, почему все так, понимает, что происходит с Лесей, но не хочет, действительно не хочет это обсуждать.       — Черт с ним, — говорит, увидев, как из пункта проката один за другим вываливаются дети. — Иди спать, Янка, обещаю, что верну тебе дочь в целости и сохранности.       — Женя, пошли! — Ромка уже машет рукой, Никита от избытка чувств прижимает к себе лыжи и палки, а Кира смотрит на них, восторженными глазами маленькая и смешная в своем шлеме с изображением Микки Мауса.       Яна издает какой-то звук и резко обнимает Женю за шею. Целует холодными губами, прижимается лбом ко лбу. От нее пахнет алкоголем и сигаретами, а еще — чем-то очень теплым, неразличимым.       — Вряд ли это тебя утешит, но я на твоей стороне, — говорит она быстро. — Не то чтобы мне очень нравилась Марина, но сам факт того, что ты встречаешься с женщиной, не волнует меня ни капли.       Женя улыбается с благодарностью.       — Ладно, иди, — Яна отпихивает ее за плечи. — Раз уж навязалась выгуливать чужих детей, сделай это как следует. ***       — Ты видел? Никитос, ты видел, как я ехал?       — А ты видел, как я круто затормозил?       — Ага, вверх тормашками! Жень, почему у него не получилось?       — Потому что тормозить надо лыжами, а не палками. Кира, давай свои, я понесу.       Они возвращаются с учебного склона в полдень. Мальчишки фонтанируют эмоциями, обмениваются опытом: они совершенно не выглядят уставшими. А вот Женя чувствует, что еще немного, и попросту рухнет в снег прямо в своей модной куртке-бане, и умрет от перегрева.       Путь к пункту проката лежит мимо подъемников, и — надо же! — они работают, вот только на склоне всего несколько одиноких фигурок, и кресла ездят по кругу пустые.       — А ты сама не хочешь покататься? — спрашивает вдруг Кира.       — Избави боже, — честно отвечает Женя. — Если меня сейчас отжать, получится литров пять горячего пота и крови.       Ромка моментально приходит в восторг:       — О-о, как в ужастике! А ты сними куртку и прокатись так, а? А мы посмотрим отсюда.       Женя пожимает плечами. Два часа, проведенных на учебном склоне, она только и делала, что показывала, направляла, и бегала туда-сюда за своими учениками, лишь под конец занятия съехав с каждым по несколько раз «задним ходом». Так что прокатиться было бы неплохо, но не в этом термосе, да и детей одних оставлять у склона — тоже не лучшая идея.       — Давайте так, — предлагает она. — Сейчас пойдем поедим, а после обеда еще по разу прокатимся, идет?       — На большом склоне? — тут же вскрикивает Ромка.       — Нет, конечно. На учебном. На большой лично ты отправишься только после того, как прекратишь исполнять фокус «Упал на живот» при первой же попавшейся под лыжи неровности.       Она щелкает его по кончику носа, и он смеется, ни капли не расстроенный. Дружной группой они доходят до ресторана, складывают лыжи и палки в кучу у входа, заваливаются внутрь.       Судя по всему, народ только начинает стягиваться на поздний завтрак. Женя видит несколько знакомых лиц (очень помятых и бледных), машет рукой и ведет детей за столик у окна.       — Я буду все! — заявляет Ромка, утаскивая из стоящей в центре сухарницы кусок хлеба и вонзая в него зубы. — Есть страшно хочется.       К ним с улыбкой подходит Миша — давешний официант, напоивший их с Темой кофе. Он подмигивает Жене как старой знакомой, и та кивает в ответ.       — Мы будем все, — с некоторой обреченностью в голосе говорит она. — Кашу, сосиски, яичницу… Все, что дадите.       — Хорошо покатались? — понимающе кивает Миша.       — Не то слово.       — Понял. Держитесь, сейчас все принесу.       Он уходит, а Женя наконец-то сбрасывает с плеч ужасную куртку. Как она и ожидала, термобелье под ней насквозь пропиталось потом, липнет к телу, и пахнет наверняка отвратительно.       — Хьюстон, у нас проблемы, — гнусавым голосом, похожим на озвучку старых видеокассет с боевиками произносит Никита.       — Да уж, — соглашается Женя. — Есть немного.       Она уже было решается снять термобелье и остаться в обычной спортивной майке, но тут возвращается Миша с подносом, уставленным разномастными тарелками, и дети встречают его радостным гомоном.       — Слушай, Миш, — быстро говорит Женя, глядя, как мальчишки и Кира набрасываются на еду. — Я понимаю, что это против правил, но ты не мог бы присмотреть за этими бандитами минут десять? Мне нужно сбегать в домик переодеться, иначе этот чертов наряд меня доконает.       — Чертов — плохое слово! — с набитым ртом заявляет Кира. — Его нельзя говорить.       Проглотив вертящееся на языке «твоя мама говорит и похуже», Женя покаянно кивает и жалобно смотрит на Мишу.       — Давай я тебе лучше дам чистый термик, — предлагает тот, подумав. — У нас в подсобке есть несколько из проката, потом вернешь, и дело с концом.       — Отлично! Только вот что… — она смотрит на детей. — Дайте слово, что будете сидеть тут как приклеенные все пять минут, что меня не будет.       Ромка кивает, быстро поедая третий по счету творожник, Кира пищит «даю слово», а Никита привстает и протягивает руку для пожатия.       «Серьезный парень растет, — думает Женя, пожимая тонкие пацанячьи пальцы. — Ромка — оболтус, явно будет в будущем душой любой компании, а Никитос посложнее, поглубже»       Они с Мишей уходят в подсобку, и там Женя с наслаждением стягивает с себя термобелье, обтирает им мокрые плечи, и натягивает новое — веселой фиолетовой расцветки.       — Для туристов? — усмехается понимающе.       — Для «чайников», — хихикает в ответ Миша.       Весь процесс занимает даже меньше пяти минут, но когда Женя возвращается в зал, то обнаруживает за столом гораздо больше людей, чем оставляла. Теперь там сидят насупленные Алена с Сергеем, Макс, на потеху детям рисующий себе усы из сметаны, и — вот это да! — улыбающаяся Марина.       — Какие люди, — первым Женю замечает Макс. Вскакивает на ноги, обнимает огромными лапищами, шепчет на ухо: — С новым годом, кэп. Спасибо, что осталась.       Она целует его в колючую от щетины щеку и садится рядом с Мариной, коротко кивнув Сергею и Алене. На столе полный разгром: полтора десятка тарелок с яичницей, омлетом, творожниками и блинами, два больших чайника, не менее большой кофейник, и заполненная на треть пепельница. Женя нащупывает под столом Маринину руку, сплетает пальцы, смотрит вопросительно: «Все хорошо?».       Марина наклоняется к ней и шепчет на ухо:       — Как думаешь, эта странная женщина действительно пытается просверлить во мне дырку взглядом, или я ей просто так сильно нравлюсь?       Женя смеется, шутливо грозит пальцем, с нежностью убирает за ухо выпавшую из Марининой прически прядь волос. От того, что она здесь, не уехала, никуда не делась, на душе становится тепло и спокойно, как будто само присутствие Марины вмиг снимает всю тяжесть и накипь, накопившуюся за последние сутки.       Она наливает в кружки кофе — себе и своей женщине, закуривает, продолжая сжимать под столом тонкие холодные пальцы. Ловит на себе взгляд, и понимает: теперь Алена пытается прожечь дырку в них обеих.       — Дядя Максим, пойдешь с нами кататься после обеда? — предлагает вдруг Ромка, шумно отхлебывая чай. — Покажу тебе, как я умею тормозить.       — Роман, пей аккуратнее, — Алена не дает Максу ответить. — И после обеда никто не пойдет кататься, все отправятся в номер делать уроки.       Она так и произносит: «в номер». Не «в домик», не «домой», а именно «в номер» — казенно и холодно, и голос ее казенный и холодный, и поджатые губы, и все выражение лица тоже.       Ромка умоляюще смотрит на отца, но тот молчит, опустив глаза в тарелку и ковыряя вилкой остывший омлет.       — Ма-ам! — в мальчишеском голосе звучит отчаянная мольба. — Новый год же, какие уроки?       — Обыкновенные. Нельзя оставлять все на последние дни каникул, нужно распределить заданное так, чтобы выполнять часть ежедневно. И выпрями спину, ты опять сутулишься, хочешь горб себе отрастить?       Женя делает глоток кофе, и ровно в тот же момент Марина снова обжигает шепотом ее ухо:       — Она что, учительница старой советской школы? Еще бы велела голову дома не забыть и сообщила, что звонок для учителя.       Она так похоже изображает голосом Алену, что Женя от неожиданности громко фыркает, расплескивая кофе. Брызги попадают на термобелье — фиолетовое, «для чайников».       — Держи, кэп, — Макс протягивает ей салфетку. — Где ты такую красоту откопала?       Женя принимается объяснять про куртку («Мы не сможем в этом сниматься, надо звонить клиенту и что-то думать»), про Мишу и Тему («Чудесные ребята, я вас потом познакомлю»), но краем уха продолжает прислушиваться к набирающей обороты перепалке.       — Мам, ну пожалуйста, ну разреши покататься. Я же могу уроки и вечером поделать.       — Да, конечно. А вечером ты будешь ныть, что устал, голова не работает и спасет тебя только кино по телевизору.       — Не буду, обещаю тебе, честно-пречестно. Ну мам, ну пожалуйста, у меня только стало получаться, и Женя тебе подтвердит, как я классно катился!       — Роман! — в голосе Алены звучат металлические нотки. — Во-первых, не «Женя», а «тетя Женя». Не смей называть взрослого человека по имени, это неуважительно. Во-вторых, я уже сказала: в номер делать уроки. И в-третьих, прекрати со мной спорить. Разговор окончен.       Грохот, резкий и пронзительный скрип, и вот уже Ромка стоит на ногах: весь красный, сердитый, губы дрожат от обиды и отчаяния.       — Она разрешает называть себя по имени! — выкрикивает он. — Поняла? Разрешает! Потому что она хорошая, а ты злая!       Он убегает, громко топоча по полу подошвами лыжных ботинок, а Женя ловит на себе несчастный взгляд Сергея.       — Иди, — Алена пихает его локтем в бок, — догоняй и сам разбирайся с последствиями своего воспитания.       Она дожидается, пока Сергей выйдет из ресторана, провожает его взглядом, и лишь после этого обращает свое внимание на Женю.       — Никита, Кира, вы доели? — быстро спрашивает Макс. — Пойдемте на улицу, сыграем в снежки.       Но уйти никто не успевает: гроза обрушивается резко, неумолимо и с грохотом.       — Ты настроила моего сына против меня, — громко и обвиняюще заявляет Алена, сверля Женю глазами. — Я мирилась с тем, что мой муж проводит с тобой больше времени, чем с семьей, мирилась с тем, как отвратительно ты на него влияешь, но сегодняшнее просто за гранью моего терпения.       — Ален, хватит, — Макс пересаживается к ней поближе, пытается успокоить.       — И ты туда же? — спрашивает она. — Тоже будешь ее защищать?       Женя чувствует, как под столом Маринина рука ложится на ее бедро и гладит успокаивающим жестом. Но ее не нужно успокаивать: она не чувствует ни вины, ни злости, — вообще ничего. С удивлением обнаруживает, что ей плевать на эту женщину, плевать на то, что она говорит и на то, как она это делает.       — Мне надоело, что он кидается к тебе по первому зову, — продолжает распаляться Алена. — Хоть днем, хоть ночью, стоит тебе свистнуть, и мой муж бежит к тебе, как преданная собака. А когда я прошу приехать пораньше чтобы помочь с уборкой, это он мимо ушей пропускает.       — Так может, надо не просить, а свистеть? — спрашивает вдруг Марина. — Судя по твоим словам, с Сергеем свист лучше работает.       Не ожидавшая отпора Алена от удивления открывает рот. Макс, отвернувшись от нее, проводит ребром ладони по горлу. Но Марина не пугается, совсем нет: продолжая держать одну руку на Женином бедре, другой она тянется к кофейнику и совершенно спокойно подливает себе кофе.       — Жень, идем кататься, — неуверенно предлагает Никита. Ему, как и остальным, жутко неловко, он то и дело смотрит на входную дверь, за которой скрылись Сергей и Ромка.       Но уйти никто не успевает.       — Значит, так, — цедит Алена сквозь зубы. — Скажи спасибо, что здесь дети, иначе я бы сказала все, что думаю о таких, как ты, ясно?       — О таких, как я? — поднимает брови Марина. — Это о каких же?       В глазах Макса Женя читает отчаянное «останови ее», но вместо того, чтобы откликнуться на призыв, она лишь опускает руку под стол и накрывает Маринину ладонь своей, словно говоря «я с тобой».       — Да, мне тоже интересно, — произносит вслух, обращаясь к Алене. — О каких «таких» идет речь?       Странное дело: ей совсем не страшно. Нет ни стыда, ни вины, вот только злость медленно, но верно начинает закипать под кожей, проникает в кровь, слегка пьянит и поддразнивает.       — Я не стану говорить это при детях, — гордо заявляет Алена. — В отличие от вас, у меня еще осталась совесть и порядочность.       Женя изо всех сил стискивает зубы, а затем вдруг делает то, что не ожидает даже сама от себя: вытаскивает из-под стола руку, не выпуская из нее Марининой, и опускает их соединенные ладони поверх скатерти.       Она смотрит в Аленины глаза: смотрит пристально, с вызовом. Чувствует, как Марина крепко сплетает их пальцы, ощущает тепло ее кожи, крепость и силу соединенных вместе ладоней.       Алена багровеет. Краска расплывается по ее лицу ото лба к подбородку, на щеке дергается жилка, и начинает казаться, что еще чуть-чуть, еще секунда — и она взорвется, как проткнутый иглой воздушный шарик.       — Еще раз увижу тебя с моим сыном, заявлю в милицию, — она не говорит, а шипит, и от этого что-то лопается в Жениной груди, разливается яростью.       — Заявишь на что? — спрашивает она резко. — На то, что я посмела научить твоего сына кататься на лыжах?       — А я не знаю, чему ты там его учила, извращенка!       Вот и все. Это произошло. Она сказала это вслух, сказала при всех, громко, буквально прокричала.       И от этого, от этого крика, от этого слова, все в ресторане как будто замирают: останавливаются на полуслове разговоры, перестает звякать посуда, исчезает даже отголосок гомона, всегда витающий над группами людей в замкнутом пространстве.       Она сказала. Все слышали.       Женя прислушивается к себе. Что она чувствует? Прямо сейчас, прямо здесь, что она чувствует после того, как сбылся один из главных страхов ее жизни? Что она ощущает?       «И правда, мелкая, — звучит в голове веселое. — Что ты чувствуешь, а?»       — Знаешь, Ален, — говорит она почти ласково, почти нежно. — Ты мне никогда не нравилась. Никому из нас, на самом деле, даже Сереге ты ни капли не нравишься, и мне жаль, что тебе приходится жить с этим знанием. Но вот что самое интересное: за все эти годы я ни разу не позволила себе сказать о тебе ни единого дурного слова. Хочешь знать, почему? Потому что ты жена моего друга, и пусть ему не повезло жениться на ревнивой идиотке, склонной контролировать все и вся, кто я такая, чтобы тебя судить?       — Я скажу, кто ты такая! — Алена подпрыгивает на месте, вскакивает на ноги, нагибается к Жене через стол. Кричит. — Ты мерзкая лесба, вот ты кто!       Макс хватает ее за плечи, пытается увести, но ничего не выходит: Алена отпихивает его руки, тяжело дышит, она вся красная, растрепанная, и отчего-то выглядит это вовсе не грозно и не страшно, а… жалко.       Да, именно жалко. И крики, которые она продолжает издавать, не менее жалкие, чем весь ее вид:       — Сучка! Учить она меня будет, не нравлюсь я ей, вы посмотрите! Сама притащила сюда свою подружку-извращенку, черт знает какими мерзостями с ней занимается, а меня учить вздумала! Еще раз подойдешь к моему мужу или сыну, я тебя убью, поняла?       Макс хватает ее поперек пояса, оттаскивает назад. К ним уже спешит испуганный Миша в компании незнакомого парня, и втроем они наконец изловчаются и выводят ее на улицу.       В ресторане по-прежнему висит давящая тишина. Женя кожей чувствует на себе множество любопытных взглядов, и точно знает: далеко не все они добрые, далеко не все из них сочувствующие, точно есть и укоряющие, и презрительные, и даже разочарованные.       Но в ее руке — ладонь Марины. Между пальцами — ее пальцы, и она вдруг понимает, что важно именно это. Нет, даже не так… Что только это сейчас и важно.       — Все нормально? — к их столу возвращается взъерошенный, взволнованный Миша.       — Думаю, да, — кивает ему Женя. — Спасибо тебе за помощь.       — Да ладно, ты чего? Совсем что-то у этой вашей подруги крыша поехала. Ваш лысый друг сказал, что отведет ее домой, и чтобы вы не беспокоились. Хотите, еще кофе принесу? Или чаю?       Они соглашаются на кофе, и Миша уходит, а Женя вдруг понимает, что тишина закончилась сама по себе: в ресторане вновь зазвучали голоса, принялась звенеть посуда, и гомон — да, гомон! — вернулся тоже.       «Значит, вот так это происходит, чудовище? — думает она, перекатывая между пальцами сигарету. — Все просто возвращаются к своим делам? Никто не произносит речей, не кидается камнями? Вот так оно бывает, значит?»       — Теть Жень, — Кирин голос тонкий, испуганный, и на Женю вдруг накатывает чувство вины перед ней и Никитой, — а что такое лесба?       У Марины вырывается смешок: короткий, нервный. Женя глубоко затягивается, выдавливает успокаивающую улыбку.       — Это грубое слово, милая. Оно из тех, которые твоя мама не разрешает произносить.       — Это я понимаю, — нетерпеливо перебивает Кира. — Но что оно означает?       Женя не успевает ответить, вместо нее говорит Никита.       — Оно означает, что две девочки любят друг друга, — спокойно произносит он, и Женя с изумлением поднимает брови. — Ну, знаешь, как мальчик и девочка, только вместо этого две девчонки.       — А, ясно, — кивает Кира серьезно. — Как тетя Женя с тетей Мариной?       Они переглядываются быстро, коротко и резко. В Жениных глазах — вопрос, в Марининых же никакого вопроса нет. Только ответ, такой же быстрый, как у Киры, и такой же спокойный, как у Никиты:       — Да, дорогая. Как мы с тетей Женей.