Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      День тянется бесконечно долго. Закончив с обедом, Женя ведет Киру и Никиту на склон, после некоторых колебаний к ним присоединяется Марина, а следом увязывается сдавший смену и готовый поработать инструктором Миша.       Он берет на себя детей, а Женя поднимается с Мариной чуть выше по склону и, держась с разных концов за одни палки, они медленно съезжают к подножью: Марина лицом вперед, Женя — спиной. Без куртки ей холодно, позвоночник покрывается мурашками, кожа становится похожей на пергамент: сухая и тонкая.       — Иди, прокатись сама, — Марина трет ладонями ее плечи, пытаясь согреть. — Тебе нужно подвигаться, а то совсем замерзнешь.       Они целуются — господи, действительно целуются: прямо на учебном склоне, у всех на виду. А потом Женя, едва не примерзнув спиной к сиденью подъемника, оказывается на самом верху, принимает знакомую стойку, отталкивается палками и летит вниз, перекантовываясь и закладывая глубокие виражи.       Склон, конечно, очень простой: ни капли не похож на любимую целину, снег укатанный, плотный, ровный. Но движения тела, напряжение в голеностопах и пояснице, ощущение скорости, — все это заставляет сердце биться чаще, и в то же время успокаивает, придает уверенности, возвращает потерянные силы.       Без сковывающей движения куртки она чувствует себя свободной, открытой нараспашку бьющему в лицо и грудь ветру. Без усилия входит в карвинг, знает, что лыжи сейчас прорезают идеально ровные дуги, чувствует увеличение скорости, смещение центра тяжести. Тело натянуто, словно струна, подчиняется малейшему движению, и восторг поднимается от живота к горлу, наполняя внутренности пузырьками счастья.       В самом низу она сбрасывает скорость, поворачивает всем корпусом, развернув лыжи перпендикулярно склону, и закантовывается, подняв брызнувший во все стороны шлейф снега.       «Если бы Леся увидела, обозвала бы понторезкой, — приходит в голову мысль. — Но ее здесь нет, так что...»       — Понторезка! — слышит она громкое, и не верит своим ушам. — Кто вообще так катается?       Стащив с лица очки и оставив их болтаться на шее, Женя откатывается в направлении голоса, снова тормозит (на этот раз гораздо менее эффектно, по-простому), и видит Лесю и Яну, стоящих рядом с исходящими паром пластиковыми стаканчиками в руках.       — Где твоя куртка? — без паузы продолжает задавать вопросы Леся. — Потеряла на склоне, пока выделывала рискованные фортеля?       Женя молча смотрит на нее. Она не понимает, и даже не хочет пытаться понять.       «Собираешься делать вид, что ничего не случилось? — думает с вернувшейся в грудь тяжестью. — Черта с два, Лесенок. Я не стану играть в эту игру»       Прежде чем она успевает оттолкнуться палками, Яна останавливает ее жестом.       — Куда ты дела моего ребенка? — спрашивает, отхлебнув из стаканчика. И для нее у Жени, конечно, есть ответ.       — Они на учебном с Мариной и инструктором.       Леся вздрагивает, прикусывает губу, потом отпускает и отворачивается в сторону. Она разочарована и даже не пытается этого скрывать, и это злит Женю еще больше.       — Пока, Янка, — говорит она нарочито громко. — Поеду посмотрю, как там моя женщина справляется.       На учебном склоне выясняется, что женщина справляется так себе: Женя еще издалека видит, как она барахтается в пухлом снегу вместе с Никитой и Кирой, только лыжи и палки вразнобой торчат вверх. Подъехав, Женя с усмешкой наблюдает, как они — один за другим — кое-как выбираются из общей кучи, одновременно хихикая и издавая тяжелые стоны.       — Что случилось? — спрашивает она весело.       — Столкновение с реальностью, — не менее весело отвечает Марина, помогая Кире подняться на ноги. — Ну, или столкновение живописной группы опытных лыжников, тут уж как посмотреть…       — Эй! — сверху им уже кричит Миша. — Хватит валяться, давайте сюда, попробуем еще раз!       Женя включается в процесс, и с двумя инструкторами дело начинает двигаться быстрее и лучше. Под конец Никита довольно сносно съезжает вниз, прекрасно тормозит «плугом», и даже умудряется при этом остаться на ногах. У Киры тоже получается неплохо: она слегка боится, и потому ее движения не слишком уверенны, но ей тоже удается несколько раз прокатиться, не упав ни на живот, ни на спину.       Что до Марины, то ей гораздо больше нравится кататься вдвоем с Женей, держась за концы ее палок. Она раз за разом просит «давай повторим, я не запомнила», а когда Женя разгадывает хитрый замысел, Марина заставляет ее съехать в сугроб, валится сверху и целует обветренными на морозе губами.       — Когда все закончится, я хочу забраться с тобой в ванну, — шепчет, лаская кончиком носа Женины губы. — Чтобы мы обе были обнаженные, в горячей воде, и чтобы ты позволила мне вымыть тебя намыленными ладонями, вымыть всю, от макушки до пяток.       От ее слов жар разливается по позвонкам вниз. Почему-то прямо сейчас услышанное совсем не пугает, ни капли, а лишь возбуждает, провоцирует, делает мышцы мягкими и горячими.       — Эй, ну хватит уже валяться! — совсем рядом гремит Мишин голос. — Нашли место, где целоваться, тоже мне! Давайте крайний раз скатимся, и по домам, а там уже делайте что хотите.       Они смеются вдвоем, кое-как выбираются из сугроба, поднимаются наверх. Никита и Кира уже ждут: напряженные и готовые.       — Вперед, — командует Женя. — Держим скорость и не заваливаемся, в крайнем случае тормозим привычным способом.       — На пузе? — хохочет Никита, похлопывая себя по животу.       — На нем, родимом, — эхом отзывается Миша. — Поехали, девочки и мальчики, не задерживаем очередь.       Они катятся один за другим: впереди Женя, за ней Кира, следом — Никита, а после — Марина и Миша. Женя снова съезжает спиной вперед, наблюдая и контролируя, но все проходит отлично, и в самом низу все радостно обнимают друг друга, дети пищат от счастья, Миша широко улыбается, довольный.       Сдав снаряжение в пункт проката, они прощаются, договорившись увидеться завтра в обед. Миша испаряется, Марина берет за руку Киру, а Женя обнимает за плечи Никиту.       — Идемте, команда, — говорит весело. — Сдадим вас обратно родителям.       По пути все, конечно же, обсуждают катание, горнолыжный спорт, даже пытаются спорить о разных видах снаряжения. Никита вовсю употребляет профессиональные словечки: в его речи то и дело звучат «фрирайд», «бэксайд», «снаряга» и даже «троллейбус».       Очевидно, Миша во время тренировки успел рассказать много теории, и не забыл упомянуть нежно обожаемых всеми лыжниками персонажей, ездящих на скользяке, наклонившись при этом вперед и подняв острые концы палок вверх.       — «Троллейбусы» — это еще не самое страшное, — говорит Женя в ответ на Никитин вопрос о дураках на склоне. — Хуже всего грибы.       — Грибы? — переспрашивает Марина с интересом.       — Да, это сноубордеры, которые вместо того, чтобы кататься, усаживаются со своими досками поперек склона и сидят минут по десять, представляя из себя живое препятствие, особенно для «Троллейбусов». Те ни тормозить толком не умеют, ни поворачивать, и когда два таких подвида встречаются, обычно выходит в лучшем случае куча-мала, а чаще и кое-что похуже.       Дойдя до домика Никиты, они снова прощаются: обнимаются, похлопывают друг друга по плечам. На крыльце появляется закутанная по уши в одеяло Лера, и Никита бросается к ней, на ходу вопя о том, как он катался, что он теперь умеет, и как он хочет получить на день рождения свою собственную снарягу.       С улыбкой слушая сына, Лера смотрит на Женю, переводит взгляд на Марину, и снова — на Женю.       — Я рада, что вы хорошо провели время, — говорит просто, но так, что Женя понимает, что на самом деле она хотела сказать. — Увидимся за ужином?       — Не уверена, — быстро отвечает Марина. — У нас были романтические планы на этот вечер.       Она даже не пытается скрыть вспышку ревности, и эта вспышка, как ни странно, доставляет Жене удовольствие. Подмигнув Лере на прощание, она уводит Марину с Кирой дальше, прячет усмешку, крепко держит в одной руке детскую, а в другой — взрослую ладонь.       Так, держась за руки, они и появляются у Яниного домика, прощаются в третий раз, ждут, пока Кира не скроется внутри, и наконец отправляются домой. Но не успевают они пройти и десятка шагов, как из-за спины слышится:       — Женька, подожди!       Яна догоняет их, одетая в странного вида спортивный костюм и в криво наброшенной на плечи куртке. Ее ноги в тапках утопают в снегу, а пальцы моментально скрючиваются от холода.       — С ума сошла? — набрасывается на нее Женя. — В таком виде на мороз… Беги скорее обратно.       — Подожди, — Яна тяжело дышит. — Леся плачет без остановки с момента, как мы встретили тебя у подъемников. У меня не получается ее успокоить, и я звонила Максу, но он недоступен, а Сергей ругается с женой из-за Ромки, и я не знаю, что делать.       Она умолкает, окончательно сорвав дыхание, а Женя замирает, понимая, что прямо сейчас и прямо здесь должна принять очередное решение, и принять его быстро.       В ее голове вихрем носятся воспоминания обо всем, что произошло с ней за последние сутки. Там и слезы, и боль, и отчаяние, и ощущение «меня предали», и «я не нужна им такая», и многое, многое другое.       Взглянув на стоящую рядом Марину, она тяжело вздыхает.       — Полчаса, — говорит извиняющимся голосом. — И я приду домой.       Марина тоже вздыхает, на мгновение прижимается к Жене всем телом, и через секунду видно только ее удаляющийся по тропинке силуэт, и ничего больше.       — Ты точно мушкетер, Женька, — бормочет себе под нос Яна. — Идем скорее, у меня сейчас ноги от холода точно отвалятся. ***       В комнате Леси нет, там только Кира валяется на кровати прямо в одежде и щелкает пультом от телевизора. Яна жестом указывает на дверь, ведущую в ванную комнату, и Женя направляется туда.       Видит бог, ей отчаянно не хочется входить. Не хочется успокаивать, поддерживать, задавать вопросы и слушать ответы. Больше всего на свете она хочет сейчас быть совсем в другой ванной и совсем с другим человеком.       «Должна ли я быть другом для той, кто отказался принимать мебя такой, какая я есть? — думает она, несколько раз стукнув костяшками пальцев и толкнув незапертую дверь. И сама себе отвечает: — Нет. Конечно, нет»       Внутри темно, свет выключен, и глаза не сразу привыкают к полумраку, а когда это наконец происходит, Женя видит Лесю сидящей на полу у ванны. Она обнимает колени руками, упирается в них лбом, вздрагивает плечами — плачет.       Женя закрывает дверь, снова погрузив ванную в темноту, делает несколько неуверенных шагов и садится рядом. Пол холодный, это чувствуется даже сквозь утепленные штаны, а Леся сидит на нем в тонкой пижаме — сколько? Десять минут? Двадцать? Час?       — Тебя Яна позвала? — спрашивает она высоким от слез голосом.       — Да.       — Не нужно было. Я не хочу, чтобы ты видела меня такой.       Женя усмехается в темноте, опирается спиной о ровный бортик ванны, сцепляет пальцы в замок.       — Все нормально, я все равно не смогу тебя увидеть при таком освещении, — объясняет она. — В чем дело, Лесь? Что с тобой?       Вместо ответа она получает лишь новую порцию всхлипов. Леся старается плакать тихо, старается, чтобы звуков было слышно как можно меньше, но Женя все равно слышит каждый из них.       — Лесь, — повторяет она, — что случилось? Если это из-за того, что я сказала на склоне, то я готова попросить прощения: это было мелочно и глупо.       — Нет, не из-за этого, — шепчет Леся в ответ. — Я заслужила то, что ты сказала. И потом, это ведь была правда, верно? Вы не расстались, Марина никуда не делась, и ты торопилась к ней.       — Тогда в чем дело, если не в этом? Почему ты плачешь?       — Потому что сегодня я поняла, что я плохой человек. Я не заслуживаю таких друзей, как ты или Макс или Сергей, я никого из вас не заслуживаю.       Она снова начинает рыдать, но Жене почему-то совсем ее не жалко. Возможно, злости в душе до сих пор слишком много, а, может, все дело в том, что она, черт побери, по-прежнему отчаянно хочет быть сейчас в другом месте, но нет… Ей не жаль. Ни капли.       — Послушай, — говорит она сухо. — Ты не плохой человек, ты просто человек, который много лет пытался стать ангелом небесным, и, похоже, сегодня ты поняла, что ничего не выйдет. Но это не делает тебя плохой, это всего лишь делает тебя живой, вот и все.       — Да нет же! — восклицает Леся с отчаянием. — Ты ошибаешься, я никогда не пыталась стать ангелом, я хотела всего лишь следовать своду правил, данных нам свыше. Соблюдать заповеди, раскаиваться в совершенных грехах. И скажи, ответь мне честно, разве в этом на самом деле есть что-то плохое?       — Как по мне, есть. Плохо здесь то, что у нас хорошо получается соблюдать только те правила, в необходимость которых мы верим всей душой, а ты пытаешься соблюдать все до единого, даже те, в которых сомневаешься. Делает ли это тебя плохим человеком? Нет. Делает ли это тебя зомбированной? Да, на мой взгляд. Но это твоя жизнь и твой выбор, поэтому…       — Перестань! — Леся взвизгивает, а в следующую секунду Женя чувствует ее руки на своих плечах, пальцы, вцепившиеся до боли. — Прекрати это говорить, прекрати поддерживать мои решения! Ты больше не можешь!       Плечам действительно больно, но Женя не делает попыток вырваться. Так и сидит на полу, прислонившись спиной к бортику ванны, и смотрит на едва различимый в темноте овал Лесиного лица и растрепавшиеся вокруг него светлые пряди волос.       — Я могу, Лесь, — говорит она спокойно. — Я могу все, что захочу, на самом деле. Из нас двоих не я сижу в вечной тюрьме веры в иллюзию.       Леся встряхивает ее за плечи, придвигается ближе. Глаза горят, линия рта искажена в гримасе отчаяния.       — Не смей так говорить, — шипит она. — Нет никакой тюрьмы, ясно? Есть стены, которые защищают меня от… От…       — От таких, как я? — понимающе кивает Женя. — Давай, продолжай, договори до конца. Стены защищают тебя от извращенок, розовых, от кого еще? Ах, да, от лесбух, точно — Алена сегодня напомнила. А еще от лжецов, завистников, ленивцев и любителей вкусной еды. От гордецов, от тех, кто ведет активную сексуальную жизнь, ото всех, кто имеет несчастье грустить и падать в отчаяние. От кого еще, а?       — Прекрати.       — С чего бы? Давай перечислим всех! Напишем на листе бумаге и приклеим к твоим чертовым стенам, чтобы каждый, кто захочет войти, вначале выяснил, подойдет ли он тебе, достаточно ли он достоин.       — Хватит! — кричит Леся в ее лицо. — Дело совершенно не в этом!       — Именно в этом! — у Жени тоже вырывается крик. Она со злостью стряхивает с плеч Лесины руки, отталкивает их от себя. — Но ты готова, о да, ты готова делать исключения. Для всех вышеперечисленных грехов и пороков, кроме одного-единственного. Того, который обнаружила у меня.       Она ясно и четко вспоминает их разговоры там, в Черноморске: и самый первый, когда она впервые призналась Лесе, что любила женщину, и последующие, в которых Леся раз за разом обещала, что не уйдет, не бросит, что останется рядом.       «Ты не готова принять себя такой, какая ты есть, и продолжаешь прятаться за тем, что тебя могут не принять другие. И я повторю свой вопрос, Женька. Я могу принять тебя такой. А ты себя такой принять — можешь?»       «Я не собираюсь тебя судить. И точно не собираюсь оставлять тебя в этом одну. Что бы ты ни решила: бороться дальше или перестать это делать, я тебя не оставлю»       «Человеческое сердце лукаво, Жень. Мы не можем идти на поводу у всех своих чувств и желаний, потому что это прямая дорога в ад. В нашей жизни должно быть что-то, на что по-настоящему можно опираться, и в моей жизни это бог и его слово»       С каждым пришедшим воспоминанием, с каждой картинкой, каждым звуком злость в Жене становится сильнее, разрастается, превращается нечто неконтролируемое, страшное. В этой злости в один тесный жгут сплетаются и боль, и страх несоответствия, и отчаяние, и отчужденность, и еще много, очень много всего. И когда жгут становится крепким как сталь, когда он нарастает, облепившись эмоциями до предела, Женя наносит им удар.       — Ты осуждаешь меня! — выкрикивает она в Лесино лицо. — Ты делаешь то, что твоя библия запрещает, ясно? Ты лжешь себе, отрицая свою суть, и это тоже грех, черт бы тебя побрал! Ты гордишься тем, что в отличие от меня умеешь скрывать эту самую суть, ты завидуешь тому, что я больше ее не скрываю, завидуешь, что я приняла это в себе! И чем ты лучше меня, а? Даже если следовать твоей дурацкой книжке, ответь, чем ты лучше?       — Ничем.       Она больше не плачет. Сидит перед Женей на коленях, опустив вниз голову. И теперь, именно теперь, в сердце проникает тонкий лучик жалости и тепла.       — Ты права, — тихо говорит Леся. — Я ничем не лучше, и все, что ты сказала — правда.       — Поэтому ты назвала себя плохим человеком?       — Да. Поэтому.       Женя глубоко вздыхает, смотрит вверх, в потолок, запрокидывая шею. Выпустив злость, она чувствует себя ужасно уставшей, и теперь ей еще сильнее хочется домой, к Марине.       — Мне кажется, ты не до конца верно понимаешь библейское учение, Лесь. Насколько я знаю, там ничего нет о том, чтобы удерживать в себе желания и чувства. И, возможно, решение не в том, чтобы запрещать себе чувствовать то, что под запретом, а в том, чтобы со смирением принять в себе эти чувства и признать, что они существуют. Потому что в конечном счете именно они — все эти чувства, желания, и даже грехи, делают нас людьми.       Она поднимается на ноги, открывает дверь, оборачивается к Лесе. Та сидит, сжавшись в комок, плечи, закрытые длинными растрепанными волосами, вздрагивают, руки снова обнимают колени.       — Останься со мной, — ее голос похож одновременно на шепот и хрип. — Женька, пожалуйста, останься со мной.       Это больно, это ужасно больно, и спазм стискивает горло, но Женя медленно качает головой.       — Я всегда с тобой, Лесенок, и твоя боль по-прежнему моя боль. Но прямо сейчас я не могу остаться.       — Потому что она тебя ждет?       — Да. Потому что она меня ждет, потому что наши отношения все еще висят на волоске, потому что я устала и замерзла, и у меня нет сил продолжать сейчас этот тяжелый разговор. Если захочешь, мы поговорим об этом завтра, послезавтра или в любой другой день. Но не сегодня.       Женя поворачивается, чтобы уйти, но Леся снова окликает ее.       — Ты любишь меня? — спрашивает неуверенно и тихо. — Такую, как сейчас, натворившую все это, ты все еще любишь меня?       Набрав воздуха в легкие, Женя одним движением оказывается рядом с ней, опускается на корточки, и, обхватив обеими руками лицо, заставляет посмотреть себе в глаза. Большими пальцами она ласково вытирает со щек свежие дорожки слез, а затем наклоняется и целует мокрые соленые губы — коротко и быстро.       — Я люблю тебя, Лесенок, — говорит, отстранившись. — Твоя душа — моя душа. Что бы ни было.       Выдавливает улыбку, поднимается на ноги и уходит, прикрыв за собой дверь. ***       Домик встречает Женю темными окнами, и на секунду становится страшно: а вдруг Марина все же решила уехать? Вдруг она снова передумала, побросала вещи в чемодан, и теперь едет в такси по горному серпантину, прислонившись лбом к холодному автомобильному стеклу?       С тисками, сжавшими сердце, она взбегает вверх по ступенькам, прямо в обуви влетает в комнату, и выдыхает, увидев полоску света, выбирающуюся из-под двери в ванную. Становится настолько легче, настолько лучше, как будто вся тяжесть этих чертовых дней сваливается с плеч, освобождая и наполняя новыми силами.       Громко топоча, Женя вваливается в ванную и застывает на пороге, увидев Марину. Та лежит, откинув голову назад, длинные волосы стекают по бортику вниз, грудь прикрыта воздушной пеной, а ноги согнуты в коленях и слегка разведены в стороны.       — Твои полчаса немного затянулись, моя дорогая, — лениво заявляет, не двигаясь.       — Прости. Леся просила остаться и дольше, но я отказалась.       — Вот как? — ее голова поворачивается лицом к Жене. На губах улыбка — кажется, не сердитая, и не насмешливая. Просто теплая, как воздух здесь, в ванной, как вода, поблескивающая на белоснежной коже, как чувство, затопившее Женино тело целиком.       — Да. Мы говорили о… А знаешь, неважно.       Она подходит ближе, опускается на колени, тянется чтобы поцеловать, но Марина опережает: подхватывает пальцами пену и плюхает ее прямо на Женину щеку. Смеется над изумленным выражением ее лица и зачерпывает еще.       Через несколько мгновений пена везде: на плечах, на лице, на груди, на брюках. Женя хохочет, пытается уворачиваться, но она слишком близко, и увернуться не получается, зато в какой-то момент получается схватиться за кисти Марининых рук, зафиксировать их тесным сжатием и наконец поцеловать горячие, ярко-красные, влажные губы.       Этот поцелуй — чистый голод. Неряшливый, неаккуратный, не особенно удобный, но это не имеет значения, когда они соединяются губами, зубами, языками, пока жаркие стоны вырываются из их ртов, пока их тела затапливает желанием и яростной необходимостью коснуться.       Коснуться обнаженной влажной кожи, опустить ладонь на грудь, царапнуть кончиками пальцев россыпь родинок ниже. Ощутить тесную хватку рук на шее, услышать задыхающийся шепот, вдохнуть в себя запах пены для ванны и чистого возбужденного тела.       — Раздевайся, — бросает Марина, на мгновение оторвавшись от Жениных губ и отпихивая ее за плечи назад. — Быстро.       Тон слишком безапелляционен чтобы спорить, да возражать и не хочется, и потому Женя послушно стягивает через голову термобелье вместе с тонкой майкой, дергает застежку брюк, ногами неловко выпутывается из ботинок. Она чувствует на себе взгляд Марины, и, черт, этот взгляд обжигает, туманит разум, заставляет сердце биться где-то в ушах.       Когда вся одежда оказывается сваленной на пол неаккуратной кучей, когда на Женином теле остаются только трусы — простые хлопковые трусы, да, но никто ведь не надевает на тренировку кружева или, упаси боже, стринги! Когда она стоит перед ванной, практически голая, с тяжело вздымающейся грудью, с завязанными на затылке в хвост волосами и с остатками следов пены на них… Именно тогда Марина произносит хрипло:       — Иди сюда. Оставь свое белье на себе, если хочешь, просто иди сюда, иди ко мне.       И что-то рушится в Жениной груди, рушится с шумом, треском, невероятным грохотом, так отличающимся от едва различимого звука скольжения ткани по бедрам, так отличающимся от вовсе не различимого шороха падающего к ступням белья.       Когда она залезает в ванну, часть воды выплескивается, заливая одежду. Но ей плевать: она садится, притягивает Марину к себе на колени, обеими руками хватает за ягодицы и впивается губами в приоткрывшийся от удивления рот.       Жаркий стон, плеск воды, тяжелое дыхание. Ладони Марины на ее груди, на шее, на затылке. Столкновение языками, и снова стон, и быстрые движения бедрами: стесненные из-за ванны, но все же ощутимые, еще как ощутимые!       Она как будто опять на склоне горы: закладывает глубокий вираж, вдыхает в себя свежий горный воздух, и летит, летит быстрее ветра, с сумасшедшей скоростью, ни о чем не думая, отдавая весь контроль собственному телу.       — Вытяни ноги, — шепчет Марина между поцелуями. — Хочу сесть на тебя верхом. Вытяни и сожми их так крепко, как только сможешь.       Она приподнимается, опираясь руками о края ванны, и Женя под ней послушно разгибает колени, вытягивает ноги вперед. От этого движения еще немного воды выплескивается на пол, но это ничто по сравнению с тайфуном, который проходит по воде, когда Марина резким движением падает на колени, седлая ее бедра.       — Убери руки на затылок, — просит, за плечи отпихивая Женю назад, пока та спиной не ощущает прохладу акрила ванны. Теперь она фактически лежит, почти так же, как лежала Марина, вот только ноги вытянуты вперед и тесно сжаты с обеих сторон сильными коленями.       Марина медленно, мучительно медленно наклоняется к ней, обводит языком ее губы, но когда Женя тянется навстречу, чтобы углубить поцелуй, сильная рука на груди не дает ей приподняться.       — Нет, моя дорогая, еще не сейчас.       Теперь обе ее ладони — на Жениной груди. Ласкают пальцами, невесомо, нежно.       — Смотри мне в глаза, — просит Марина, и Женя послушно смотрит.       Это так красиво — обнаженная прекрасная женщина, мокрая, влажные кончики волос достают почти до поясницы, губы припухшие и воспаленные, а глаза — практически черные.       Ее пальцы на Жениной груди делают вдруг что-то такое, от чего по позвоночнику проходит дрожь, а ноги сами собой сжимаются еще теснее. Женя дергается, автоматически опускает взгляд, чтобы посмотреть, но Марина наготове: за подбородок заставляет ее снова поднять голову и напоминает:       — В глаза, любовь моя. Смотри мне в глаза.       Все это невероятно странно, и, наверное, безумно, и неизвестно, к чему ведет, но страха нет, напряжения тоже, только раскаленный жар, только воспаленная желанием кожа под тонкими пальцами, только руки, сцепленные в замок на затылке, и холодок ванны под ними.       — Мне нравится твоя грудь, — с чуть сбитым дыханием, неровно произносит Марина, продолжая смотреть в Женины глаза и ласкать ее пальцами. — Нравится ложбинка, вот эта, уходящая дальше, к животу. Я возбуждаюсь, когда касаюсь тебя вот так, становлюсь очень податливой, мягкой.       Женя судорожно втягивает в себя воздух. Она чувствует, как краска расплывается по ее лицу, она сильнее сжимает пальцы на собственном затылке, потому что это почти невыносимо, потому что ей отчаянно хочется подняться, сесть и впиться губами и языком в роскошное тело, нависающее над ней.       — Хочешь меня? — Марина с легкостью читает все это в ее глазах. — Хочешь сама попробовать, какой мягкой я становлюсь, лаская тебя? Мягкой, упругой…       Она снова что-то делает этими чертовыми пальцами, и из Жениного горла вырывается стон от нового прилива жара, на этот раз — между тесно сжатых бедер. Это и есть возбуждение? Она не знает, и прямо сейчас ей плевать, потому что это сильно, это остро, это… Абсолютно невероятно, и совсем, ни капли не страшно.       — В следующий раз я буду ласкать твою грудь языком, — продолжает Марина, чуть покачиваясь вперед-назад. — Я хочу облизать ее полностью, от ключиц до ребер, чтобы она вся стала влажной, чтобы ты чувствовала мой язык каждой клеточкой, чтобы твои соски были напряженными и торчали вверх от моих прикосновений, чтобы ты стонала в моих руках.       Отзываясь на ее слова, Женя снова стонет, и этот стон переходит в короткий вскрик, когда между сжатых ног что-то начинает пульсировать, становится невероятно чувствительным.       — Все хорошо, любовь моя, — шепчет Марина, и ее взгляд — боже, ее взгляд такой жаркий, такой наполненный. — Представь, что это я, что я между твоих бедер, что мои губы покрыты твоей влажностью, что мой язык твердый и жесткий, и ласкает тебя там, все ускоряя и ускоряя темп.       И Женя представляет. Действительно представляет, она почти видит это: темные волосы между ее ног, она почти чувствует это: прикосновение губ и сильные удары языка между ними, она почти слышит это: влажные звуки, смешивающиеся со стонами и всхлипами.       Она вдруг понимает, что тяжело дышит, раскрыв рот, понимает, что ее губы дрожат, а пальцы на затылке до боли вцепились в волосы, и в этот самый момент Марина наклоняется к ней, прижимается грудью и животом, и накрывает губы самым бесстыдным, самым непристойным, самым распущенным поцелуем, который только можно себе представить.       Ее язык толчком врывается в рот, ее пальцы впиваются в обнаженные плечи, и в это же мгновение Женины бедра сами собой приподнимаются вверх, тело вытягивается в струну и содрогается — раз, второй, третий.       — Все хорошо, — сквозь звон в ушах она едва разбирает тихий шепот. — Все хорошо, моя дорогая. Все хорошо.       В глазах темно, веки тяжелые — невозможно поднять, мышцы словно желе, тело как будто в невесомости, и только сбитое к чертовой матери дыхание напоминает о том, что все по-настоящему, что это действительно произошло.       Прикосновение к губам — легкое, воздушное, дрожащее. Легкие поцелуи по линии челюсти, и ниже — на шее. Длинный мазок языком, от которого Женя снова дергается всем телом, ощущая, что волна, сбившая ее с ног минуту назад, с легкостью может сделать это еще раз.       И чтобы этого не произошло, она заставляет себя открыть глаза, и видит перед собой Марину, и понимает, что действительно тонет в неистовой любви к ней, к женщине, которая только что довела ее до оргазма, ни разу не опустившись ниже талии.       — Я люблю тебя, — шепчет, понимая вдруг, какими сухими стали ее губы. — Господи, я так тебя люблю.       В Марининых глазах снова сгущается чернота, неистовый голод наполняет взгляд, и от этого кожа Жени вновь покрывается огнем, а мышцы глубоко между ног дергаются, плавятся, наливаются кровью.       — Нам нужно вылезать отсюда, моя дорогая, — усилием воли Марина заставляет себя отстраниться. — Вода остыла.       — Та, что на полу или жалкие остатки в ванне?       Марина легонько кусает ее за нос.       — Обе, любовь моя. Обе.       Выбравшись из ванны, они обнаруживают под ногами настоящий потоп. Женя смеется, глядя, как Марина вылавливает плавающий по поверхности воды бюстгальтер, и думает о том, что в любой другой день бросилась бы убирать беспорядок, который они устроили, собирать воду, волнуясь, не испортит ли она полы… Но не сегодня. Нет, не сегодня.       Марина замечает, как она покачивается, едва удерживаясь на прямых ногах, и, не слушая слабых возражений, отправляет ее в кровать, обещая вскоре присоединиться. Но стоит Жениной голове коснуться подушки, как она моментально засыпает, проваливается в темноту, и на сей раз эта темнота не пугающая и тревожная, а ласковая и теплая, похожая на нежные объятия.       Она счастлива. Да, пожалуй, сегодня она просто счастлива. ***       — Уверена, что хочешь туда, моя дорогая?       — Да, конечно. Ты же сама двадцать минут назад говорила, что жутко голодна и скоро умрешь от истощения.       — Ну, если выбирать между смертью от истощения и смертью от презрительных взглядов твоих друзей, я, пожалуй, выбрала бы первое.       Они стоят в темном закоулке неподалеку от входа в ресторан, курят, кутаясь в теплые куртки, Марина то и дело норовит покрепче затянуть шарф на Жениной шее, а та сопротивляется и раз от раза ослабляет узел.       — Мне плевать на их презрение, — говорит Женя, пресекая на корню новые попытки дотянуться до шарфа. — Никто из них не посмеет тебя обидеть, это я тебе обещаю, а их чувства… Меня они не волнуют.       Марина глубоко затягивается и с сомнением качает головой.       — Волнуют, дорогая моя, еще как волнуют. Они твоя семья, самые близкие тебе люди, и ты не можешь не переживать из-за того, что они думают или чувствуют.       — А ты? — быстро спрашивает Женя. — Ты переживаешь из-за того, что они о нас думают?       — Не о нас, а обо мне, — поправляет Марина. — Это я им не нравлюсь, а не мы.       — Ошибаешься. Им не нравимся именно мы, а не ты лично. Им не нравится, что мы обе женщины, что мы имеем наглость любить друг друга, и не прячемся со своей любовью по темным углам, а выражаем ее открыто, смущая тем самым их оскорбленные задницы.       Марина смеется и, качнувшись вперед, целует Женю в губы.       — Прямо сейчас мы именно в темном углу, между прочим. Может, воспользуемся его преимуществами?       По позвоночнику проходит ставшая уже знакомой волна. Женя больше не задается вопросом о том, как распознать желание: после случившегося в ванной, а потом с вариациями повторившегося дважды в постели и один раз на полу, она отлично понимает, что это такое и как оно ощущается. Но прямо сейчас она полностью насыщена, вымотана и замерзла, и потому останавливает пробирающиеся под куртку холодные пальцы.       — Не хочу пользоваться преимуществом отморозить себе что-нибудь ценное, — усмехается, обняв Марину за талию и с наслаждением ощущая, как ее руки обвиваются вокруг шеи. — Давай сходим на ужин, а потом вернемся домой и там воспользуемся любыми преимуществами, какими только пожелаешь.       — Даже если я пожелаю что-то особенное? — шепчет Марина ей на ухо.       — Особенно если ты пожелаешь что-то особенное.       Женя смеется, осознав, что сказала, и из-за этого упускает момент. Марина крепко затягивает шарф на ее шее, завязывает узел под подбородком, и отступает на шаг, довольно улыбаясь.       — Эй, это нечестно! — возмущенно вскрикивает Женя.       Вместо ответа она видит высунутый на секунду язык, а потом — удаляющуюся спину. И бросается догонять.       В ресторан они влетают, едва не вышибив дверь плечами. Хохочут как дети, задыхаются от быстрого бега на морозе, помогают друг другу стянуть шарфы, шапки и куртки, суют их гардеробщику, и останавливаются у большого зеркала, чтобы поправить волосы.       Они отлично смотрятся вместе, одетые в почти одинаковые голубые джинсы и белые свитеры. На Маринином вышит рисунок с оленем, на Женином — простые синие узоры по всей поверхности. Даже их прически сегодня похожи, если смотреть спереди: Марина зачесала волосы назад и собрала в тяжелую косу, а Женя, подгоняемая просительным «скорее, я ужасно хочу есть», лишь пригладила кудри мокрыми руками и зацепила заколками в «булочку» на затылке.       — Замечала, что после хорошего секса люди становятся очень красивыми? — спрашивает Марина, быстрыми движениями пальцев приглаживая пряди на макушке.       — Как-то не обращала внимания, — улыбается Женя, наблюдая за ней. — Мало кто ходит по улице с табличкой «я только что трахался», так что…       Марина смеется, легонько пихает ее в бок локтем, и берет за руку, сплетая пальцы. Смотрит вопросительно, и Женя кивает: «да, конечно», и ведет ее за собой в зал.       Все столики, конечно же, заняты. Официанты снуют туда-сюда с подносами, незнакомый бармен разливает по бокалам напитки, несколько смельчаков топчутся в центре танцпола, виляя бедрами под странную попсовую музыку.       — Кэп! — слышит Женя громкое и смотрит по сторонам в поисках Макса. — Кэп, идите сюда, мы здесь!       — Почему он тебя так называет? — спрашивает Марина, пока они проталкиваются к дальнему столику в углу.       — Потому что считает, что я похожа на Капитана Америку, супергероя из мультфильма. Было время, он называл меня Капитан СССР, но пару раз получил по лбу и прекратил, слава богу.       За большим столом вся компания: Сергей с Аленой и Ромкой, Лера с Костей и Никитой, Яна с Кирой и Лесей, Макс с Жанной. Свободные стулья есть только рядом с Сергеем, и Женя подхватывает их оба, тащит поближе к Максу, и втискивается вместе с Мариной между ним и Яной.       — Что пьем? — спрашивает, снова беря Марину за руку и демонстративно опуская их сплетенные пальцы поверх стола.       — Коньячок-с, — браво отвечает Макс. — Изволите-с?       Женя поворачивает голову и вопросительно смотрит на Яну. Та закатывает глаза:       — Он сегодня посмотрел кино о царской России, и теперь вот в такой манере разговаривает. Бесит страшно.       — Позвольте, сударыня! — Макс возмущенно нахмуривает брови. — Если вы намерены и далее подвергать оскорблениям мои манеры, так я…       Не дав договорить, Женя двумя пальцами зажимает его нос, и новая, гнусавая интонация приходится Максу не по вкусу. Он ворчит, бурчит, а потом, словно что-то вспомнив, нагибается через Женю и подмигивает Марине.       — Нам тут доложили, что ты сегодня была звездой на склоне. Предлагаю завтра покататься по-взрослому, без детского сада.       — Если без детского, то мне придется остаться дома, — смеется Марина в ответ. — Боюсь, мои навыки недостаточно хороши, ваше сиятельство.       Она так хорошо пародирует Максову манеру речи, что все вокруг покатываются от смеха.       — Она мне нравится! — с некоторым удивлением заявляет Макс, прикладывая руку к груди. — Черт, кэп, она мне действительно нравится!       Жанна отвешивает ему шутливый подзатыльник, и на некоторое время он полностью переключает внимание на нее: рассыпается в извинениях, что-то бубнит на своем, на царском, целует ручки и смешит не отводящую от него взгляда Киру.       К столу подходит официант, Женя заказывает большую порцию салата и плов, Марина выбирает запеченную рыбу с гарниром и овощами.       — Да вы оголодали, — комментирует Яна, поцеживая коньяк из пузатого бокала. — Физкультурой занимались?       — Точно, — кивает Женя. — Лечебно-оздоровительный комплекс упражнений. Хочешь, научу?       Ужин проходит гораздо приятнее, чем можно было бы ожидать. Женя с Мариной набрасываются на еду, вызывая новые смешки и комментарии, Макс на пару с Яной веселят всех собравшихся за столом, периодически к ним подключаются Лера и Костя, и лишь Сергей с Аленой сидят, уставившись в тарелки, и не принимают никакого участия в общем веселье.       — Они так и не помирились? — улучив момент, тихо спрашивает Женя у Макса.       Тот качает головой.       — У Ромки была истерика после обеда, пацан рыдал так, что никто его успокоить не мог. Серега сказал, что Алена превзошла саму себя, и они битых два часа орали друг на друга прямо на улице.       Женя смотрит на несчастного Ромку, ковыряющего вилкой в тарелке.       — Она действительно перегибает, Макс. Контролирует его не меньше, чем Сергея, а в этом возрасте мальчишкам точно нужна свобода, иначе как они научатся быть мужчинами?       Макс вздыхает и выразительно закатывает глаза.       — Тетя Женя, а мы завтра пойдем кататься? — громкий Кирин голос звучит над столом, заставляя остальных замолчать. — Или в бассейн?       Это ужасно неловко: и повисшая тишина, и злобный взгляд Алены, и Ромка, еще ниже опустивший голову. И как будто этого мало, Киру вдруг поддерживает Никита:       — Давайте лучше на лыжах! В бассейн и дома можно сходить, а с гор только здесь и покатаемся.       — Между прочим, под Питером тоже есть где кататься, — заявляет вдруг Марина. — Прошлой зимой мы ездили на одну базу отдыха, и там вполне приличные горки, особенно для начинающих.       Бабах. Алена с грохотом отставляет тарелку, задев бокал и опрокинув его поверх скатерти. Она молча вылезает из-за стола, с мстительным видом двигает стулом, и застывает как каменная, сверху вниз глядя на Сергея.       Тот не шевелится. Сидит, будто каменный, и лишь желваки ходят вверх-вниз по скулам.       — Роман, вытри рот и идем в номер, — приказывает Алена. — Немедленно!       — Ромка, сиди.       Все понимают, кто это сказал, да никто другой и не осмелился бы вмешаться, но, черт возьми, как незнакомо звучит этот голос, как пугающе незнакомо.       — Роман, я кому сказала?       Острый кадык на горле Сергея дергается, и вместе с этим движением происходит еще одно, похожее: резкий рывок вверх, удар, с грохотом отбрасывающий стул в сторону, и фоном — удивленный возглас отшатнувшейся назад Алены.       — Серега, не надо! — Женя и Макс уже спешат к нему, но на то, чтобы обогнуть стол, уходит несколько секунд, и они не успевают совсем немного, совсем чуть-чуть.       Этого «чуть-чуть» как раз хватает на то, чтобы Сергей успел схватить жену за плечи и встряхнуть, а потом его обхватывают сразу четыре руки, и наваливаются, и тянут, заставляя отступить.       — Алена, иди в дом! — бросает Женя, едва удерживая вырывающегося Сергея. — Быстро!       — Ты мне еще указывать будешь? — бросает та в ответ, но в ее голосе больше нет уверенности, а на лице расплывается страх.       — Мать твою, ты дура, что ли? — орет Макс, выкручивая правую Сергееву руку за спину. — Сказали же: иди отсюда! Бегом!       Она отступает на шаг, потом еще на один, и еще. А после, к большому облегчению остальных, разворачивается и убегает. Сергей продолжает рваться за ней, он хрипит, из горла вырывается тяжелый рык, а лицо искажено от ярости.       — Серый, хватит, — уговаривает Женя, продолжая удерживать его, всем весом повиснув на руке. — Хватит, успокойся, ты пугаешь Ромку.       Это имя возвращает его в реальность. Он дергается еще раз, но уже по инерции, слабее, а потом прекращает сопротивляться.       — Хорош? — спрашивает Макс, заглядывая ему в лицо. — Нормально?       Кивает, тяжело дыша. Смотрит на Женю, и та выпускает руку, легонько сжав напоследок ладонь.       — Концерт окончен, — заявляет она громко, обращаясь к притихшей публике за соседними столами. Потом машет рукой бармену: — Эй, друг, включи нам музыку погромче!       Сергей обессилено падает обратно на стул, обнимает плачущего сына, гладит его по голове. Женя с Максом переглядываются, с легкостью читая мысли в глазах друг друга, а потом наклоняются к Сергею и Ромке:       — Мужики, — говорит Макс нарочито грубым голосом. — Пойдемте прогуляемся по морозцу, а?       — А потом посидим у Макса в домике, телек посмотрим, — подхватывает Женя, держа ладонь на Ромкином вздрагивающем плече.       — Пап, можно? — спрашивает тот, кулаком вытирая с лица слезы.       — Да. Да, конечно. Если хочешь.       В конечном счете на улицу выходят всей компанией. Сначала Ромка зовет с собой Никиту, потом Никита родителей, после Женя кивает Яне, и как-то так получается, что идут все вместе, разбившись на небольшие группы.       Лера, коротко пошептавшись с Сергеем, за плечи уводит Ромку вперед, а к самому Сергею пристраивается Женя.       — Держи, — она сует ему початую пачку сигарет и зажигалку, и он останавливается, чтобы прикурить. За это время остальные уходят дальше, и Женя видит, как Марина что-то говорит Яне, а та то и дело оглядывается на них с Сергеем.       — Если будешь воспитывать, сразу иди в задницу, — говорит он, прикурив наконец и вернув пачку обратно.       — Не буду. Куда Лера Ромку повела?       — Сказала, поговорит с ним. Все-таки у нее самой такой же, опыт есть, а я все равно сейчас ни на что не годен.       Странно, но почему-то никто из них не делает попыток двинуться вперед, чтобы догнать друзей. Удаляющиеся спины уже не видно в темноте, а они все стоят, ссутулившись, не глядя друг на друга, и молчат, поблескивая лишь огоньками зажженных сигарет.       Говорить и впрямь не о чем, ведь такие разговоры бывали уже не раз, и оба знают весь сценарий наизусть.       Вначале Женя должна спросить «Когда ты наконец разведешься?», Сергей на это ответит, что в случае развода ни один суд не оставит с ним Ромку, а Алена сделает все для того, чтобы они не смогли видеться. Потом Женя озвучит предположение, что надо хотя бы попытаться, потому что с отцом Ромке будет лучше, а Сергей скажет, что не может рисковать, и что при нем Алена хоть как-то держит себя в рамках, а без него окончательно зашпыняет мальчишку. После этого слова закончатся и останется лишь безнадежность и пустота, привычная и ужасная в своей обыденности.       — Мне было восемнадцать, когда она залетела, — говорит вдруг Сергей, и Женя поражается тому, какая ярость звучит в его голосе. — Пацан-второкурсник, дурак безмозглый, сэкономил на резинках, и вот результат. Тринадцать лет я живу с психопаткой, храню ей верность и считаю дни до того момента, когда Ромику исполнится восемнадцать.       Он усмехается, пальцами тушит сигарету, смотрит на Женю.       — Две трети срока уже отсидел, можно сказать.       Ей ужасно хочется его утешить, обнять, успокоить. А еще немедленно найти выход, хоть какой-то выход, который позволил бы ему освободиться раньше, который позволил бы ему снова начать дышать полной грудью, вырваться из-под контроля властной жены, увидеть, что в мире есть еще что-то, кроме ее безумия.       Но выхода нет, и оба отлично это знают.       — Она ведь больше не разрешит ему кататься, верно? — спрашивает Женя.       — Нет, не разрешит. Ни с тобой, ни со мной, ни с кем. Заставит с утра до вечера делать уроки и читать книги. Гулять он будет только с ней, а ночами станет плакать в подушку, думая, что никто не слышит.       — И это будет продолжаться все каникулы? Неужели она не остынет?       Из горла Сергея вырывается смешок.       — Остынет? Плохо ты знаешь мою жену, капитан. За сегодняшнее непослушание мы с Ромиком будем расплачиваться еще очень, очень долго. Она не просто не остынет, она будет каждый день читать нам лекции о том, какими должны быть нормальные муж и сын, будет объяснять, как мы ее разочаровали… Остынет. Скажешь тоже. Только не Алена.       Он задирает голову и смотрит вверх, на небо. Звезд сегодня нет, все затянуто низкими тяжелыми тучами, но он все равно смотрит — долго, пристально, похожий на волка, у которого нет даже луны, чтобы повыть на нее вдоволь.       — Идем, Серый, — со вздохом говорит Женя. — Сегодня переночуете у Макса, уложим детей спать и напьемся, а завтра посмотрим.       Они пересекаются взглядами, и Сергей резко отворачивается первым, но Женя успевает поймать странное выражение его лица. Меньше секунды, гораздо меньше секунды, но она видит в его глазах опасение, видит настороженность, видит тревогу.       — Идем, — повторяет как можно мягче. — Просто идем. ***       Это похоже на ночь в пионерском лагере. Похоже на ночевку у костра в долгом походе. Похоже на затянувшуюся допоздна встречу друзей, когда все давно наелись и напились, но расходиться не хочется, и кто-то вдруг ставит кассету с тихой музыкой, и все удобно сидят — кто где, и за окном морозная ночь, а в камине потрескивают свежие поленья, издавая упоительный запах свободы и нежности.       — Дети наконец угомонились, — говорит Лера, войдя в комнату и обессиленно упав на диван рядом с Лесей. — Я уж думала, этот светлый миг никогда не настанет.       — Точно, — откликается развалившийся на стуле Макс. — Надо было отправить их на улицу, чтобы пар выпустили, а потом уже укладывать.       — О-о, сразу видно человека, у которого нет детей. Если бы мы так поступили, они бы до утра не успокоились. Кстати, девочки и мальчики, кто-нибудь знает, куда делся мой прекрасный муж?       — Он спать ушел вскоре после того, как ты пошла детей укладывать, — объясняет Леся. — Велел передать тебе пожелание хорошо повеселиться и нежный поцелуй.       Лера поворачивается к ней всем телом, на лице наигранный восторг, и по по словам, вылетающих между ее губ, становится понятно, что она слегка нетрезва:       — Так передавай!       — Что передавать? — удивленно поднимает брови Леся.       — Нежный поцелуй, конечно.       Макс смеется, свернувшаяся клубочком в единственном кресле Марина тоже, и только Жене совсем не смешно: она сидит на полу, спиной опирается о Маринино кресло, и потому видит все с неловкого ракурса, снизу вверх. И нет, ей не нравится то, что она видит. Совсем нет.       — Реузова, — говорит она строго. — Отвяжись от нее, а?       Вместо ответа Лера подмигивает ошарашенной Лесе, придвигается к ней еще ближе и касается указательным пальцем собственных губ. Это слишком откровенно, слишком эротично и слишком нелепо, и Женя знает — отлично знает! — что чувствует сейчас Леся.       Но дальше происходит странное: вместо того, чтобы покраснеть до макового цвета, Леся вдруг улыбается смело и целует Леру в щеку. Макс аплодирует так, что едва не падает со стула, а Женя стискивает зубы от злости.       — Это было достаточно нежно? — спрашивает Леся, смело глядя в Лерины глаза.       — Не знаю, — нахально ухмыляется та. — Слишком быстро, я не успела распробовать.       Театр абсурда. Чтобы не видеть, как они кокетничают друг с другом, Женя тянется за стоящим на столе бокалом, но Маринины ладони вдруг опускаются сверху на ее плечи и не дают подняться.       — Хватит пить, моя дорогая, — слышен ласковый шепот. — Иначе завтра у тебя будет болеть голова.       Это, конечно же, слышит Леся, и, само собой, не может удержаться от комментария:       — Она уже большая девочка, Марин, и съемки только послезавтра, так что пусть пьет, если хочет. Тем более, что именно ты приучила ее пить часто и много, так что не тебе судить.       Женю словно ведром холодной воды окатывает. Это уже не дружеская подначка, это что-то куда более злое, открыто агрессивное, и странно слышать это от Леси, ужасно странно.       — Милая, — слышит она за спиной обманчиво спокойный голос Марины. — Большие девочки на то и большие, что их невозможно ни к чему приучить. Вопрос лишь в том, с кем рядом они могут расслабиться и позволить себе быть собой.       Атмосфера в комнате накаляется. Леся громко фыркает, подбирая слова чтобы ответить, а Женя ловит взгляд Макса: «Останови это. Пожалуйста, сделай что-нибудь, чтобы это остановить»       Но вместо Макса на помощь неожиданно приходит Лера. Она издает смешок: один, потом второй, а после начинает хохотать, без капли наигранности, абсолютно искренне.       — Ты чего? — спрашивает ее Макс, но она лишь отмахивается и снова смеется. — Да брось, расскажи, в чем дело?       Лера мотает головой:       — Ни за что. Но это смешно, действительно очень смешно.       И когда Жене начинает казаться, что гроза миновала, когда раскрасневшаяся Лера хватает стакан воды и принимается пить, запрокинув голову вверх, финальный аккорд к происходящему абсурду добавляет Марина.       — Думаю, я знаю, над чем она смеется.       Женя поворачивается, чтобы посмотреть на нее — как раз вовремя, чтобы увидеть, как размыкаются пухлые губы, как прищуриваются глаза, и как оказываются на свободе слова:       — Она смеется над тем, что каждая из трех женщин в этой комнате так или иначе имеет на тебя виды, моя дорогая.       После этого все начинает катиться как снежный ком. Лера кашляет, поперхнувшись водой, Макс таращит глаза, а Леся со злостью переспрашивает:       — Какие еще виды? Ты совсем с ума сошла с этим вашим… — она не может подобрать слово. — Образом жизни. Лера замужем, а мы с Женькой лучшие друзья, и не надо судить по себе, понятно?       — Конечно, — улыбается Марина. — Лера замужем, но это не помешало ей сходить на свидание с твоей лучшей подругой, которую ты, кстати, открыто ревнуешь ко мне и даже не находишь в себе силы хоть как-то это скрыть.       Теперь Женя понимает. Понимает, почему до сих пор Марина безропотно сносила все подначки и подколки ее друзей, понимает, что спокойствие и такт, которые она демонстрировала, дорого ей стоили, и понимает, что прямо сейчас, похоже, выдержка попросту закончилась.       — Я не ревную! — тем временем резко и зло заявляет Леся. — Я считаю, что ты ей не пара, вот и все.       Театр абсурда продолжается, набирая обороты. Женя ловит на себе Максов взгляд, читает в нем: «Это уже не остановишь», и кивает, соглашаясь.       Да, это уже не остановишь, и, похоже, единственный способ хоть куда-то продвинуться — это дать всем участникам выпустить скопившееся напряжение, дать возможность высказаться открыто, не подбирая слова.       Эта мысль вихрем проносится в Жениной голове, и, будто подчиняясь ей, она встает на ноги, присаживается на подлокотник кресла и опускает руку на Маринины плечи.       «Я с тобой. Я здесь и никуда не уйду»       — Слушайте, — делает последнюю попытку Макс. — Может, вы поговорите об этом завтра, когда все слегка успокоятся и будут трезвыми? Потому что если нет, то…       — То вы наконец наберетесь смелости сказать мне в глаза то, что думаете? — перебивает Марина. — И прекратите шептаться за моей спиной?       Макс поднимает руки, сдаваясь. Извиняющимся взглядом смотрит на Женю: «Прости, я пытался». А Леся тем временем неосознанно двигается в Маринину сторону.       — Хочешь в глаза? — спрашивает, опираясь рукой о спинку дивана. — Тогда ответь, твой парень знает о том, что ты встречаешься с Женькой?       — У меня нет парня.       — Нет парня? Как прекрасно, как интересно… Хорошо, я спрошу по-другому. Олег знает о том, что ты встречаешься с Женькой?       — Да.       Для Леси это явно неожиданно, и она на мгновение теряет свой напор, но уже через секунду возобновляет давление:       — Ты лжешь, но даже допустим, что так. Твои родители знают?       — Нет.       — Леся, прекрати, — пытается вмешаться Макс. — Это не наше дело.       — Нет, наше! — перебивает она. — Наше, папа-медведь, потому что Женька наш друг, и потому что мы все отвечаем друг за друга, а эта женщина морочит ей голову, и ничем хорошим это не закончится.       Женя тяжело вздыхает, легонько сжимает Маринино плечо и бросает взгляд на Леру. Та сидит на другом конце дивана, расслабленная и спокойная, курит и, кажется, наслаждается представлением.       — Итак, твои родители не в курсе, — Леся вновь обращается к Марине. — Друзья?       — У меня нет друзей.       — О, что ж, это многое о тебе говорит. Хорошо, как насчет клуба? Яна сказала, что ты шляешься туда каждую пятницу, без Женьки, танцуешь там с мужиками, заигрываешь с ними. Это так?       — Так.       Теперь Леся с удивлением смотрит на Женю, но та не собирается помогать.       «Сама это начала, сама и доводи до конца, — думает она с тяжестью в груди. — Может, хоть так поймешь, что не надо лезть в то, о чем понятия не имеешь»       — И зачем ты это делаешь? Если ты ее любишь, если у вас отношения, как в это вписываются клубы и мужики, а?       И только тут, только после этих слов, до Жени наконец доходит. Она изумленно смотрит на Макса: «Господи, да Леська же пьяна». И осознав это, она чувствует волну страха.       — Дорогая моя, ты не будешь против, если я объясню?       Леся шипит сквозь зубы, но Марина абсолютно спокойно смотрит на Женю снизу вверх и ждет ответа.       — Ты не обязана, — говорит Женя, невесомо касаясь кончиками пальцев ее щеки. — Мы можем просто уйти.       — Знаю, — Марина поворачивает голову и целует ее ладонь. — Но я бы хотела прояснить это раз и навсегда.       Она целует еще раз, мимолетно улыбается и переводит взгляд на Лесю.       — Я хожу по пятницам в клуб, потому что мне нравится ходить по пятницам в клуб, — голос Марины холоден, сух и наполнен едва сдерживаемой яростью. — Я танцую там с мужиками, потому что мне нравится танцевать с мужиками. Мне нравится, когда со мной флиртуют, мне нравится кружить головы, а затем исчезать и ехать домой, к единственному человеку в этом мире, с которым мне нравится просыпаться.       Она подается вперед, опирается локтями на колени, и смотрит на Лесю исподлобья, в секунду став похожей на задиристого пацана, отстаивающего свое право ложиться спать позже девяти вечера.       — Думаешь, ты открыла Жене сейчас на что-то глаза? — спрашивает по-прежнему холодно. — Думаешь, я скрываю от нее что-то из того, что ты абсолютно по-хамски, бесцеремонно бросила мне в лицо? Как видишь, нет, я не скрываю, и все это прекрасно вписывается в наши отношения, потому что нам нравится быть вместе, потому что никто из нас не мечтает запереть другого в рамки и ограничения своей жизни, мы вместе не потому что нам некуда пойти, а потому что хотим быть вместе.       — Это тебе так кажется! — возражает Леся запальчиво. — Я знаю Женьку подольше, чем ты, и ей не может нравиться то, что ты шатаешься по клубам и обжимаешься с мужиками!       — Правда? — Марина поднимает брови и выпрямляет спину. Теперь она — настоящая леди, идеально прямая, гордая, смотрящая на Лесю сверху вниз. В голосе звучит насмешка: — Ты знаешь Женьку лучше, чем я, но только после ночи со мной она нашла в себе силы рассказать тебе то, что скрывала четыре года.       Удар нанесен расчетливо, точно и прямо по больному. Леся ахает, Макс вопросительно смотрит на Женю, но та качает головой. Она не станет помогать, не станет спасать. Марина имеет право защищаться, и она не будет мешать ей.       — Хочешь знать, что она сказала мне прошлой ночью, когда вернулась в наш домик, будучи практически уверенной в том, что я уехала, бросила ее, оставила ее одну? Она сказала, что никто не сможет заставить ее делать выбор между мной и вами. Она решила, что не станет выбирать, и я нашла в себе силы уважать ее решение. А ты? Как насчет тебя?       — Что насчет меня? — растерянно переспрашивает Леся.       — Ты уважаешь ее решение не выбирать? Судя по тому, что сейчас происходит, ответ «нет», ты не уважаешь, ты даже мысли не допускаешь о том, что она имеет право сама выбирать, что ей делать и с кем оставаться. Сколько времени ты держала ее при себе, изображая собаку на сене? Четыре года? Пять? Так вот тебе ответ, девочка: это из-за тебя у нее все эти годы не было никаких отношений, потому что именно ты держала ее на коротком поводке, лелея мысль о том, что все так и останется — вроде и любовь, а вроде и нет. Вроде и дружба, а вроде и нечто большее.       Леся открывает рот от изумления.       — Да как ты смеешь… — начинает, но Марина резко перебивает ее:       — Нет, сейчас я буду говорить, а ты слушать. Ты говоришь, что знаешь Женьку, и я верю тебе: конечно, ты знаешь. Ты давно разглядела, какая она, и захотела ее себе, но из-за своих страхов не смогла сделать шаг, не смогла принять то, что тебе предлагали, и предпочла играть в эту полу-любовь, полу-дружбу, лишь бы не принимать никаких решений, лишь бы все оставалось как было. Уверена, что ты делала все это не нарочно, думаю, ты даже настаивала на том, чтобы Женька кого-то себе завела, но подсознательно всегда знала: пока ты рядом, этого не случится.       — Прекрати! Немедленно прекрати!       — Нет уж, тебе придется дослушать, милая. Ты это начала, не я, ты хотела откровенности, так вот тебе откровенность. Настал момент, и в ее жизни появляюсь я. Ты даже обрадовалась сначала, правда? Подумала, что со мной она получит то, что ты никогда не хотела ей дать. Я получу ее тело, тебе останется душа. Как вы там говорите? «Твоя душа — моя душа»? Самое смешное, что с самого начала все так и было: я хотела ее тело, хотела спать с ней, попробовать ее на вкус. А потом что-то пошло не так, я разглядела ее, увидела ее и полюбила ее. И вот этого ты уже не смогла вынести.       Марина умолкает, и комнату накрывает тяжелая тишина. Леся плачет, уткнувшись лицом в спинку дивана, Макс сосредоточенно изучает собственные ноги, Лера качает головой и курит очередную (бог знает, какую по счету) сигарету. А Женя… Что ж, Женя удивляется собственному спокойствию. Спокойствию и нежности, которая затапливает ее грудь при взгляде на Марину.       «Никто никогда так меня не защищал, — думает она с благодарностью. — Никто и никогда»       А потом происходит нечто, что заставляет ее испытать совершенно новое чувство, незнакомое ранее. Марина просто встает с кресла, подходит к Лесе, садится рядом с ней на диван и обнимает, притягивая к себе.       Все замирают, пораженные. Леся дергается: раз, другой, а потом обмякает в Марининых руках и плачет еще громче, утыкаясь в нее, обхватив руками.       — То, что она любит меня, не значит, что она больше не любит тебя, — мягко говорит Марина, гладя Лесин затылок. — Она по-прежнему твой друг, по-прежнему отдаст за тебя все, что угодно. Бросится спасать, прикроет своим телом… Господи, это же Женька, и она никогда, никогда тебя не бросит. Ни тебя, ни Макса, ни Сергея — она действительно не станет выбирать, понимаешь?       — Откуда тебе знать? — доносится приглушенный всхлип.       — Боже, милая, в последние недели ты делала все для того, чтобы ей было легко тебя бросить. Ты провоцировала, обесценивала, подначивала и демонстрировала все свои темные стороны. И что в итоге? Она никуда не делась, она переживает, она мучается, но она по-прежнему тебя любит, и не собирается от тебя отказываться.       Марина поверх Лесиной головы смотрит на Женю, и та понимает. Понимает, и садится рядом, с другой стороны, и тоже обнимает Лесю, вызывая тем самым новый приток слез, но чувствуя при этом, что это совсем другие слезы — очищающие, исцеляющие, успокаивающие.       — Лесенок, — шепчет она, касаясь щекой взлохмаченного затылка. — Марина права. Я здесь, и я люблю тебя. И буду рядом, когда нужна. Обещаю.       Макс громко двигает стулом, встает на ноги, подходит к Лере и выхватывает из ее рук полупустую пачку сигарет. Озадаченно гладит ладонью собственную лысую макушку, надувает щеки и качает головой.       — Она мне нравится, — произносит вслух громко и четко. — Слышишь, кэп? Помнишь, я уже говорил это, но… Она мне нравится. Определенно.       — Кажется, мне тоже.       Женя дергает головой. В дверном проеме стоит Сергей и пристально смотрит на них.       — Серый? — бормочет она.       — Да, Жень. Мне она тоже нравится. ***       Под утро оказывается, что Женя единственная достаточно трезва для того, чтобы проводить зевающую Леру в ее домик. Сергей и Леся давно спят, вытянувшись на диване и прикрыв головы курткой, Макс с Мариной, сидя на полу, уже минут сорок играют в «камни-ножницы-бумага» и не собираются останавливаться, а Яна, свернувшаяся в кресле клубком, то наблюдает за ними, то проваливается в сон.       Выйдя на улицу, Женя набирает полную грудь чистого холодного воздуха, и только теперь понимает, как душно и накурено было внутри. Леру пошатывает — то ли от выпитого алкоголя, то ли от притока кислорода, но так или иначе Женя хватает ее под руку и медленно ведет по присыпанной снегом дорожке.       — Ну и ночка, — говорит она задумчиво.       — Да уж, — отзывается Лера. — Когда ты звала меня поехать с вами, я и представить не могла, во что это выльется.       — Жалеешь, что поехала?       — Наоборот. Вы все, конечно, ужасно странные, но достаточно интересные и милые, чтобы меня это не пугало.       Она останавливается и, повернувшись лицом, обнимает Женю за шею. Они примерно одного роста, и оттого оказываются слишком близко друг к другу, опасно близко.       — Ты бросишь ее рано или поздно, — говорит Лера слегка заплетающимся языком. — Не она тебя, а ты ее, будь уверена. Но пока вы вместе, ты будешь очень-очень счастлива.       Женя усмехается, придерживая ее за талию, и не давая качаться туда-сюда слишком уж сильно.       — Многовато пророков в последнее время появилось в моей жизни, — говорит она.       — Нет, какой уж из меня пророк, что ты. Пророк — это Ванга или Нострадамус, или, на крайний случай, Костина мама — вот уж точно пророк, а я всего лишь человек со стороны, который видит многое из того, что вы не замечаете.       — Например? — снова усмехается Женя.       — Например, то, что Сергей влюблен в Яну, — это звучит спокойно, как нечто само собой разумеющееся. — То, что ты об этом знаешь, а остальные, включая ее, не знают.       Что ж, такая проницательность как минимум заслуживает уважения.       — Как ты узнала? — спрашивает Женя с интересом. Лера закатывает глаза.       — То, что он в нее влюблен, легко читается по тому, как он на нее смотрит и как избегает оказываться с ней рядом. А то, что ты в курсе, я поняла, когда этой ночью именно ты отправила их вдвоем за еще одним одеялом для детей. Кстати, зачем ты это сделала?       Женя пожимает плечами.       Она сделала это, потому что поняла, что Сергею отчаянно нужно немного свободы. Вырваться из оков безвыходной ситуации, почувствовать, что в мире есть что-то еще, кроме сумасшедшей Алены и любви к Ромке. Она отлично понимала, что между ним и Яной ничего не будет, но ужасно хотела подарить им хотя бы эти несчастные полчаса (которые, впрочем, превратились в полтора), и да, подарить именно «им», а не «ему», потому что Лера, при всей своей проницательности, кое в чем все же ошибалась.       Яна прекрасно знала, что Сергей влюблен. Потому что сама была влюблена не меньше.       — Это так грустно, — говорит Женя вслух, побуждая Леру идти дальше и удерживая ее за талию крепкой хваткой. — Он никогда не станет изменять своей чокнутой жене, а Янка вряд ли станет ждать шесть лет, пока Ромке исполнится восемнадцать.       — Такой у него план? — хихикает Лера, покачиваясь.       — Не надо, не смейся, это совсем не весело. Если Серега разведется, сына ему не видать. Ты сегодня говорила с Ромкой, и как считаешь, хорошо ему будет жить с такой матерью?       — Понятное дело, не хорошо. Кстати, знаешь, что он мне сказал? Что был бы счастлив, если бы отец бросил маму и женился на тебе или Лесе.       Женя и рада бы посмеяться, да только и это совсем, абсолютно не смешно. А Лера, еле передвигая ногами, продолжает подливать масла в огонь:       — Поражает меня эта ваша компания, Ковалева. Никогда не видела между такими разными людьми такой связи. Вон даже ребенок это чувствует: заметь, он предложил не меня, не Марину, не Жанну, а исключительно тебя или Лесю.       — Может, потому что нас он лучше знает?       — Не думаю, — Лера снова хихикает. — Просто чувствует эту нездоровую привязанность.       Впереди уже видно домик, и Женя понимает, что жутко устала за эти сутки: мышцы ноют, голова едва соображает, и от чистого воздуха неудержимо хочется зевать.       — Хочешь еще одно пророчество? — предлагает Лера, когда они доходят до крыльца.       — Валяй, — пожимает плечами Женя. — Все равно ж не отстанешь.       Она уверена, что Лера снова заговорит о ней и Марине, и ошибается.       — Жанка уйдет от Макса сразу же, как вы вернетесь в Питер, — заявляет Лера с усмешкой. — Она тоже чувствует эту нездоровую связь между вами, и если Марина готова с этим мириться, то Жанка нет.       — Откуда ты знаешь? — удивленно переспрашивает Женя.       — Она помогала мне укладывать детей, а потом мы поболтали немного, пока она не заснула. Я спросила, почему она не хочет вернуться вместе со мной к вам, и знаешь, что она ответила?       Женя знает. Конечно, знает, и от этого знания холодок проходит по ее позвоночнику.       — Она ответила, что ей с нами не место, и она чувствует это постоянно.       — Верно, — Лера смеется. — А ты, оказывается, тоже пророк, а?       Широко зевнув, она обнимает Женю, тянется, чтобы поцеловать в губы, но промахивается и попадает лишь в уголок рта.       — Скажи мне как на духу, Ковалева, — шепчет, обжигая дыханием подбородок. — Секс-то хорош?       — Ты даже не представляешь, — усмехается Женя.       «Ты даже не представляешь»