Просто мы разучились прощать. Ремейк.

      В пятницу с самого утра приезжает съемочная группа. По случаю праздников режиссер, конечно, пьян, и Леся утаскивает его в бар и накачивает крепким кофе, пока остальные помогают распаковать аппаратуру и перетаскивают все к подножью склона.       Потом прибегает администратор и принимается орать, что никто не разрешит закрыть подъемник для остальных туристов. Сергей отводит его в сторону, что-то долго доказывает, сует в карман куртки заранее приготовленный конверт, и вымотанный, но довольный возвращается обратно.       Тогда-то Женя и озвучивает ему идею, придуманную вместе с Максом прошлой ночью.       — Давай включим в съемки ребенка, — говорит она быстро, отхлебывая кофе из огромной кружки с рисунком лыжника. — Если ты скажешь Алене, что Ромка нужен для этого, она не сможет тебе отказать.       — С ума сошла? Мы снимаем через три часа, и просто не успеем утвердить это с клиентом.       — Не надо ничего утверждать. Мы вырежем его на монтаже, для Алены склеим отдельный ролик, а Ромка таким образом получит целых четыре дня абсолютного счастья вдвоем с отцом.       Сергей долго смотрит на нее нечитаемым взглядом, потом отбирает кружку, в несколько глотков допивает остатки кофе, и, не слушая Жениных возмущенных вскриков, крепко обнимает, до боли стиснув грудную клетку.       — Эй, кэп! — доносится до них Максов крик. — Иди сюда, тут вопросы по свету!       Она выпутывается из тесных объятий Сергея, хлопает его по плечу и убегает к осветителям.       Совместная работа идет как по маслу, и это немного странно, потому что между их счастливой четверкой (так теперь называет их Лера) все еще полно напряжения: и Леся избегает смотреть Жене в глаза, и Макс с Сергеем все чаще уединяются, чтобы поговорить, но, тем не менее, в работе все идет даже слишком гладко.       Разобравшись со светом, Женя идет переодеваться во временно занятый под гримерную пункт проката. Натягивает термобелье, узкие брюки ядерно-красной расцветки, с сомнением вертит в руках куртку.       — Ты чего? — сходу спрашивает завалившийся внутрь Макс.       — Не хочу в этом катать, — мрачно отвечает Женя. — Это не куртка, а термос, помнишь, я говорила?       Он ухмыляется и быстро принимается раздеваться.       — Я помню, что ты говорила, но клиент всегда прав, и это в любом случае лучше, чем лазить по скульптуре орла без страховки.       С этим не поспоришь, и Женя, поморщившись, все же натягивает на себя куртку-термос, застегивает на поясе снегозащитную «юбку», проверяет молнии и вентиляционные отверстия.       — Твою мать, — слышит она рядом. — Действительно, термос.       Полностью одетые, они хватают лыжи и пешком идут к склону, оставляя за собой аккуратные следы от ботинок.       — Сегодня только общие планы, верно? — уточняет Макс на ходу.       — Да. Сегодня просто красиво катаемся, завтра делаем грэбы и спины, послезавтра флипы и крупные планы, ну а в понедельник любимая часть.       — Пэкшот.       — Он самый.       У подъемников их уже ждут Леся с Сергеем и режиссер. Он, конечно, не образец трезвости, но находится в гораздо более вменяемом состоянии, нежели час назад. Впрочем, это не мешает ему немедленно начать раздавать указания.       — Явились? Ну наконец-то, уже минут сорок вас ждем. Поднимайтесь давайте, и передатчики… Эй, где передатчики для моделей?       — Засунь себе этот передатчик в одно интересное место, — бормочет Женя себе под нос. — Какой от него толк на склоне?       Режиссер не слышит, он слишком занят, продолжая распоряжаться, а Макс тем временем расстегивает молнию куртки и чешет живот сквозь флисовую ткань.       — Прекрати, — Леся бьет его по ладони.       — Так чешется же! Сама попробуй надеть это дерьмо, тоже чесаться начнешь.       Испуганный мальчишка-ассистент приносит им рации, и Женя, закатив глаза, демонстративно прячет свою в нагрудный карман. Получив последние указания, они с Максом пристегивают лыжи и садятся в кресла подъемника.       — Удачи! — орет им вслед Сергей.       — Аккуратнее там! — добавляет Леся.       Склон абсолютно чистый, ровный, в трех местах по нему расставлены операторы и осветительное оборудование. Оказавшись на вершине, Женя и Макс привычно проверяют крепления, до самого горла застегивают дурацкие куртки (Чтоб логотип был всегда на виду, помните!) и — куда ж без ритуала? — на секунду сталкиваются кулаками через перчатки.       — Давай, кэп, — ухмыляется Макс. — Покажи класс.       Женя отталкивается палками и летит вниз. Скорость быстро растет, первая дуга — широкая и идеально ровная, колени напряжены, руки расслаблены. Дальше дуги становятся уже, корпус тела послушно наклоняется вправо-влево, в лицо бьет холодный ветер, а живот сжимается от удовольствия.       — Бугор! — слышит она за спиной вопль, и тут же замечает его — невысокий, уходящий чуть в сторону. Резанный поворот, широкая дуга, и бугор остается позади.       Конечно, показывать класс на ровном пустом склоне — глупая затея, и остается лишь еще сильнее набрать скорость, заложить цепочку узких дуг, практически без прямого скольжения, только на кантах лыж, и, опустившись к подножью, затормозить прямо перед установленной на массивном штативе камерой.       — Хорошо! — заявляет режиссер, когда они с Максом оказываются рядом с ним. — Но мало снега, не слишком эффектно получается. Давайте еще раз, но чтоб из-под лыж волны летели.       Женя закатывает глаза. Ужасно хочется расстегнуть куртку и сбросить ее к черту: тело под ней давно вспотело, и (прав был Макс) кожа ужасно чешется. Она вдруг замечает стоящую в стороне и с интересом наблюдающую за ними Марину.       — Я на секунду, — бросает, отталкиваясь палками. — Сейчас вернусь.       Быстрое скольжение, легкий поворот, и вот она уже может обнять, потереться холодной щекой о теплую, заглянуть в глаза.       — Пришла на нас посмотреть?       — Пришла на тебя посмотреть, моя дорогая, — Марина улыбается, в зрачках плещется что-то заводное, задиристое. — Я бы поцеловала тебя, да боюсь, остальным это не понравится.       — Плевать на остальных, — неожиданно для себя самой заявляет Женя.       Марина поднимает брови и качает головой.       — Нет, любовь моя, тебе не плевать. Пока еще нет.       Режиссер орет, призывая Женю вернуться к съемкам, и приходится вместо продолжения разговора быстро коснуться губами Марининой щеки и, развернувшись, вновь оттолкнуться палками.       У подъемника Женя встречает Сергея и Ромку, кивает им, на ходу хвалит Ромкины лыжи.       — Мы будем слева, на пухляке, чтобы вам не мешать, — объясняет Сергей.       — Научи его фрирайду, Серый, — советует Макс со смехом. — Ромик, помни: только фрирайд, только хардкор!       В следующие два часа они снимают несколько дублей, и к завершению смены Женя окончательно звереет и, съехав крайний раз вниз, сдирает с себя опостылевшую куртку и кидает в снег, а следом за ней — и мокрое насквозь термобелье.       — Эй, ты чего? — бросается к ней режиссер.       — Сам катайся в этом дерьме! — огрызается она, но он не слушает: стоит, наклонив голову, и бесцеремонно разглядывает прикрытый лишь спортивным бюстгальтером Женин торс.       — А это идея, — бормочет себе под нос.       — Где идея? — к ним подъезжает Макс и повторяет Женин жест, но, в отличие от нее, остается полностью голым выше пояса. — Кэп, я больше это говно на себя не надену, ты была абсолютно права, и им надо продавать это не как горнолыжную куртку, а как компактную баню.       Он наклоняется, зачерпывает ладонями снег и принимается обтирать им широкую грудь, плечи, руки. Режиссер вдруг вскрикивает.       — Да! Это отличная идея!       — Что за идея-то? — продолжает сердиться Женя.       — Вы сможете скатиться прямо так? — спрашивает режиссер возбужденно.       — Как «так»? — удивляется Макс. И тут же понимает. — Ты обалдел? Я тебе сейчас в морду дам, придурок!       Но Женя неожиданно для себя самой поддерживает идею.       — Погоди, папа-медведь, — останавливает рванувшегося к испуганному режиссеру Макса. — Это может получиться красиво. И слоган сам собой напрашивается.       — Какой еще слоган?       — Эта одежда будет сидеть на вас как вторая кожа.       Макс смотрит на нее исподлобья и многозначительно крутит пальцем у виска, но Женя зовет на помощь Лесю, и вместе они еще раз обсуждают задуманное. Конечно, Леся на стороне Макса.       — Это не согласовано с клиентом, — заявляет она строго, — и просто опасно, вы можете пораниться.       — На этом? — Женя раздраженно указывает рукой на идеальный склон. — Объясни, как на этом можно пораниться? Даже если голыми кататься.       Притихший было режиссер радостно вскрикивает, но Макс бросает на него многозначительный взгляд, и новая эпохальная идея остается не озвученной.       — С клиентом не согласовано, — Леся легко отказывается от одного аргумента, но принимается давить на второй. — Даже если сейчас им звонить, они же все на каникулах, наверняка даже трубку не возьмут.       — А зачем им звонить? Мы уже сняли достаточно общего плана в одежде, просто сделаем два варианта рабочего материала и обсудим с клиентом после праздников.       Женя машет рукой, подзывая оператора-постановщика. Это старый знакомый, с которым они уже работали на нескольких проектах.       — Привет, — обнимаются, похлопывают друг друга по плечам. — Ты чего обнажилась, мать? Вроде не порнуху снимаем, или я чего не знаю?       — Есть мысль сделать пару дублей с голым торсом, — Женя привычно не обращает внимания на грубоватый юмор.       — Шутишь? — смеется оператор, пристально разглядывая сначала ее, потом Макса. — Вы ж белокожие, как я тебе белое на белом снимать буду?       — Давай их автозагаром намажем, — предлагает режиссер.       — Вот точно, и будут они оранжевые на белом фоне. Еще лучше.       Сердитая Леся закатывает глаза и отходит на несколько шагов, демонстративно достав из кармана куртки телефон. Режиссер и оператор продолжают препираться, а Женя смотрит по сторонам в поисках того, у кого можно было бы стрельнуть сигарету. Сзади на ее плечи вдруг опускаются ладони, и даже не оглядываясь она точно знает, кто это: знает по запаху, знает по ощущению, возникшему в межреберье, по улыбке, автоматически тронувшей уголки губ.       — Что у вас тут такое? — Марина обнимает ее, соединяет руки на грудной клетке, опускает подбородок на плечо. Прижимается грудью к голой спине.       — Решаем, стоит ли сделать еще пару дублей без курток. У тебя есть сигареты? Ужасно хочу курить, а свой запас мы с Максом уже высадили.       Одна рука исчезает, чтобы через пару секунд вновь опуститься на грудь с зажатой между пальцами открытой пачкой. Женя наклоняет голову, зубами вытаскивает сигарету, тянется в карман за зажигалкой.       — Смотри-ка, а кэп у нас, оказывается, жадина-говядина, — Макс подходит спереди, легонько тыкает пальцем в голый Женин живот и подносит зажигалку.       — Угощайся, — из-за Жениной спины предлагает Марина.       Он тоже закуривает, задумчиво гладит пятерней лысину, смотрит наверх, в небо. В трех шагах от него режиссер с оператором переходят от препирательств к поиску решения: их голоса звучат тише, и уже не кажется, что они готовы вцепиться друг другу в глотки.       — Ты замерзнешь так, — теплые руки принимаются растирать Женины плечи, и по коже пробегает ворох мурашек.       — Эй, а как же я? — делает жалобное лицо Макс. — Я тоже замерзну!       — Возможно, — соглашается Марина. — Но ты не моя женщина, так что тебе придется справляться с этим самому.       Это «моя женщина» бьет под дых самым приятным из всех возможных способов. Женя глупо улыбается — ничего не может с собой поделать. Ей отчаянно хочется развернуться, прижать Марину к себе и поцеловать: прямо здесь, при всех, ни о чем не думая и ничего не стесняясь.       К ним подходит Леся, на ходу захлопывая «раскладушку» телефона и натягивая на замерзшую руку перчатку. Наклоняется, подбирает разбросанные на снегу куртки, бросает одну в Женю, другую в Макса.       — Немедленно оденьтесь, — это не просьба, а приказ. — Снимете опять перед самым спуском, ясно? И учтите: делать завтра прыжки полуголыми я вам не позволю.       Она глубоко вздыхает, качает головой.       — Схожу в ресторан, принесу вам горячего чаю. И наденьте куртки, вы оба, хватит играть в детский сад!       — Очевидно, клиент все-таки ответил на звонок, — усмехается Макс, провожая взглядом удаляющуюся Лесю и послушно надевая куртку.       — Точно, — откликается Женя, держа свою комом в правой руке. — Но это не решает вопрос белого тела на фоне белого снега.       — Пойду спрошу у творцов — может, они что-то придумали.       Они остаются вдвоем. Марина разворачивает Женю лицом к себе, отбирает куртку, набрасывает, закрывая спину и плечи, соединяет на груди. Она слишком близко, слишком теплая, и от нее слишком хорошо пахнет, и Женя не выдерживает — наклоняется вперед и оставляет на пухлых губах быстрый поцелуй.       — С ума сошла? — шепчет Марина, но в ее голосе не слышно ни капли недовольства. — Людей вокруг полно, вдруг кто увидит?       — Плевать, — еще один поцелуй, такой же короткий, он только раззадоривает, распаляет, и ни капли не успокаивает. — Знаешь, я тут подумала, что больше не хочу никаких ночных посиделок с друзьями. Хочу запереться с тобой в нашем домике и не выходить оттуда несколько дней.       — Даже так? — Марина одной рукой держит куртку у ворота, чтобы полы не расходились в стороны, а другой вдруг забирается под плотную ткань и обхватывает пальцами грудь.       Остается только надеяться, что Женина спина закрывает их от любопытных взглядов, потому что от этого прикосновения из горла автоматически вырывается тихий стон, а по позвоночнику пробегает горячая острая волна.       — И что же мы будем делать в нашем домике эти несколько дней? — шепчет Марина, медленно двигая пальцами ниже, касаясь обнаженной кожи живота.       — Лежать в постели под одним одеялом, — неуверенно бормочет Женя в ответ. — Целоваться без страха быть пойманными.       — И все? Ох, дорогая моя, у меня на этот счет есть несколько более интересных фантазий…       Женя тут же представляет себе все эти фантазии, и стремительно начинает краснеть. В голову лезет глупая мысль о том, что если она будет красной, то это решит проблему со съемками «белого на белом», но затем Маринины пальцы добираются до широкого пояса штанов, и все мысли о работе исчезают, словно их и не было.       — У тебя невероятное тело, — продолжает шептать Марина, прижавшись и опустив голову на Женино плечо. Со стороны они, вероятно, смотрятся просто обнимающимися для согрева, и, черт, Женя всей душой надеется, что именно так это и выглядит. — Ты сильная, но при этом такая мягкая, нежная, теплая. Я смотрела, как ты летишь со склона на своих лыжах, и у меня перехватывало дыхание, знаешь? Это так возбуждает — смотреть на тебя такую, а если вы действительно будете сниматься полуголые, боюсь даже представить, что со мной будет.       — Марина, — Женин голос срывается, она пытается сделать его предупреждающим, но вместо этого он становится жалобным. — Прекрати, прошу тебя. Я же не смогу работать.       — Почему же? Я слышала, что сексуальное возбуждение только помогает в активных видах спорта. Ты направляешь нереализованное желание, мышцы становятся более гибкими… Хотела бы я прямо сейчас посмотреть, как ты выгибаешься в моих руках, как твой великолепный живот покрывается капельками пота, как…       — Эй, кэп, хватит обниматься! Работать пора!       Женя отпрыгивает так резко, что едва не падает в сугроб. Она готова расцеловать Макса, броситься ему на шею и благодарить за спасение, но вместо этого нагибается, зачерпывает полные пригоршни снега, и обтирает вначале лицо, а затем — под внимательным и насмешливым взглядом Марины — всю верхнюю часть тела.       — Что вы решили? — спрашивает, поеживаясь от холода и отчаянно надеясь, что купание в снегу помогло согнать предательскую краску с лица и шеи.       — Решили, что ты наденешь красный бюстгальтер, я — красную майку без рукавов, ребята выставят максимально теплый свет, а на монтаже слегка подкрутят, чтобы кожа не сливалась с фоном.       — Отличная идея, — заявляет Марина, даже не пытаясь скрыть усмешку. — С удовольствием на это посмотрю.       На подготовку уходит еще час: они переодеваются, пьют принесенный Лесей горячий чай (чтобы все до последней капли выпили, сумасшедшие), смотрят, как на склоне колдуют со своей громоздкой аппаратурой осветители. Режиссер на пальцах пытается объяснить, какую картинку хочет увидеть, но Макс отмахивается: «На общем все равно детали не видны, а на крупных сделаем как скажешь».       Наконец, все готово к съемкам, и все вдруг начинают торопиться: солнце уходит, еще тридцать-сорок минут, и снимать станет невозможно. Режиссер кричит, Макс тянет Женю к подъемникам, и вскоре они снова оказываются на самом верху, но на этот раз — действительно полуголые.       — Кажется, мы зря волновались, — говорит Женя, проверяя крепления на лыжах. — Мы будем не белыми, а синими на этом чертовом фоне.       Макс смеется, дружески пихает ее в плечо.       — Давай бугор опробуем, — предлагает.       — Чтобы Леся нас внизу прибила к чертовой матери?       — Да ладно тебе! Сделаем грэбы, без выпендрежа, просто слегка покрасоваться.       Ей очень хочется согласиться, правда хочется, но это действительно может быть опасным: стоит упасть боком или рукой задеть острый кант лыж, и можно получить серьезную травму.       — Внимание, готовность пятнадцать секунд, — оживает в кармане давно забытый передатчик.       — Кэп, ну давай, — ухмыляется Макс. — Ты даже с флипов в прошлый сезон ни разу не падала, а грэб для тебя — вообще детские забавы.       Она вспоминает глаза Марины — темные, глубокие. Вспоминает ее горячий шепот.       — Черт с тобой, — кивает и протягивает кулак для ритуального удара. — Полетели.       И снова скорость, снова под ногами — бесконечная белоснежная лента, и лыжи закладывают ровные дуги, и голеностопы отзываются натяжением мышц. Женя летит по склону, присматривая лучшую траекторию по направлению к бугру, чувствует восторг, поднимающийся из груди к горлу, но привычно усмиряет его: знает, что на трассе нельзя поддаваться ощущению вседозволенности, нужно всегда помнить о том, что это все еще экстремальный спорт, и сохранять холодную голову.       Холодно, впрочем, не только голове: брызги снега бьют в спину, поясницу, бока. Они острые, эти брызги, колючие, но Женя все равно старательно поднимает за собой все новые и новые шлейфы, знает: на общих планах они будут смотреться так, словно это не снег, а белоснежные волны, пытающие настигнуть и догнать одинокого лыжника.       А вот и бугор — невысокий, но достаточно рельефный для исполнения трюка. Женя идеально ровно входит в поворот, взлетает в воздух, и там, на долю мгновения оказавшись будто в невесомости, скрещивает лыжи и, подняв левую руку вместе с палкой вверх, правой хватается за острый кант.       Все это занимает секунду, не больше, и вот она уже снова летит по склону, вычерчивает несколько резаных дуг, а ближе к подножию толкается с пяток, подпрыгивает, делает полный оборот в воздухе, и эффектно тормозит, поднимая кантами финальную волну снега.       Один, два, три… Она досчитывает до десяти, когда рядом таким же способом останавливается Макс. Он улыбается, лицо довольное, а кожа на бугрящихся мышцами руках — красная от мороза.       — Понторезка, — смеется он, подмигивая.       — Кто бы говорил, — подмигивает она в ответ.       А со стороны подъемников к ним уже бежит, размахивая руками, окончательно выведенная из себя Леся. ***       После ужина, на котором к их обычной компании присоединяется съемочная группа, Женя с Мариной уходят первыми. За их спинами Ромка все еще возбужденно рассказывает о том, как осваивал фрирайд, а Никита, перебивая через каждое предложение, хвастается поездкой на снегокатах с родителями, Яной и Кирой.       На улице давно стемнело, под ногами скрипит свежевыпавший снег, а фонари вдоль дорожек светят желто, тускловато, — как будто зажженные свечи, горящие в темном небе.       Подходя к домику, Женя думает о том, что не отказалась бы забраться под одеяло и посмотреть с Мариной какое-нибудь старое кино по телевизору. Они могли бы просто лежать, обниматься и дремать под «Один дома» или «Красотку» с Ричардом Гиром.       Да, они вполне могли бы, действительно.       Или нет?       Стоит им войти внутрь, как Женя обнаруживает, что ее толкают в грудь, пока спина не ударяется о дверь, и Маринины руки обвиваются вокруг ее шеи, а твердые нетерпеливые губы вжимаются в ее собственные. Жесткая ткань их курток сталкивается, трется, шуршит. Сейчас, в спортивных ботинках, без каблуков, Марина ощутимо ниже, и ей приходится стоять на цыпочках, чтобы продолжать поцелуй. Голодный, жадный поцелуй, намекающий на долгое томительное ожидание.       — Мариш, подожди, ты…       — Я не хочу больше ждать.       Она вжимается в Женю всем телом, стискивает шею, острым и твердым языком ласкает губы. И все это… Это слишком быстро, слишком сильно, слишком напористо.       — Подожди.       На этот раз Марина слушается и делает шаг назад, подняв вверх согнутые в локтях руки. Она тяжело дышит, рвано, щеки раскраснелись, а глаза полны темноты.       — Господи, как ты можешь быть такой смелой в спорте и такой…       У Жени холодеют ладони. Она стоит, прижавшись спиной к двери, и исподлобья смотрит на Марину. И нет, она совсем не уверена, что хочет услышать продолжение фразы.       Но Марина, похоже, и не собирается договаривать: она уходит в комнату, на ходу расстегивая и сбрасывая на пол куртку. Включает свет, чем-то гремит, затем, видимо, падает в кресло и закуривает.       Женя медлит. Медленно разувается, медленно и аккуратно вешает куртку на крючок, медленно сует руки в тесные карманы джинсов и медленно покачивается вперед-назад с носка на пятку и обратно.       — Ты так и будешь там стоять? Или снова сбежишь консультироваться с друзьями о наших отношениях?       Нельзя сказать, что такая мысль не приходила ей в голову. Но сейчас — она понимает — так делать нельзя, ни в коем случае нельзя, и, в конце концов, пора учиться самостоятельно разбираться в своих чувствах и желаниях, верно?       Сделав неуверенный шаг через порог, Женя видит: Марина действительно сидит в кресле у окна, нога на ногу, пальцы барабанят по подлокотнику. Ни вина, ни сигареты — только быстрый перестук, нервирующий и раздражающий.       — Ты злишься, — говорит Женя, неловко усаживаясь в кресло напротив.       — Серьезно? Ты заметила?       Это сарказм, — конечно, он, а еще это провокация: детская и сердитая, такие когда-то давно очень любила проделывать Лека, и Женя прекрасно научилась с ними справляться.       — Давай поговорим, — предлагает она мягко. — Объясни, на что ты злишься? Ты с самого начала знала, что у меня есть сложности в сексуальной жизни, и…       — Дело не в сексуальной жизни, — сердито перебивает Марина. — Дорогая моя, ты, похоже, не очень представляешь себе, как все это выглядит со стороны.       — Что именно?       — То, как ты себя ведешь. Сегодня на склоне ты пошла на поводу у Макса и рискнула сделать что-то, не предусмотренное заранее спланированной программой. А когда я спонтанно прижалась к тебе, стала целовать, ты испугалась и сдала назад.       Женя внимательно слушает, хмурится, силится понять.       — Ты не доверяешь мне, — продолжает Марина. — Или, во всяком случае, своим друзьям ты доверяешь гораздо больше.       — Это не так!       — Нет, это так, моя дорогая. Они не принимают тебя, пытаются переделать тебя, а ты по-прежнему веришь им. Они используют тебя, отталкивают, а ты снова веришь. Позволяешь себе рисковать рядом с ними, но не со мной. И я спрашиваю себя: зачем тогда все это?       В ее словах так много боли, так много обиды и разочарования, что Женя не выдерживает — бросается вперед, опускается на колени у Марининых ног, смотрит снизу вверх умоляющим взглядом.       — Не смей этого делать, — Марина злится еще сильнее. — Не смей смотреть на меня щенячьими глазами, потому что сейчас я хочу не этого, ясно? Я хочу ответов, я хочу понять, что происходит и как долго ты собираешься продолжать делать из меня идиотку?       — Я не пытаюсь сделать из тебя идиотку.       — Нет, пытаешься, и еще как! Ты говоришь, что любишь меня, и я верю, верю тебе абсолютно, но потом… Ты приглашаешь меня в эту поездку и забываешь рассказать, что с нами практически все время будет женщина, с которой ты едва не переспала, женщина, которая поедает тебя глазами при каждой возможности. Когда твои друзья поливают меня презрением, ты позволяешь им это делать, а когда я говорю, что устала и ухожу, ты даже не пытаешься меня остановить! Ты не просишь остаться, не уговариваешь, ты просто киваешь и уходишь к своим чертовым друзьям!       Она срывается на крик, и Женя отшатывается, не в силах выносить этого напора, этой ясно звучащей в каждом слова боли.       — Мариш, подожди, — просит она растерянно.       — Я же сказала, что не хочу больше ждать! Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю?       — Да. Я слушаю и пытаюсь понять, но пока у меня не очень-то получается.       Марина громко фыркает и отворачивается лицом к окну.       — Сходи посоветуйся со своими друзьями, — бросает она сквозь зубы. — Ты ведь так делаешь, когда чего-то не понимаешь? Идешь к ним, и они объясняют, в чем тут дело.       Это обидно и неприятно, но в целом справедливо. Женя поднимается на ноги, подходит к кровати, роется в карманах валяющегося поверх покрывала халата.       — Если ты ищешь сигареты, то они в сумке, — глухо говорит Марина. — И если не сложно, налей мне воды, пожалуйста.       Они словно делают паузу в ссоре, и Женя заполняет ее тем, что роется в сумке, приносит бутылку с водой, закуривает, снова рухнув в кресло, смотрит, как Марина пьет тяжелыми глотками, высоко запрокинув голову, как выдыхает, оторвавшись наконец от опустошенной бутылки.       — Хочешь, чтобы я объяснила, почему не стала тебя останавливать? — спрашивает Женя.       — Да, хочу.       Легко сказать… Женя снова делает паузу, вертит пальцами пуговицу на рубашке, лихорадочно думает. Не то чтобы она не знала ответа — черт, конечно, она его знает, но произнести его вслух, — не сделает ли это только хуже? Не заденет ли Марину еще сильнее?       — Хорошо, — решается она. — Я объясню. Я не стала тебя останавливать, потому что для меня было важно, чтобы ты осталась сама. Если бы я просила тебя остаться и ты пошла мне навстречу, это значило бы снова жить как на бочке с порохом, не зная, когда рванет, но понимая, что однажды это все равно случится. Я достаточно наигралась в это с Ленкой, Мариш, и я просто больше не хочу.       — То есть если бы я уехала, ты бы просто приняла это?       Женя с шумом втягивает в себя воздух.       — Это не было бы просто. Мне было бы… Мне было больно, очень, и если бы ты уехала, не могу представить, что бы я почувствовала. Пойми, для меня сейчас очень важно быть уверенной, знать точно, что ты со мной, что это не игра в догонялки, не ошибка, которую рано или поздно придется исправлять. Ты хочешь от меня спонтанности? Хорошо, ладно, но… Это не то, чего хочу я, понимаешь?       Она боится взглянуть в глаза, боится поймать Маринин взгляд, боится того, что может прочитать в этом взгляде. Прямо сейчас она чувствует себя отчаянно уязвимой, открытой нараспашку, как будто кожи на теле нет вовсе, и вся она — обнаженная рваная рана.       «Поздравляю, мелкая, — как назло, именно в этот момент полувоспоминание-полуфантазия вновь оживает в ее голове. — Наверное, впервые в жизни ты честно сказала другому, чего хочешь на самом деле»       — Нет, я не сказала, — быстро произносит Женя вслух.       — Что не сказала? — переспрашивает Марина.       — Не сказала, чего хочу. Сказала, чего не… Чего не хочу. Но что мне нужно, не сказала.       Губы сухие и ломкие, и Женя облизывает их нервным движением, прикусывает нижнюю и снова облизывает, оттягивая дальнейшее. Она слышит тяжелое дыхание Марины, чувствует ее злость, ее обиду, ее разочарование, и продолжает, продолжает, черт побери, ощущать себя открытой нараспашку.       — И что же тебе нужно? — слышит она глухое. — Чего ты хочешь, моя дорогая?       Глаза зажмуриваются, в горле застревает ком, и вдруг вместо того, чтобы привычно проглотить его, затолкать в себя, отправить в багаж к стеклянному человечку, чтобы тот распаковал этот ком позже, ночью, Женя вдруг выталкивает его наружу, выталкивает вместе со словами:       — Я хочу уверенности и предсказуемости. Мне нужно знать, что завтра ты все еще будешь рядом, и послезавтра тоже. И не потому, что я уговорила или заставила тебя, а потому что ты сама этого хочешь.       — Боже, милая моя…       Мелькнувшая тень, быстрые шаги, и Марина опускается на Женины колени, обнимает за шею, трется щекой о щеку. Целует хаотично: лоб, подбородок, линию челюсти. Шепчет сбивчиво:       — Прости, прости меня, я дура, просто дура. Как я могла не догадаться? Я должна была понять, сама должна была… Прости, прости меня.       Она теплая и мягкая, ее волосы и свитер пахнут холодными весенними ландышами, а губы — мятой и брызгающимися пузырьками шампанского. Изгиб ее шеи на вкус как соленая карамель, с россыпью родинок, стекающих вниз по ключицам.       — Все хорошо, — тихо произносит Женя, успокаивающе поглаживая напряженную спину сквозь вязку свитера. — Правда, тебе не нужно извиняться. Я действительно совершила много ошибок, и отсутствие опыта в отношениях совсем меня не оправдывает.       Молчание Марины заставляет ее продолжить.       — Когда я позвала Леру с семьей поехать с нами, то даже представить не могла, что ты будешь ревновать, потому что в моей картине мира этой возможности вообще нет, ее не существует. И к друзьям после прошлой ссоры я пошла только потому, что не понимала, как быть, как правильно поступить, чтобы не обидеть тебя еще сильнее. Ты сказала тогда, что не веришь мне, а я… Я не понимаю, как можно мне не верить? Это тоже за пределами моего мира, моего понимания.       Женя вздыхает, договорив, и ощущает укол сожаления в груди. Задается вопросом: что было бы, будь она нормальной, обычной? Такой же, как остальные? Возможно, тогда она смогла бы дать Марине больше, дать ей спонтанность, полет, порыв.       — Ты боролась за Лену? — спрашивает Марина, двигаясь, чтобы удобнее устроиться на Жениных бедрах, в кольце ее рук.       — Нет. Думаю, нет. Я никогда не считала, что достойна ее, и поэтому просто принимала все, что она могла мне дать. Честно говоря, я вообще не понимаю, что означает «бороться за кого-то»: дарить цветы, писать стихи, приковать наручниками к батарее?       Марина смеется, щекочет дыханием Женину шею.       — Приковать наручниками — неплохая фантазия, — от низких интонаций ее голоса мурашки пробегают по позвоночнику. — Но я имела в виду скорее попросить остаться.       — Нет, — Женя качает головой. — Я никогда не просила ее остаться. Какой в этом смысл? Если человек уходит, это значит, что он хочет уйти, и кто я такая, чтобы его останавливать?       — Ты упускаешь важный нюанс. Тот, кто уходит, возможно, делает это не просто так, а ждет подтверждения своей нужности, своей значимости.       Это нечто новое, и Женя задумывается, прикрыв глаза. Она привыкла думать по-другому, мыслить по-другому, и эта новая идея с трудом пробирается в ее сознание, вертится там, пытаясь притереться к разъемам, отполированным до блеска за годы ощущения себя недостойной.       Но что, если это действительно так? Могла ли Ленка уходить к другим лишь потому что хотела, чтобы ее попросили остаться? Могла ли она чувствовать, что не нужна и подсознательно искать возможность ощутить свою значимость? Значимость для нее, для Жени.       Да, могла. Конечно, могла.       — Ты не веришь, что нужна мне? — спрашивает Женя, склонив голову, чтобы смотреть притихшей Марине в глаза — темные, влажные, с маленькими коричневыми крапинками вокруг зрачков.       — Верю, — в ее взгляде уязвимость и неуверенность. — Но мне все время кажется, что рано или поздно друзья убедят тебя в том, что без меня тебе будет лучше. И ты поверишь им, и уйдешь, и ничего не останется.       Господи, это почти смешно: слышать зеркальное отражение собственных мыслей, и понимать, что не только она, Женя, постоянно тонет в бессилии и тревоге, но и Марина, кажется, тоже. Это почти больно: осознавать хрупкость родившихся отношений, понимать, что одно неосторожное движение, одно неосторожное слово, и все может просто рассыпаться на сотни звенящих осколков.       — Ты первая, к кому я чувствую все это, — с усилием шепчет Марина, опуская ладонь на Женину щеку. — Ни один мужчина никогда не вызывал во мне таких чувств. Не знаю: возможно, я всегда была лесбиянкой и просто не знала об этом, или же… Или это просто ты, и поэтому все так остро, так по-настоящему, и так жутко пугает.       Женя поворачивает голову и целует ее ладонь.       — Я люблю тебя, — говорит то единственное, что сейчас можно и нужно сказать. — Я люблю тебя больше всего на свете.       Они смотрят друг на друга: беспомощные и уязвимые, одна — раненая и неуверенная, другая — потерянная и ранимая.       — Покажи мне, — просит Марина беззвучно. — Покажи, как ты меня любишь.       И Женя прижимает ее к себе, и сплетает пальцы, и тихо, едва различимо касается губ.       А потом все происходит очень быстро, и вместе с тем — растянуто по времени, растянуто глубоко, донельзя, до призрачной боли в мышцах, до сорванного дыхания, до острых уколов в плечах и лопатках, под впившимися в кожу ногтями.       Их поцелуй — звенящая нежность, их шепот — беспомощность и бухающее в груди сердце. Их прикосновения друг к другу — как воспаленная сладость, очерчивающая кончиками пальцев каждый изгиб, каждую тонкую линию кожи.       Мгновение, равное перехваченному вдоху, — и они оказываются на полу, где-то между креслами и кроватью, не в силах оторваться друг от друга, не в силах разомкнуть руки и губы. И пускай ворс ковра обжигает запястья, пускай деревянный пол скрипит от неловких и странных движений, пусть по позвоночнику то и дело пробегает покалывающий холод, — пускай! Пока на губах растекаются невесомые поцелуи, пока пальцы ног поджимаются от нарастающей в груди хрупкости, пока дыхание смешивается с солеными капельками пота, — все остальное попросту исчезает, растворяется где-то вдалеке, тает крупными потеками на потрескивающем от налетающего ветра промерзшем стекле.       Брюки, рубашки, свитер, белье — все это разбросано по комнате, хаотично и беспорядочно, и Женя, не отрываясь от поцелуя, тянется к постели, сжимает в кулак край одеяла, стаскивает его на пол и одним толчком укладывает Марину поверх белоснежной ткани с глупым цветочным рисунком, едва различимым сейчас, в темноте.       Это красиво. Господи, как это красиво — Марина, лежащая на животе, линия ее позвоночника, торчащие лопатки, упирающийся в сомкнутые ладони лоб. И длинные волосы, каскадом рассыпанные по плечам и спине, волосы, которые Женя аккуратно, очень осторожно убирает в сторону, лаская пальцами открывающуюся под ними нежную кожу.       Она перебрасывает ногу и садится верхом, где-то между поясницей и ягодицами, и Марина стонет, ощутив на себе ее вес, а через мгновение, когда Женя наклоняется вперед и прижимается грудью к спине, она стонет еще глубже, еще тяжелее.       «Я люблю тебя» — и губы оставляют сухие поцелуи на плечах, на лопатках, в подмышечных впадинах, на двигающихся от тяжелого дыхания боках.       «Я люблю тебя» — и пальцы зарываются в волосы, массируют затылок, царапают шейные позвонки.       «Я люблю тебя» — и язык быстрыми движениями проходит по позвоночнику сверху вниз, а ноги непроизвольно стискивают напряженные от желания бедра.       Женя снова поднимается выше по вытянутому в струну телу, упирается ладонями в одеяло, прижимается грудью к спине и медленно движется вниз, ощущая, как напряженные соски трутся о натянутую кожу, как под губами и языком то и дело проходят легкие спазмы, как стиснутые коленями бедра подаются вверх, пытаясь получить больше прикосновений, больше давления.       Она понятия не имеет, что делает и к чему все это ведет, но впервые в жизни ей все равно. Под ее губами и руками — сама любовь, сама нежность, и этого достаточно, этого более чем достаточно.       — Раздвинь ноги, — просит, дойдя своими медленными поцелуями до ямок над ягодицами. И помогает руками, поглаживая внутреннюю сторону бедер, растирая пальцами выступившие на коже капли пота.       Поворачивает голову, трется щекой о полукружия, удерживает, когда Марина пытается перевернуться на спину.       «Я люблю тебя» — проводит языком длинную линию снизу вверх, собирая в себя каждый оттенок запаха, вкуса, каждый вырвавшийся из легких стон.       «Я люблю тебя» — ложится на живот между раздвинутых ног, накрывает ягодицы ладонями, зарывается лицом.       «Я люблю тебя» — нащупывает губами наполненную влажность.       «Я люблю тебя» — ласкает тяжелыми сильными движениями, не давая шевелить бедрами, не позволяя вырваться из крепкой и настойчивой хватки.       Марина стонет, кричит, ноги согнуты в коленях и ступни в теплых носках ударяются о Женины лопатки, все тело подается навстречу глубоким бесстыжим ласкам, изгибается поясница, ткань одеяла натягивается, сжатая где-то наверху в крепкую хватку кулаков.       И все это — звуки, ощущения, запах, все это — влага на губах и подбородке, хриплые стоны, напряженные мышцы, покрытая потом кожа, и даже боль в неловко изогнутой шее, даже выпавшая из прически и щекочущая плечо прядь волос, — все это любовь, медленная, глубокая, растягивающая грудную клетку, туманящая сознание, лишающая остатков сил любовь.       — Женька! О господи, Женька!       И судороги, и влажность, и длинный мазок языком снизу вверх, и дрожь по рухнувшему поверх одеяла телу, и щека, касающаяся бархата ягодицы, и руки — одна опустившаяся вниз, а вторая поднявшаяся вверх, и встретившиеся и сплетенные между собой пальцы.       — Я люблю тебя, — открыто и обнаженно.       — Я люблю тебя, — обессилено и глубоко.       И тишина. И успокоенно бьющееся сердце.